По ту сторону.

      У каждого из нас есть свои секреты.       Каждый скрывает их по своим причинам.       Каждый чего-то боится.       И я точно такой же.       В детстве я не осознавал своей странности. Меня забавляло наблюдать за зеркалами. Мои родители считали, что, раз ребёнок чем-то занят и смеётся, играясь сам с собой, то волноваться не о чем.       Когда я подрос, мне было около семи, я впервые столкнулся с непониманием. На такой логичный для меня вопрос люди отвечали удивлёнными взглядами. Некоторые жалели меня, думая, что я отстаю в развитии. Несколько человек даже советовали моим родителям обратиться к врачу.       «А кого ты видишь в зеркале?»       К четырнадцати я перестал задавать такие вопросы, пусть и успел прослыть странным среди одноклассников. Родители записали меня к психотерапевту, послушав совета своих друзей. Врач, пожилой мужчина с забавной треугольной бородой и сильным неизвестным мне акцентом, постоянно донимал меня одними и теми же вопросами, чем только раздражал мою и так нестабильную из-за пубертатного периода психику.       «Когда это началось? Кого ты там видишь? Он разговаривает с тобой?»       К шестнадцати я был награждён статусом больного и диагнозом «шизофрения». Я считал себя здоровым, как и все больные. Я не мог даже допустить мысли, что Он ненастоящий.       Мне было семнадцать, когда родители решили, что мне было бы полезно сменить обстановку. Они оба выглядели уставшими каждый раз, как разговаривали со мной. Моя старшая сестра на тот момент уже переехала к своему парню и оканчивала престижный университет. Я видел с какой гордостью они смотрят на неё и прекрасно их понимал. Она всегда была красивой, умной, послушной и абсолютно нормальной. Я таким не был. Я всегда был бракованным.       В тот момент мне захотелось доказать им, что я способен на большее. Я смог выбить себе место в колледже в другой стране. Мне было всё равно, что это заведение специализировалось на изобразительном искусстве, в котором я мало что смыслил, да и языка я не знал. Мои фотографии улиц Бангкока получили хорошие рецензии от приёмной комиссии, и я получил там место на специальность, посвящённую искусству фотографии. Тогда же я начал учить корейский.       Я видел облегчение в лицах родителей, когда они узнали, что я поступил, но сам такового не испытал. Меня радовала только одна мысль: я, наконец, покину это место. Мой дом стал моей тюрьмой после получения мной диагноза. Врач сказал, что мне нужно будет посещать психотерапевта там, но даже это меня не огорчило. Я смог доказать себе, что не настолько бесполезен, как мне казалось.       В последний день дома я сидел на своей кровати перед сном дольше обычного. Мой взгляд неустанно попадал на прикрытое старой простыней зеркало у стены. Я не смотрел в него несколько лет, слушаясь врача и родителей. Это не было на меня похоже, но я и сам начал верить в то, что я болен. Самую малость.       Вместе с простыней в воздух взметнулось густое облако пыли. На мгновение она повисла в воздухе, светясь изнутри от лампочек гирлянды и пары нейлоновых вывесок на стенах. Когда пыль осела, я с горьким выдохом уставился на всё ту же картину. Она никогда не менялась. В зеркале, будто на картине, была просторная комната с высоким потолком, обычно освещённая торшером на тонкой ножке, стоящим у окна. Не моя комната. Я знал всё в ней. Знал, как она выглядит днём. Знал, как она менялась с годами. Знал того, кто в ней живёт.       Точнее, жил.       На полу и вещах, обёрнутых плотной плёнкой, лежал слой пыли, лампа была выключена, в свете луны можно было рассмотреть, что в ней даже нет лампочки. Отсюда не было видно двери, но я был уверен, что она закрыта, может даже на ключ.       С самого детства я видел её вместо своего отражения. Я всегда считал, что это абсолютно нормально, что все видят её в зеркале. Когда я был маленьким, мне нравилось наблюдать за мальчиком по ту сторону. Он был явно меня старше, но всё равно часто садился перед своим зеркалом и писал на нём что-то маркером. Я не мог понять, что он пишет, да и сейчас не смог бы: он писал на китайском. Когда он понял, что я не знаю его языка, он стал общаться со мной жестами. Это было понятнее, пусть мы и не могли представиться друг другу. Про себя я всегда звал его братом.       