По ту сторону.

      Я с трудом мог поверить в произошедшее. Мои мысли и чувства были запутаны, как никогда. Я просто не мог понять, что и как произошло. Одна мысль о тех поцелуях заставляла меня покраснеть И попытаться избавиться от этих мыслей.       «Мы больны, однозначно».       В понедельник нам объявили, что уже к концу недели будет выявлен победитель конкурса. Я уже и не вспоминал об этом на выходных, мою голову полностью занял Джексон.       Его образ не оставлял меня даже ночью. Он всё также сидел по ту сторону зеркала и ждал моего ответа. А я не мог заставить себя приложить руку к стеклу. Выспаться было практически нереально.       Во вторник я с ужасом осознал, что завтра мне нужно будет снова прийти к Вану в кабинет. Я не представлял себе нашу новую встречу. Отвлечь меня не мог даже доклад, который нужно было сдать в четверг. Весь вечер я сидел в библиотеке за компьютером, обложенный книгами, пытаясь выудить из них всю нужную мне информацию. Слова как назло будто прыгали по экрану, не складываясь в связный текст. Из-за этого я просидел там до самого закрытия, а вышел оттуда только в пол-одиннадцатого.       На улице давно стемнело, фонари слабо освещали узкую дорогу и медленно падающий мелкий снег. Мне нужно было идти всего две улицы, но спешить не хотелось. Я включил музыку в наушниках и не спеша двинулся вдоль далеко не современных домов. Мысли сплошным потоком вновь хлынули в мой больной мозг.       «А что, если это просто совпадение?» — ну да, у всех бывает такое время в жизни, когда зеркала начинают показывать незнакомого иностранца. «Но это не может быть правдой», — тогда вся твоя жизнь — неправда. «Почему я так хочу к нему?» — потому что ты больной придурок. «Разве не это называют любовью?» — если это так, то у меня для тебя плохие новости.       Я гей. Мало мне было всю жизнь считать себя шизофреником, пытаться бежать от себя, так тут ещё новая проблема подкатила. И если днём я просто не мог выбросить из головы те поцелуи, то перед сном мне мерещилось что-то другое, намного более грешное. Общежитие встретило меня редкими огоньками окон и тёмными пятнами там, где должны были гореть фонари. Их даже не пытались починить, пусть они и сломались больше недели назад. Мои соседи уже легли спать, и я решил последовать их примеру.       Я так устал за день, что провалился в сон, едва моя голова коснулась подушки. Тёмная комната, края которой пропадают в этой мгле, и единственный освещённый предмет — зеркало, — то, что я снова увидел, стоило закрыть глаза. Мне не хотелось подходить к Джексону, который наверняка ждал меня там, но я не мог управлять собой в этом сне. Он был там, в этот раз он стоял и смотрел на меня невероятно грустными глазами. Его ладонь всё также покоилась на прохладной стеклянной поверхности. Он что-то сказал, но я не мог расслышать ни звука, кроме своего дыхания. Я подошёл ближе, и Ван повторил ту же фразу. — Дотронься, — беззвучно сказал он, бросив взгляд на свою руку.       Я снова почувствовал то же необъяснимое волнение вперемешку со страхом. И тут, к своему ужасу, я понял, что поднимаю руку и тянусь к зеркалу. Всё внутри меня кричало, просило этого не делать, но ладонь медленно, будто в замедленной съёмке приблизилась и легла на стекло. Прозрачная поверхность на мгновение колыхнулась и быстро пошла трещинами, чтобы рассыпаться мне под ноги мелкими осколками. В последний момент я успел заметить, как он улыбнулся по ту сторону.       Я проснулся только утром, на удивление свежий и выспавшийся. Я почему-то был уверен, что больше не будет этих снов. И это не могло не радовать.       На занятиях меня преследовало ощущение, будто я о чём-то забыл, но из-за своего неожиданно хорошего настроения, я отгонял эту мысль, как назойливую муху. И только после того, как закончилась история искусств, я вспомнил, что каждую неделю после этого занятия поднимаюсь в кабинет психолога. Я и понятия не имел, как мог об этом забыть, но это не имело значения. Мне нужно было идти к Джексону.       Когда я, едва не трясясь от волнения, зашёл в его кабинет, он сидел за столом и говорил с кем-то по стационарному телефону. Увидев меня, Ван жестом показал на кушетку и приложил палец к губам. Я молча кивнул и послушно сел, куда мне показали. Всё время, что он говорил, волнение внутри всё росло. В какой-то момент в голове вновь всплыл тот поцелуй на лестнице. Я почувствовал, как стало жарко и пересохло в горле. Силясь занять себя чем-нибудь, я достал из сумки фотоаппарат и небольшую стопку фото. В этот раз в комнате было мрачно и пасмурно. Таких воспоминаний мне оставлять не хотелось, поэтому сама камера отправилась обратно в сумку, а вот к фото я отнёсся с гораздо большим вниманием. Это были фото-воспоминания. Их я даже не рассматривал, как что-то для конкурса: ошибки в композиции, заваленный горизонт, плохо выставленный фокус. Но для меня эти фото были важны. Размытый вид из окна общежития вечером, когда я заселился, полностью исписанная преподавателем доска на одном из первых занятий, первый снег, едва видный между ветвей фонарь возле библиотеки, неумелое селфи. На этом фото я остановился.       