Стеклянные дома (Glass Houses)

Глава 47 Проснулся Ая уже не таким сердитым. Сказать по правде, он и раньше скорее волновался, чем сердился, но давно уже привык превращать любую эмоцию в гнев – так удобнее. Чувства парализуют. Таким образом, беспокойство превращается в гнев, уныние превращается в гнев, и страх превращается в гнев. Вообще-то почти любую эмоцию можно преобразовать в гнев. Он не так часто испытывал радость или желание, а то научился бы превращать в гнев и их. Сейчас Фарфарелло выглядит по-другому. С повязкой на глазу он кажется суровым и похожим на пирата, а без неё – моложе и уязвимее. И красивее, несмотря на повреждённый левый глаз. Ая гладил шрам рядом с другим глазом, пока Фарфарелло не проснулся. – Значит, ты простил меня, пушин? – спросил он. – Не хочу, чтобы ты пострадал, осуществляя ненужную месть. Я так и не смог примириться с комой сестры. Вряд ли я перенесу, если телепат уничтожит твой разум. – Я об этом не думал. – А стоило бы, чёрт тебя подери. – Давя на уязвимое место, Ая спросил: – Представь, каково проснуться рядом с бессознательным телом. Фарфарелло вздрогнул, схватил Аю и обнял так крепко, что тот чуть не задохнулся. – Никогда! Ты никогда не избавишься от меня. Я не допущу. Я буду осторожнее. Сегодня мне уже лучше. – Что? – Ничего. – Фарфарелло поцеловал его в нос. – А теперь идём завтракать. Ая заметил оговорку, но решил не настаивать на объяснении – знал, что Фарфарелло ни в чём не признается, пока не будет готов. – Ладно. За завтраком Ая просто плыл по течению – ему было уютно, но он успел отвыкнуть от Шварц. Рука Фарфарелло выводила узоры у него на спине, и Ая расслабился. Вскоре всё пришло в норму, и он снова занял своё место среди них. Наги, сидя напротив, рассеянно накручивал на палец прядь волос; Ая вспомнил о вчерашнем. Он никак не мог понять, почему погладил волосы мальчика; однако было бы неловко внезапно остановиться. Наги лишь откинулся назад и случайно коснулся головой груди Аи. Просто волосы Наги – слишком мягкие. Позже Ая решил, что причина кроется в давнишних разговорах с сестрой. В пятнадцать лет она начала интересоваться мальчиками и прибегала к нему, чтобы рассказывать о каждой новой влюблённости или разрыве. То, что в течение дня она сто раз была абсолютно счастлива и столько же раз – абсолютно несчастна, поражало и беспокоило его; сам он был более постоянным. Она не нуждалась в советах; просто хотела поделиться. Переживая разрыв, она крепко обнимала его, и ему всегда хотелось погладить её по волосам и успокоить; но она обычно заплетала косы, и это было невозможно. Судя по реакции Наги, Ая сумел ему помочь. Он был рад. Его удивляло собственное желание защитить мальчика – к Оми он никогда такого не чувствовал, хотя характером тот больше напоминал сестру. Но Оми был более жизнерадостным – и, казалось, не нуждался в поддержке. В тот раз, когда Оми явно нуждался в поддержке, Ая не сумел её оказать – красный туман ненависти к Такатори затмил все мысли и чувства. Он жалел об этом, но не знал, сможет ли извиниться перед Такатори Мамору. Наги чаще нуждался в поддержке. Может, Оми тоже нуждался, но Ая лучше понимал Наги. Забота о других всегда всё усложняет. Жизнь была гораздо проще, когда он заботился только о сестре. В последнее время Ая не узнавал себя. Может, хорошо, а может, и плохо... После завтрака он подошёл к Кроуфорду и подождал. Спустя три минуты Кроуфорд моргнул, оторвался от газеты и сказал: – Сейчас рано нападать на Розенкройц. – До моего ранения ты говорил, что уже скоро. Это было несколько недель назад. – Всё изменилось. Такое случается. Сложнее всего планировать далеко вперёд. Если я подготовлю нападение заранее, пророки Эсцет скорее всего это увидят. И вообще у меня четыре разных плана – я выберу один перед самой атакой. – Должно быть, трудно ждать и маскировать свои планы, пока не придёт нужное видение? – Меня это чертовски бесит. Ая слегка улыбнулся. – Ты предвидел, что я спрошу, или просто хорошо меня знаешь? – Я предвидел, что ты прождёшь пятнадцать минут, раздражаясь всё больше с каждой секундой, – просто чтобы узнать, предвижу ли я твой вопрос. Ты бываешь таким упрямым маленьким стервецом, Фудзимия. Это комплимент. – Спасибо. – Странно смотреть на Кроуфорда глазами члена Вайсс и осознавать, как сильно пророк изменился за последние месяцы. Похоже, Шульдиха беспокоило, как быстро седел Кроуфорд. Совсем недавно Ая и не заметил бы. Или ему было бы всё равно. – Тут неподалёку хороший тир. Шульдих отведёт тебя. Он всегда готов поупражняться в стрельбе. Ая тоже хотел немного потренироваться, тем более после нескольких недель перерыва. – Это ты тоже предвидел? – Немного. К тому же я тебя знаю. Ая забеспокоился и обрадовался. Но не выдал себя. – Я сообщу