Стеклянные дома (Glass Houses)

Глава 49 Мамору смотрел на монитор и слушал, как Рэгдолл, связной в Иокогаме, говорит команде: – Вам всё-таки придётся принять Драко и Фенрира. Любая команда с удовольствием возьмёт себе псионов, способных справиться с пси-персоналом Эсцет. Коун хороший человек и превосходный лидер. К сожалению, и он настроен против псионов. Никто и не знал, пока Мамору не определил Елену и Думмкопфа в его команду. В отчётах Елена также жаловалась на склонность Коуна злоупотреблять словом "дебил". Мамору охотно переведёт их в другую команду, они очень ценные сотрудники. – Охотники света, – сказал Мамору-Персия, – отправляйтесь по следам тварей тьмы. – К счастью, голос остался ровным и твёрдым, даже когда Думмкопф помахал ему рукой. Он отключил связь и вздохнул. Почему Елена предложила кодовое имя "Фенрир"? В мальчике нет ничего от волка. – Проверьте электронную почту, – сказала Рекс. – Спасибо. Источники сообщали, что поместье в Австрии буквально провалилось сквозь землю и всё ещё горит. Наверняка работа Шварц. Если это пресловутый Розенкройц, как он подозревал, то Эсцет понесли огромную потерю. Мамору улыбнулся. Улыбка исчезла, когда он понял, что теперь Эсцет перенесут внимание на японское отделение. Критикер и Вайсс следует подготовиться. *** Проснувшись, Ая увидел белые простыни. Рядом похрапывал Фарфарелло. Несмотря на уютную обстановку Ая не мог избавиться от ощущения дискомфорта. Как будто по коже идут мелкие волны, и волоски на ней встали дыбом. Похоже, Наги. Если тревога беспочвенна и он зря разбудит мальчика, тот рассердится, но... Ая выскользнул из-под руки Фарфарелло и направился в номер Наги. По крайней мере, он предполагал, что это номер Наги, потому что вчера он слишком устал и ни на что не обращал внимания. – Наги? – позвал Ая, постучавшись. – Ая? Что-то случилось? – крикнул мальчик из-за двери. – Это я хочу спросить. Когда Наги открыл дверь, его глаза слишком ярко блестели, и Ая услышал странное потрескивание. – Нет, у меня всё в порядке, – ответил Наги. Он снова переоделся и выглядел опрятнее Аи, чья одежда помялась во время сна. Похоже, мальчик проснулся уже давно. Но он какой-то слишком опрятный. – Судя по звукам, комната разваливается. Наги попытался закрыть дверь, но Ая просунул в щель руку; вряд ли мальчик захочет причинить ему боль. Ая угадал верно – губы Наги дрогнули, и он распахнул дверь. Ая увидел, что вся комната слегка вибрирует. – Я могу с этим справиться, – сказал Наги. В его голосе слышно столько всего сразу; Ая вспомнил, как мальчик смотрел на руины Розенкройц с потерянным выражением лица. – Конечно. – Ая прикрыл сомнения ментальным шумом, чтобы Наги не заметил. – Но можно поступить иначе. Давай я отвезу тебя в безопасное место, и ты... выпустишь пар. – Это ерунда. – Ключи от машины ещё у тебя? На лице Наги проявилось и тут же исчезло выражение протеста. – Да. – Тогда поехали. – Где-нибудь поблизости есть уединённое загородное местечко. Наверняка. Он протянул руку, и Наги в конце концов вручил ему ключи. Уверенный, что при малейшем промедлении Наги передумает, Ая поспешил в свой номер за ботинками. Фарфарелло открыл глаз и посмотрел на него. – Я не знаю, когда вернусь, – предупредил Ая, – но я в безопасности. Фарфарелло кивнул и снова заснул. Ая сел за руль, и Наги сказал: – Видишь? Ничего не трясётся. Всё в порядке. – Меня всегда впечатлял твой контроль. Это удивило Наги. – Спасибо. – Но мы всё равно поедем. Первые двадцать минут поездки Наги молча смотрел в окно, потом тихо сказал: – Я не всё время провёл за компьютером. – Нет? – Ая не удивился. Чуть погодя Наги продолжил, по-прежнему глядя в окно: – Я нашёл людей, превративших мою жизнь в ад, и отплатил им тем же. Ещё чуть погодя Ая спросил: – Помогло? – Немного. Это было правильно. Необходимо. Но они мертвы, Аманн мёртв, другие ужасные люди мертвы, Розенкройц превратился в дымящийся кратер, а я всё ещё не чувствую себя... свободным. – Он тяжело вздохнул. – Я не ребёнок. Я не думал, что это решит все мои проблемы. Я просто думал, что испытаю нечто... большее. – А я думал именно так. – Об этом всё ещё больно вспоминать, но уже не так, как