Иногда я пытался привлечь его внимание стуком по зеркалу. Тогда я впервые понял, что, пусть звук передать и невозможно, но вибрации слышны по ту сторону. Мы даже придумали свой код: два стука, один, ещё два, три быстрых. Для нас это было что-то типа приветствия.       Мы ничего друг о друге не знали, но встречались каждый раз, как заходили к себе в комнаты. Когда мне было около пятнадцати, я даже застукал его с девушкой. Помню, я тогда так смутился, что завесил зеркало и не подходил к нему ещё день.       Чем старше я становился, тем меньше мы общались. В конце концов, наше общение стало ограничиваться кивками при встрече. Он стал всё чаще отворачивать своё зеркало к стене. Иногда он оставлял на ней послания на английском. Но в то время мне было уже всё равно: я проходил курс лечения, где мне ежедневно вдалбливали, что всё это лишь галлюцинации, глюки моего мозга. И я стал им верить.       «У меня завтра важный тест. Не хочу отвлекаться».       Прошло ещё немного времени, и я стал замечать утренние послания на зеркале. Он писал их таким образом, чтобы я мог прочитать. «Эй, ты в порядке? Выглядишь уставшим» — Я только и смог ответить, что всё в порядке, с трудом выводя буквы зеркально. «Тебе стоит прочитать «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», это потрясающе» — я нашёл эту книгу в школьной библиотеке и проглотил за пару дней, после чего написал что-то типа «клёво, спасибо». «Что с тобой?» — написал он однажды после того, как застал мою ссору с родителями, когда я не хотел пить свои таблетки. Меня тогда накрыла жутчайшая истерика, за которой он тихо наблюдал из зеркала. В тот раз я не ответил, и на следующий день надписи уже не было. «Я хочу с тобой встретиться. Это возможно?» — это стало последней его надписью. В тот день я решил, что мои галлюцинации могут стать опасными и закрыл зеркало.       И тогда, на границе новой жизни, стоя перед зеркалом, источником всех моих проблем, я разозлился. На того парня, на своих родителей, на свой больной мозг. Одного сильного удара хватило, чтобы осколки разлетелись по полу. Едва первая трещина прошла по стеклянной глади, картинка потухла. В каждом осколке теперь было лишь что-то вроде тёмно-серого тумана — того, что я всегда видел в любых других зеркалах.       Родителям я сказал, что это мой сигнал к началу новой жизни, что я больше не хочу видеть здесь это зеркало. Не знаю, поверили они мне или нет, но, по крайней мере, ничего не сказали. Убрав осколки, я лёг спать. Мне приснилась та комната.       Через несколько дней я уже раскладывал вещи в общежитии колледжа. В комнате я жил с другими первокурсниками, двумя парнями с другой специальности. Они оба явно были помешанными художниками: над их кроватями висели десятки набросков в разных стилях. Над своей я смог повесить лишь пару полароидных снимков, сделанных уже здесь на новую камеру. Не то, чтобы я хотел вывешивать их на общее обозрение, просто чувствовал, что должен обозначить свою территорию.       Происходящее казалось сном. Мне не верилось, что я правда здесь. Предстоящие занятия представлялись каким-то особым, волнующим событием. Но я однозначно был рад. Казалось, что теперь всё будет хорошо. Пусть зеркало на внутренней стене шкафа и оставалось заполненным мрачным туманом.       Занятия оказались трудней, чем я думал. Возможно, то, что говорил преподаватель, и не было таким сложным, но я с трудом его понимал — мой корейский был ещё слаб. Курсы по изучению языка начались в тот же день, так что я знал, что вскоре сравняюсь с остальными.       Так и произошло: буквально через несколько месяцев я успешно ответил преподавателю на истории искусства, и был счастлив от этого. Домашние задания были интересными, особенно практические, скучать здесь не приходилось. Пусть я и не особо общался с другими студентами, но одиночества не чувствовалось.       