Мне нечасто удавалось увидеть, как я выгляжу, всё же зеркала, используемые всеми, меня не слушались. Меня всегда забавляли фотографии. Я был вечно растрёпанным, даже когда сестра попыталась покрасить мне волосы и уложить их. Сейчас тёмные корни заметно отросли, но бордовые пряди всё ещё виднелись. Я всё время забывал, как меня видят люди со стороны. Это было даже смешно. — Всё, договорил. — Устало проинформировал меня Джексон. — Этот преподаватель невероятно приставучий.       Я молча кивнул, пряча фотографии в сумку. Мне было нечего сказать. Я с трудом даже думать мог. Ван тоже не торопился начать разговор. На его столе слабо блеснула табличка с надписью «психолог», и мне в голову пришла глупая идея. — Ван? — Да? — Он повернулся ко мне. — Можно проконсультироваться с тобой как с психологом?       Джексон удивлённо посмотрел на меня, не понимая, к чему я веду, но кивнул и сказал, что готов выслушать мои проблемы. Его тон едва заметно изменился: теперь он говорил со мной, как доктор с пациентом, а не как друг или кем бы он мне не являлся. — У меня есть проблема. — Я прислонился к стене, не сводя взгляда с собственных рук. — И я не знаю, что делать.       Ван кивнул и негромко бросил: — Продолжай. — Недавно я встретился с человеком, которого никогда не знал, но часто видел. Мы познакомились, и с тех пор я много думал о нём. — На этих словах он улыбнулся, но быстро вернул серьёзное выражение лица и снова кивнул. — Чем больше мы общались, тем больше он мне нравился. Потом я узнал, что он…       Я замолчал, продумывая, как сказать это так, чтобы не казалось, что я в чём-то его виню. -…что он косвенно виноват в моей давней проблеме. — Прозвучало не совсем хорошо, но я не мог сказать лучше. — Я ни в чём его не винил, но мы решили поговорить об этом. И тогда произошло что-то, о чём я не могу перестать думать.       Джексон сглотнул и мгновенно растерял всю серьёзность, но я не мог остановиться здесь. — Теперь я не знаю, кто он мне и что будет дальше. Я не знаю, что мне делать. Нормально ли то, что я чувствую?       Последний вопрос я задал скорее себе, но Ван кивнул и встал с кресла, начиная говорить. — Я понимаю твою проблему. — Он подошёл к кушетке и присел рядом, упираясь локтями в колени. — Я задаю себе тот же вопрос.       Мы снова молчали. Он сидел так близко, что я мог бы взять его за руку, если бы был достаточно смелым. Но я не был, поэтому он сделал это сам, смотря перед собой с самым безмятежным выражением, будто это вышло случайно. И меня это устраивало. — И что теперь? — Спросил я, не имея в виду ничего определённого. Это был вопрос, на который я не мог найти ответа вне зависимости от того, о чём думал. — А теперь всё будет хорошо.       Я повернулся к нему и удивлённо поднял брови: он счастливо улыбался. Заметив моё замешательство, он улыбнулся ещё ярче и спросил: — Ты не заметил?       Я не знал, что ответить, и даже не представлял, о чём он. Ван усмехнулся и встал, выпуская мою руку. Подойдя к столу, он склонился над своей сумкой так, что я не видел, что он там делал, а потом вернулся с чем-то миниатюрным в руке. — Зеркало? Зачем тебе в сумке зеркало?       Джексон слабо пожал плечами, держа в руке крохотное раскладное зеркальце. — Как символ того, что я ненормальный. Был, по крайней мере.       С этими словами он раскрыл зеркало и направил его на меня.       На мгновение в стекле мелькнула часть стены, а потом на меня оттуда ошарашенно посмотрели собственные глаза. Я видел своё отражение. — Понимаешь? Теперь мы нормальные.       Я с трудом расслышал, что он сказал, но всё равно попытался улыбнуться.Получилось плохо, мешали набежавшие на глаза слёзы. Ван замер, заметив это, но потом хрипло рассмеялся и, захлопнув зеркало, присел передо мной на корточки и обнял за талию. Его голова лежала у меня груди, и я неосознанно обнял его за плечи, уткнувшись носом в затылок.       Да, теперь всё точно будет хорошо. И даже если я не выиграю конкурс, даже если мне снова придётся бегать по врачам чтобы убрать диагноз, даже если родители не будут мной довольны, я буду счастлив. До тех пор, пока тёплые реки Джексона обнимают меня, крепко прижимая к себе, я не буду думать ни о чём.       Теперь он здесь, а «той стороны» больше не существует. Теперь есть только мы.