раньше. – Что это решит все мои проблемы. Наги повернулся к нему. – Ты не мог на самом деле так думать. – Нет, но я просто заставил себя. – Ая покачал головой: как близко Шварц подошли к осуществлению цели, ради которой он к ним присоединился – и как мало это сейчас значит лично для него. – Я обманывал себя, чтобы продолжать жить. Но когда я посмотрел на труп Такатори Рейдзи, иллюзия исчезла – хотя убить его нужно было, он на самом деле был злодеем. Как ты и сказал, этого оказалось недостаточно. Мои родители были мертвы, сестра в коме, а я так и не стал прежним. И никогда не стану. Хуже того, у меня больше не было цели. Я несколько лет пытался убить его и никогда не думал, что буду делать потом. После его смерти я медленно угасал, пока сестру не похитили – тогда я нашёл новую причину жить. – Значит, похищение твоей сестры – лучшее из всего, что могло случиться? Ая сердито посмотрел на него. Над этим нельзя шутить. Наги слегка улыбнулся. – Извини. Но в какой-то мере мальчик прав. – Думаю, можно остановиться здесь. – Ая съехал с дороги. – Давай пройдёмся. *** Наги знал, что Ая что-то задумал, и без разговоров последовал за ним на какую-то лесную полянку. – И что? – спросил он, не в состоянии понять, зачем всё это. Нельзя просто взять и переписать кусок жизни. По дороге он сдерживался, и сейчас весь вибрировал. Ая выглядел не очень уверенно. – Может, тебе просто выпустить часть энергии? – предложил он. – Ты что, эксперт по телекинезу? – Нет, – признал Ая, останавливаясь рядом с огромным валуном. – Но это кажется разумным. – Разумным, – фыркнул Наги. Выпустить часть энергии. Легче сказать, чем сделать. Сила Наги – как слишком туго сжатый кулак. Можно поранить Аю, который просто хочет помочь. Это желание помочь выводило Наги из себя, но всё же приятно, что кто-то о тебе заботится; к тому же иногда хорошо освободить силу, как в том берлинском переулке. Ая почувствовал эту силу даже из соседней комнаты, значит, следует что-нибудь предпринять. – Я уверен, что ты меня не ранишь. – От параноика Аи такое заявление дорогого стоит. – Но если тебе будет спокойнее, я спрячусь за камнем. Можно успокоить собственную паранойю, не потеряв лицо. Наги запомнит это. – Хорошо. Когда Ая спрятался, Наги закрыл глаза, сделал глубокий вдох и попытался отпустить силу. Так непривычно; обычно он старался её сдерживать. Грубую силу он в основном использовал в качестве молота, щита или тисков. Для заданий, требующих скрупулёзного контроля, он сосредотачивался на других, более тонких методах. Наги запаниковал, почувствовав вибрацию собственных костей, и снова напрягся. Но, возможно, так и надо. Он ещё раз глубоко вздохнул и постарался расслабиться. Настроившись на силу, он вобрал в себя ощущения окружающего мира – камни и земля казались медленными и твёрдыми, а воздух быстрым и податливым. Скоро начнётся дождь. Наги чувствовал, как Ая за камнем пытается сохранять спокойствие, но он слишком напряжён. Ая такой живой, горячий, многообещающий. Испугавшись, Наги открыл глаза, увидел, что камни вокруг потрескались – и напугался ещё больше. – Не получается. – По крайней мере, не так, как хотел Ая. Вибрация улеглась, но ненадолго. Ая выглянул из-за валуна. – Возможно, тебе нужно разозлиться. – Я уже зол. – Не очень. Раздражение – это не злость. Поверь мне, я знаю. Что ты почувствовал, увидев их? – Равнодушие. Ая закрыл глаза, снова открыл и настойчиво повторил: – Что ты почувствовал? – Я не хочу об этом думать. – Но воспоминания беспокоили, словно гнилой зуб – особенно после вида знакомых коридоров и встречи со старыми мучителями. Аманн, Монвель и Хальвик трахали и избивали его под предлогом обучения контролю над силой. Конечно, он не мог защититься телекинезом, поскольку их прикрывали трое телепатов – вместо этого он ломал предметы в комнате. И поэтому, конечно, ему нужно больше тренироваться... Два с половиной года назад он нашёл Монвеля в Зальцбурге и яростно превратил его в кровавую кашу. Два года назад в холодном гневе разбросал куски Хальвика по всей Варшаве. С Аманном, худшим из трёх насильников, Наги чувствовал полную беспомощность, он даже не смог встретиться лицом к лицу с