Спустя три с половиной месяца с начала учёбы мне позвонил мой старый психотерапевт. Я надеялся, что этого не произойдёт, но он сообщил, что в моём колледже есть свой врач, к которому он меня записал. Он даже переслал мои справки и прочее. Я был расстроен. Очень хотелось оставить болезнь позади, но она преследовала меня от Бангкока до Сеула, словно хищник преследует свою жертву. Первый сеанс был назначен на среду, девятнадцатого декабря. У меня оставалось три дня до конца спокойной жизни, но тогда я ещё этого не знал.       Кабинет врача находился в дальней части здания факультета, на самом верхнем этаже. Серебристая табличка гласила «Ван Кайе, психолог». В тот момент я почувствовал некое облегчение: мысль о том, что это не психотерапевт, помогла успокоить моё трепещущее от волнения сердце.       Сам кабинет не был похож на то, что я видел прежде. В Тайване я приходил в кристально белую комнату с таким же белым столом и двумя стульями по обе стороны. Там не было практически ничего и веяло такой педантичностью, что даже тошнило. Здесь же было солнечно, повсюду стояли разные деревянные фигурки, стол, стулья и кушетка у стены были сделаны из дерева, а сидушки ещё и обиты какой-то тканью, похожей на тонкую потёртую кожу. В воздухе летала пыль, серебрящаяся в лучах заходящего солнца. Психолог стоял у открытого окна спиной ко мне, держа в руках толстую папку. Я мог бы поклясться, что это моё дело. Но стоило мне открыть рот, чтобы поздороваться, мужчина обернулся, и все мои слова застряли в глотке.       Это был Он.       Я не стал ждать его реакцию, просто выбежал из кабинета, захлопнув за собой дверь. Следующую неделю я не мог думать ни о чём, кроме этого психолога. Мне удалось немного узнать о нём: многие студенты, ходящие к нему, называли его Джексоном, ему было всего 24, и в этом колледже он проходил медицинскую практику. Психолог практически не выходил из своего кабинета, так что я был уверен, что мы не встретимся в коридоре или столовой.       Мне было страшно. Я не понимал, что происходит. Это просто не могло быть правдой. Мои галлюцинации не смогли бы так явно передать внешность незнакомого мне человека. И пусть подсознание способно выдавать образы увиденных ранее людей, это всё равно не звучало правдоподобно. Я просто никак не мог его увидеть, особенно в детстве: по словам других студентов, он приехал из Гонконга.       В следующую среду я получил сообщение от старого врача. Он сообщил, что Ван ждёт меня в его кабинете. Судя по тому, что про мой побег сказано не было, он ничего не знал. Я не рискнул рассказать ему о произошедшем, поэтому уверил, что сейчас же поднимусь к психологу.       Дорога на шестой этаж была слишком быстрой. Коридор до его кабинета был слишком коротким. Я просто не мог заставить себя постучать в эту дверь, более того, я даже не понимал, стоит ли мне это делать. И в итоге она распахнулась передо мной сама. — Конпимук Бура… Бхука… Бху… — пока он пытался прочитать моё имя по бумажке, я мог его немного рассмотреть. Он был едва выше меня, но намного шире: под рубашкой были видны мышцы рук. Его лицо практически не изменилось: всё такие же тёмные раскосые глаза, довольно широкий нос и приветливая улыбка. — Бхувакуль, — буркнул я, опуская глаза в тот момент, когда он оторвался от бумажки, и чувствуя, как еле слышно дрожат руки. От волнения, страха или нервов? — Именно. Добро пожаловать. — Он улыбнулся, пропуская меня в кабинет.       Я не знал, куда деться под его взглядом. Я видел его столько раз, что знал все его эмоции по одному только прищуру. И он явно узнал меня. — Мне всегда было интересно, как тебя зовут. — Ван сел на подоконник и указал мне рукой на кушетку. Его, кажется, нисколько не удивляло происходящее. — Не удивлён, что ты так и не назвал мне своё имя. Оно слишком трудное, даже для меня.       