По ту сторону.

      Конкурс всё же смог ненадолго меня отвлечь. Нам дали более-менее свободную тему: показать свою любовь к жизни в одном фото. Но на деле всё оказалось намного труднее. Я и представить себе не мог, какое фото может подойти. Я фотографировал детей, играющих в парке, парочки, воркующие в кафе, природу, восходы и закаты, но всё было слишком сухим и бесчувственным.       Сроки сдачи были уже близки, нам дали всего неделю, и я почему-то нервничал. Не то, чтобы я так хотел съездить на курорт, мне просто хотелось выделиться, хоть что-то сделать в своей жизни. Войти в историю, в каком-то роде.       Но на самом деле, я так и не перестал думать о Джексоне. Утром среды я и вовсе перестал думать о фото: голову заполнил он. Я и сам не знал, почему так много о нём думаю. Я всё ещё не мог поверить, что всё это происходит на самом деле.       Ван ждал меня, сидя в своём кресле за столом. Он приветливо кивнул мне, когда я сел на кушетку и положил рядом рюкзак с вещами — я просто не успел забежать в общежитие, чтобы оставить его там. — Как дела?       Я хмуро уставился на психолога. Мне не нужна была его дружелюбность, мне нужны были ответы. — Как это возможно? — я видел, как он на мгновение нахмурился, но сразу же вернул на лицо улыбку. — Ты о зеркалах? — Я промолчал, как бы намекая, что больше мне спрашивать не о чем. — Ладно. Как я понимаю, это тебя интересует больше всего. Но я не смогу тебе помочь. — Почему? Разве тебе самому не интересно? — надо же, это была самая длинная сказанная мной фраза. — Интересно, и давно уже. Но ответа нет. — Он встал с кресла и потянулся. — Ни в психологии, ни во всяких мистических штуках. Я долго и много искал. — Ничего? — Ничего.       Мы замолчали. Я смотрел, как он подходит к окну и отвешивает шторы. Комната наполнилась оранжевым предзакатным светом, и в воздухе снова повисла густая пыль. Джексон стоял ко мне спиной, отчего его силуэт казался чёрным на фоне яркого неба. Во мне уже выработалась привычка фотографировать всё, что кажется хоть немного красивым, и я привычным движением достал камеру — сегодня это снова был полароид.       Негромкий щелчок затвора, шорох фотографии, сотрясаемой в воздухе. Ван не обернулся, чему я был рад. Мне не хотелось показывать ему фото. Да я и сам не спешил смотреть на него, а сразу засунул между страниц одного из учебников. — Я хотел найти тебя.       Я поднял голову на его голос, но он так и не повернулся и продолжил говорить, смотря в окно: — Но я не представлял, с чего начать. Когда ты завесил зеркало, мне было обидно. Сначала я думал, что сам сделал что-то не так. Но потом понял, что просто никогда не был тебе интересен.       Он замолчал на мгновение, слабо качнул головой и снова заговорил: — Да и не должен был, ведь так? Мы были вынуждены общаться. Только мы понимали проблему друг друга. — А что ты видел до меня? — внезапно спросил я. Эта мысль пришла неожиданно, и я сам не ожидал, что скажу это вслух.       Джексон не отвечал, и мне стало немного неловко. «Может, не стоило этого говорить?» — Себя. Я видел то же, что и остальные.       Больше он не сказал ни слова. Спустя пару минут тишины я пробормотал что-то про домашнюю работу и ушёл, оставив его стоять в одиночестве наедине с багровым закатом.       Я чувствовал свою вину. Это было абсолютно бессмысленно и предельно глупо, ведь я не мог ничего с этим поделать, но понимание того, что до моего рождения Джексон был нормальным, заставляло сердце стыдливо сжиматься. Мне казалось, что я будто должен ему что-то.       В четверг нам объявили, что завтра все должны принести свои фото для конкурса. Это снова выбило меня из колеи, ни одно из моих фото не подходило. Во время занятий я только и делал, что ломал голову то над своими чувствами, то над конкурсом.       Вечером я снова отправился гулять по городу, сходил в парк, посидел в нескольких кафе, даже зашёл на площадку скейтеров, но так и не смог словить ни одного кадра. Уже позже, сидя в комнате, я развесил над кроватью все сделанные за это время фото и долго сидел напротив, критично их рассматривая. Ни один из них не вызывал у меня никаких эмоций, я даже с трудом мог вспомнить, когда или зачем я сделал тот или иной снимок. В расстройстве я рухнул на кровать, из-за чего мой рюкзак на мгновение подскочил над матрасом и рухнул на пол, а его содержимое рассыпалось по полу. Я решил, что это хорошая причина отвлечься от фото хоть ненадолго, и присел на пол, чтобы всё собрать. Среди учебников, тетрадей и всяких писательских принадлежностей лежала небольшая белая карточка. Я слишком часто видел полароидные снимки, чтобы не понять, что это. Только вот я был уверен, что все мои фото уже висят на стене. Однако всё же было одно, про которое я забыл, наверное, потому что пытался в целом не думать про тот вечер, — фото из кабинета Джексона.       Всё помещение было залито оранжевым светом, на фоне которого ярким пятном выделялся силуэт мужчины. На фото были видны пару отблесков солнца на открытом окне, пыль в воздухе слабо подсвечивалась, линия горизонта была идеальна.       Это было оно — фото для конкурса, однозначно. Хотя бы потому, что оно было единственным достойным внимания. Я был рад, что на снимке не было понятно, кто этот человек, смотрящий в окно. Не хотелось лишних вопросов.       