ублюдком, предоставив пытки и убийство Фарфарелло. Теперь он знал, что Аманн использовал против него особый талант, и злился ещё больше. Троих телепатов он равнодушно казнил. Что он чувствовал? Гнев. Страх. Обиду – из-за того, что выбрали его. Обиду и ярость – из-за того, что его сделали беспомощным, лишили возможности сопротивляться. Гнев – из-за того, что их смерть ничего не изменила. Боль – из-за изнасилований и неуправляемой силы. И страх – каждый раз, когда он думал о седых волосах Кроуфорда... Теперь сила Наги принадлежит только ему, как и тело – и он может распоряжаться ими по своему усмотрению. Он чувствует в других давление запечатанной и стиснутой силы, живущей в крови, костях, нервах и внутренних органах. Сила во всём вокруг, включая Аю. Но внутри Наги её слишком много, и её нужно выпустить. Её нужно выпустить. Наги закричал, обуреваемый чувствами, и открылся, позволяя силе выплеснуться... но не беспорядочно, а направляя волны в космос. Всему, что оказалось на пути, просто не повезло. Он всхлипнул от ощущения освобождения и даже рассмеялся, когда понял, что испытал своего рода оргазм всего тела. Наконец он совсем опустошился и упал на колени; земля под ним была гладкой, словно стекло. Голова кружилась; он ощущал себя пустым и бескостным. Увидев рядом невредимого Аю, он почувствовал себя лучше. Получилось расслабиться, никого не покалечив. – Наги, думаю, нам пора, – сказал Ая. – Если какой-нибудь спутник это заснял... – Да. – Голос звучал хрипло. Он встал и нечаянно прислонился к Ае. – Прости. Я немного... Ая озабоченно взглянул ему в лицо, поднял и понёс к машине. По крайней мере, Наги подумал, что они направляются к машине – он уснул мирным и глубоким сном прежде, чем успел убедиться наверняка. *** Волосы Кроуфорда побелели везде – даже простыни под ним не такие белые. – Всё как-то неправильно. – Собственное тело казалось чужим. – А по-моему, нормально. Всё так же наклонён влево… – Ты знаешь, о чём я. Шульдих усмехнулся и коснулся языком головки члена Кроуфорда. Вот это привычно. – Пока всё работает, кого волнует цвет волос? Кроуфорд дёрнулся – прикосновения Шульдиха такие медленные, горячие, влажные, – но всё равно сказал: – Меня волнует. – М-м-м. Помнишь, как я покрасил волосы в зелёный цвет? – Не напоминай мне про этот кошмар. – Да, ты считал, что шторы не гармонируют с ковром. Что ж, у тебя теперь всё гармонирует. Ты просто поседел. Не все поседевшие становятся слишком сильными, увечными или безумными. Подумаешь. Но Кроуфорд помнил, как Шульдих время от времени озабоченно и беспокойно смотрит на него. Из-за этого телепат выглядел по-другому, мягче. – Но я думал, что ослеп, – сказал Кроуфорд. Шульдих бросил на него раздражённый взгляд и перестал ему отсасывать. – Мерзавец. Не шути так. Как ни хотелось вернуться к сексу, информация нужнее. – Я очень плохо выглядел? – Ты выглядел прекрасно. – Ты такой искусный лжец – и даже не постарался. – Да, я ненавижу, когда с моей собственностью что-то не так. Давай, осуждай меня. – Твоей собственностью? – насмешливо спросил Кроуфорд. – Ты выглядел как едва тёплое дерьмо. Когда я увидел, как ты рухнул на стол и твои волосы враз побелели, я сначала подумал, что от твоих мозгов ничего не осталось. Теперь доволен? Как он и подозревал. – Очень. – Урод. – Вероятно, это случилось из-за того, что я прорвался сквозь щиты, блокировавшие моё предвидение. Теперь, когда Наги казнил тех паранормов, проблема устранена. – Ты ведь знаешь, что он решал там и личные вопросы? – Конечно, и я не возражаю. Это не помешало миссии. – А Ая поддерживает его эмоционально. – Шульдих усмехнулся. – Ты предвидел, что он станет такой наседкой? – Я не настолько хорош. И всё же как удачно, что можно использовать его преданность – раньше он проявлял такое только по отношению к сестре. – Всё получилось даже лучше, чем Кроуфорд ожидал – и сейчас он вполне удовлетворён. – И мы сравняли Розенкройц с землёй, как ты и обещал. Мы не только победили, но сделали это с лёгкостью, – сказал Шульдих, отвечая на его мысли. Телепат бывает несносен, а в постели он вообще не помнит про чувства других людей. Или ему просто всё равно. Кроуфорд