Пусть он и улыбался, мне было не по себе. Я сел, куда он показал, и нервно сглотнул. Это просто не могло быть правдой. — Можешь звать меня Джексоном, как и остальные. Хотя я пытался написать своё имя тогда, на зеркале. Это было… — Хватит. — У меня не было сил это слушать. Я всю жизнь вбивал себе в голову, что это всё ненастоящее, а он так легко говорит обо всём. — Прекрати.       Ван нахмурился — я видел это краем глаза — и снова взял в руки моё дело. На какое-то время в комнате воцарилась тишина, был слышен лишь негромкий шелест страниц. — Ты мне не веришь. — Это не было вопросом, но я всё равно кивнул. — Ты считаешь, что ты болен.       Я не отреагировал, только прикусил губу изнутри: мне всё ещё было страшно, а теперь добавилась какая-то тошнота, было практически нечем дышать. Отчего-то хотелось плакать. Кажется, в большей степени от жалости к себе. — Скажи, что ты видишь в зеркалах?       Я чуть не скривился, настолько его тон был похож на моего психотерапевта. — Ничего. — "Ничего" не существует. Даже пустота чем-то заполнена: темнотой, тишиной. Видеть «ничего» невозможно. Повторюсь, что ты видишь в зеркалах?       Я удивлённо поднял голову. Его ответ не был похож на то, что я слышал раньше. Джексон смотрел мне в глаза, и это смущало. — Я… Я не знаю. Это похоже на туман вечером. Что-то серое, расплывчатое.       Он кивнул и немного наклонил голову. — Хорошо. А что ты видишь в зеркале в своей комнате?       Я сглотнул, нервно теребя пальцами край рубашки. — Я вижу… Видел комнату. Не свою комнату. — И? — психолог улыбнулся, ожидая моего ответа. — Тебя.       Он, наконец, положил папку на стол и расслабленно опустился на один из стульев напротив кушетки. — Хорошо. — Ван облокотился на свои колени, так что расстояние между нами заметно сократилось. Я чувствовал себя неуютно от этого, так и хотелось сказать что-то типа «психолог вы так себе». — И ты всё ещё считаешь, что я твоя галлюцинация? Что у тебя шизофрения?       Я молчал. Я просто не знал, что ответить. Думалось с трудом, в голове просто не укладывалось всё происходящее. С нашей первой встречи туман в моём мозгу всё сгущался, и никак не хотел рассеиваться. Я понятия не имел, что я думаю по этому поводу. — А я всегда знал, что ты настоящий.       На этом наша встреча окончилась: он просто сказал, что ждёт меня у себя в следующую среду.       Уже в субботу я заметил новую особенность своего и без того ни капли не нормального состояния. Кроме того, что я не мог ни на чём сосредоточиться и не соображал ни на занятиях, ни вне их, появились ещё и странные сны. В них я снова сидел перед своим старым зеркалом, а напротив, по ту сторону, сидел Джексон, взрослый, такой, какого я видел пару дней назад. Он просто смотрел на меня, а потом приложил руку к зеркалу с той стороны. Мне было очень страшно повторить его жест, поэтому я просто сидел и смотрел на него. В какой-то момент страх и непонятное волнение достигали пика, и тогда я обычно просыпался.       Я чувствовал себя ещё более больным, чем раньше. Я и так считал себя ненормальным до этого, а теперь оказался ещё и физически слабым, не в состоянии понять, что происходит вокруг.       Время новой встречи неумолимо приближалось, и ничего не могло помочь мне успокоиться. Ни музыка в наушниках, ни прогулки по городу с камерой. Все новые фото казались серыми, пустыми, не имеющими никакого смысла. Они были точно такими же, как окружающие меня зеркала.       В понедельник нам объявили о конкурсе фотографий. Победитель награждался денежной премией и отдыхом на каком-то курорте здесь же, в Корее. Название того места я запомнить так и не смог. Не скажу, что мне очень хотелось победить, но это было возможностью сосредоточиться на чём-то кроме Джексона.       Его лицо не выходило у меня из головы. Его голос был совсем не таким, как я представлял. В моей голове он звучал звонко, сильно, но на деле оказался немного хриплым. И это, к моему удивлению, идеально подходило ему. Я прокручивал нашу встречу в голове постоянно, и, кажется, мог бы воспроизвести её полностью без единой запинки. И это раздражало.       То, что должно было стать моей новой жизнью, стало моим личным адом.