ему о твоём поручении. *** – Хорошо стреляешь, – сказал Шульдих, восхищаясь изрешеченными мишенями. Даже после ранения Ая потрясающе легко управлялся с двумя пистолетами. Зрелище вполне оправдывало поручение. Ая убрал пистолеты. – Спасибо. Шульдих обнял его за плечи, наклонился ближе и прошептал на ухо: – Люблю мужчин, которые хорошо владеют своим оружием. Ая посмотрел насмешливо и не стал стряхивать руку и вырываться. – Ты хочешь, чтобы Фарфарелло решил, что ты пытался меня соблазнить? Он оторвёт тебе голову и засунет тебе же в задницу. Когда-то Ая не позволял прикасаться к себе даже друзьям, но теперь он даже наслаждался этим. У Шульдиха появилось тёплое, радостное ощущение, что они многого достигли. – Конечно, понимаю. Поэтому я тебя и не соблазняю. – Тогда как это назвать? – Проявляю дружелюбие. В отличие от некоторых людей, которые монополизировали других людей. – На которых мы не будем показывать пальцем. – Ага. Если бы я тебя соблазнял – чего я не делаю, – он мог бы подумать, что ты сам напросился, и тебе было бы нехорошо. – Скорее он подумал бы, что ты запудрил мне мозги. И он бы запытал тебя. Что? Шульдих не мог сдержать улыбку. Он крепко обнял Аю. – Я и не думал, что ты мне так нравишься. – Нужно будет уговорить Фарфарелло одолжить котенка. Ая мрачно улыбнулся. – Хн. – Он... поневоле почувствовал симпатию и влечение к Шульдиху. Интересно. *** На этот раз боль от телепатической битвы прошла быстрее. Может, помогла практика. Если Шульдих отказывается учить, он сам поищет учителя. Внезапно у Фарфарелло возникла дерзкая мысль. Не согласится ли Дружелюбная? Теперь, когда Фарфарелло знал, что она и её любимчик могли причинить Ае куда больше вреда, он не был так зол; к тому же они надрали ему задницу... Нужно убедить их. Он закончил упражнения с мечом и услышал, что котёнок и Шульдих вернулись. Шульдих... доволен, но не слишком. Ае было смешно. Ая вошёл в комнату; Фарфарелло тут же его обнюхал и почувствовал запах пороха, сигаретного дыма и Шульдиха. Должно быть, Ая понял его опасения, потому что сказал: – Шульдих непрерывно флиртовал со мной. – Ему понравилось быть отвергнутым? – Не понравилось. Ая обнажил катану; взгляд с любовью скользнул по сверкающему лезвию любимого оружия. Потом он проделал несколько упражнений; сталь сверкала, когда Ая фехтовал. Это объединяло их. Шульдих читал это в их разумах, но никогда по-настоящему не понимал. Фарфарелло погладил своим клинком клинок Аи и вздрогнул, когда металл лязгнул о металл – метафора была весьма красноречива. Упражнения демонстрировали изящество Аи, а сражения – страстность. – Хорошо, – сказал Фарфарелло. – Давай потанцуем. *** Мамору захлопнул дверцу машины. Ёдзи приподнял бровь и сказал: – Всё прошло не так плохо. – Никто не разговаривал. – Я разговаривал. Ты разговаривал. – Кен молчал. Сэна молчал. Асато молчал. Мы в меньшинстве. – Видеть Асато в костюме учителя с заплетёнными волосами всегда забавно. Пытаясь ликвидировать берлинскую неудачу, Мамору пригласил Вайсс на ужин. Ничего не вышло – Сэне и Асато было не по себе, а Кен явно скучал. Ёдзи пытался помочь Мамору поддерживать разговор, но это только усилило ощущение неловкости. Охрана топталась неподалёку и тоже не способствовала налаживанию отношений. – Они видят во мне своего босса, – сказал Мамору. – Никто не говорит свободно с боссом. – Кен не видит в тебе босса. – Кен больше не слушается ничьих приказов. Он едва контролирует себя. – У тебя были хорошие намерения. Может, в следующий раз получится. – Да-да. Когда они подошли к двери магазина, Ёдзи сказал: – Спокойной ночи, малыш. Да, Мамору ведь больше не живёт с ними. Он резко почувствовал дистанцию. – Спокойной ночи, Ёдзи-кун. – Он вернулся к своей машине и охране. В квартире его ждал дедушка. Можно и не спрашивать, как он туда попал. – Это было глупо с твоей стороны, Мамору. – Счастливые подчинённые лучше работают. – Не очень мудро сближаться с людьми, которыми командуешь. – Раньше мы были еще ближе, и мне это не мешало. – Ты ведь не хочешь, чтобы тебя обвиняли в фаворитизме? – У дедушки всегда наготове ответ. Мамору так сильно скучал по Ае. Тому было наплевать, кто стоит наверху, и он не отвергал стратегии младшего члена команды. Каким замечательным Персией был бы Ая – уж он-то умел драматично отдавать приказы. Вот его вряд ли обвинили бы в фаворитизме. Мамору чуть не улыбнулся при мысли об объединённой команде Персий; но рядом был дедушка, который мог неправильно истолковать эту улыбку. Мамору усиленно трудился как официальный представитель Критикер, а остальные пытались дёргать за его ниточки. Дедушка вообще вертел им, как хотел. Требования и ожидания – тяжёлый груз. – Нет, не хочу. Спасибо, дедушка. – Мамору нужна новая стратегия. Эффективная.