В ту ночь мне не спалось. Я то неожиданно просыпался без причины, то проваливался в сон, в котором меня преследовали то зеркала, не имеющие отражения, то Джексон, ждущий, пока я прислоню свою ладонь по эту сторону стекла. Мне все ещё было страшно это делать, и я в очередной раз просыпался. В итоге я очнулся полностью выжатым, не в состоянии понимать, что происходит. Это даже сыграло мне на руку: преподаватель посчитал, что я так вымотан из-за конкурса и не стал расспрашивать про фото. Всё, что я ему сказал, это: — Нужно ценить момент и находить в нём счастье.       Или «смысл», я не помню, что именно сказал тогда. Но учитель удовлетворённо кивнул, не отрывая взгляда от фотографии, и отправил меня на следующее занятие.       Едва вернувшись в общежитие, я упал на кровать и уснул.       На этот раз мой сон сквозил отчаянием. Я не был уверен, моё оно, или Джексона, сидящего по ту сторону зеркала, но он точно выглядел испуганным. Он что-то быстро говорил, будто забыв, что я с этой стороны ничего не услышу. Его рука больше не лежала на стекле, теперь он непрерывно колотил по зеркалу кулаком, не переставая бормотать. Я чувствовал, как сотрясается рама, видел, как подрагивает зеркальная гладь, но не понимал, что мне нужно делать. В какой-то момент Джексон ударил по стеклу особо сильно, и на его поверхности остался небольшой кровавый след. Но он будто ничего не заметил, только на глазах едва заметно выступили слёзы.       Я проснулся только утром, абсолютно никакой, с тёмными кругами под глазами и подступающей тошнотой. Мои соседи уже ушли, в комнату проникало утреннее солнце, но вставать не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Мне было невыносимо тоскливо. Вина за испорченную жизнь Вана жрала меня изнутри. Единственное, что я смог придумать — полное отсутствие меня в его жизни. Теперь нас не связывала никакая отражающая поверхность, пусть мы и не могли ничего увидеть в зеркалах. Но теперь избегать его было не так трудно.       Я пролежал в кровати ещё несколько часов не в состоянии провалиться в сон, и за это время мне становилось только хуже. Меня знобило, а тошнота подкатила так близко к горлу, что я переполз в туалет, надеясь, что меня вырвет и станет хоть немного легче. Не знаю, сколько времени я там провёл, находясь на грани сознания, но, когда раздался звук открываемой двери и я обернулся в ту сторону, в комнате уже вовсю светило солнце. К сожалению, голос, раздавшийся за стеной между туалетом и комнатой, принадлежал психологу. — Компимук?       Я решил не выдавать своего присутствия и крепко сжал зубы, но как назло снова подкатила тошнота. И в этот раз меня вырвало. Я едва смог расслышать тихое оханье за спиной и мягкие шаги. — Ты в порядке? — он будто не обратил внимания ни на запах, ни на мой вид в целом. — Температура есть?       Джексон дотронулся до моего лба ладонью и сжал губы. Я с трудом соображал в тот момент, поэтому ничего не ответил, рассматривая его. Сегодня он выглядел на удивление по-домашнему: рваные джинсы, растянутый свитер и простые светлые кеды. Я бы и продолжал на него пялиться, если б меня не вывернуло во второй раз.       На этот раз он промолчал и вышел из комнаты. Честно говоря, тогда я почувствовал себя брошенным и в какой-то степени обиделся на него. Мне хотелось, чтобы кто-то был рядом.       Я смог подняться с пола, спустить воду и попытаться умыться и прополоскать рот. Голова кружилась, я с трудом мог держаться на ногах. Прохладная вода позволила мне почувствовать себя немного лучше, но теперь к моему и так плачевному состоянию добавилась ещё и резкая головная боль, сопровождающая каждое движение. Не в силах сдвинуться с места, я упёрся руками в раковину и замер, прикрыв глаза.       Дверь снова открылась, раздалось негромкое шуршание целлофана, и на мои плечи легли чьи-то тёплые ладони. — Пойдём, тебе лучше прилечь.       Я послушался, даже не пытаясь понять, что происходит. Джексон уложил меня обратно в кровать, заботливо накрыв одеялом, и начал выкладывать на тумбочку упаковки с таблетками. Он помог мне приподняться и дал в руку бутылку воды и несколько разных таблеток. Проглотив их и выпив почти полбутылки воды, я лёг назад. Я почему-то доверял ему. Не было и мысли, что это какие-то опасные таблетки или что-то подобное. Он бы никогда не сделал ничего подобного, я был уверен, даже после того, как я своим появлением на свет испортил его нормальную жизнь. — Прости. — Пробормотал я, закрывая глаза. — За что? — я слышал шуршание пакета где-то возле тумбочки, а потом почувствовал, как промялась кровать рядом со мной. — За то, что я родился. Раньше ты был таким же, как все. А я всё испортил… — У тебя жар, ты бредишь. — Он снова дотронулся до моего лба и ненадолго задержал руку. — Поспи, станет легче. Лекарство должно скоро помочь.       Он убрал руку, и я почувствовал, как кровать подо мной будто закачалась на волнах. Я был уверен, что комната вокруг вся плывёт и размывается, но не открывал глаза. Мне нравилось это чувство, пусть оно и нагоняло лёгкую тошноту. Проваливаясь в тревожный сон, я успел услышать тихий голос Джексона. — Мне не в чем тебя винить. Это ты меня прости.