к этому привык. – А ты мне не верил. – Сначала! Языками трепать все горазды. – Я предвкушаю будущее без Розенкройц. – Теперь, когда Розенкройц разрушен, Эсцет падут. И Шварц станут по настоящему свободными, способными взять от мира всё, что пожелают. У Кроуфорда никогда не было недостатка в целях или планах. Как всегда, будущее манит – и как всегда, оно начинается сейчас. Лежащий рядом Шульдих смотрел на него почти нежно. – Забавно наблюдать, как работают твои мозги. Никогда не теряй рассудка, ладно? – Я и не собирался. – Разве Шульдих только что не разубеждал его? Кроуфорд подмял под себя телепата. – Давай я покажу тебе, что всё работает по-прежнему. – Ну, не знаю. Ты был таким засранцем, что я больше не в настроении. – Брось. Я тебя знаю. – Ты назвал меня шлюхой? В ответ Кроуфорд поцеловал и погладил его. Шульдих похож на огромного кота: загадочный, своенравный, эгоистичный, бесстыже упивающийся чувственными удовольствиями, обожающий играть с добычей, легко поддающийся соблазнительным обещаниям… – Я надеру тебе за это задницу, Брэд, – прошептал Шульдих. Падкий на всё блестящее... – Да, я бы не захотел тебя, если б не твои очки, – сказал Шульдих. – Давай проверим. Кроуфорд снял очки, мир потерял чёткость и расплылся в тумане. Он это ненавидел, но сейчас совсем необязательно видеть Шульдиха. Постепенно он изучил своего телепата, запомнил, где гладкая кожа, а где – рельефные или глубокие шрамы. – А ты романтик. – Заткнись. – Есть, сэр. Запечатайте мне губы, сэр. Заткните мой рот, с… – Когда-нибудь я задушу тебя во сне. – Обольститель. Позже, погрузившись в тело Шульдиха, в то время как Шульдих погрузился в его разум, Кроуфорд вовсе не возражал против тихих слов одобрения и похвал по-английски с его произношением. А кто бы возражал? Но когда они оба кончили, не прекратив двигаться, Шульдих вцепился в него с отчаянием, которое говорило о многом. Шульдих, конечно, изо всех сил старается не уронить маску беспечности, и Кроуфорд не мог решить – притвориться ли, что он не понимает значения этих объятий, и тогда Шульдих притворится, что не прочитал притворство в его разуме. Так будет безопаснее. К чёрту безопасность. Риск делает награду более ценной. К тому же Шульдих знает, что седина беспокоит и самого Брэда, хоть тот и не говорит ничего вслух. Молчание – только иллюзия безопасности. Поэтому Кроуфорд целовал телепата и шептал его имя до тех пор, пока Шульдих не расслабился. Он не мог удержаться от мысли, что от этого им обоим стало лучше. *** Фарфарелло наблюдал, как пушин ведёт лапку-царапку к кровати. Очень юный и очень сонный с виду Наги удовлетворённо вздохнул и улыбнулся, укрывшись одеялом. Эта иллюзия невинности привлекала Фарфарелло почти так же, как его собственный котёнок. Обняв Аю сзади за талию, Фарфарелло прошептал: – Значит, мальчик тебя не убил, – и потянул котёнка за собой. Ая оттолкнул его. – Он и не пытался. – Хорошо. Значит, он не должен умереть. – Он не должен умереть, – с нажимом сказал Ая. Фарфарелло это понравилось. Какое облегчение – знать, что не нужно беспокоиться о внимании пушина. Ая для мальчика старший брат – и всё. Если Фарфарелло не хочет братской любви – а он её не хочет, – то у него нет причин ревновать к Наги. Зато он может ревновать ко времени, которое Ая тратит на Наги. – Идём в постель. Надо отпраздновать выполнение трудной задачи. – Само по себе убийство оказалось скучным, даже с огнём – хотя смотреть, как взрывается Розенкройц, было приятно. Теперь он чувствовал вожделение, которое удовлетворит только котёнок. Ая не слишком поддавался. Странно – он чувствовал вину. Упрямый. Переубеждать его всегда так интересно. В конце концов Ая сдался, но потребовалось больше поцелуев и ласк, чем обычно – хотя Фарфарелло не возражал, поскольку каждым своим прикосновением помечал пушина. В подобных случаях секс похож на бой с достойным противником – удары, удары, удары в парном танце, пока не утомишь партнёра настолько, чтобы получить желаемое. Ае такая мысль не понравилась бы. – Ты ведь не злишься из-за этого, пушин? – А? – выдохнул Ая, опьянённый и такой сладкий на смятых простынях. Фарфарелло обнял его крепче. – Хорошо.