Стеклянные дома (Glass Houses)

Глава 92 Наги убрал руки с клавиатуры и дохнул на замёрзшие пальцы; на самом деле всё не так плохо. Приходилось и туже, а ведь в те времена он был голодным тощим заморышем. Сейчас у него хорошая машина, толстое одеяло и тёплая одежда. Вокруг тишина, лишь изредка ощущается присутствие одного из людей Жаворонка. То ли это из-за раннего часа, то ли из-за холода, то ли из-за Рождества. Сегодня он пойдёт на рождественскую вечеринку со своим бойфрендом. Похоже, свобода ведёт к сюрреальным ситуациям. В конце концов пришлось зайти в дом. Оставаясь начеку, Наги выключил компьютер, спрятал под одеяло, вышел из машины, запер дверцу и поднялся в квартиру. Надо оставить здесь чемоданчик. Большинство рождественских лампочек погашены, лишь несколько разноцветных огоньков мерцают в темноте. Фарфарелло и Ая ничего не сказали, но когда Наги вышел из маленькой убогой ванной, Ая ждал его у двери. – Давай я сделаю чай, – сонно предложил Ая. Любезный жест, но… – Окна запотеют. К тому же мне трудно переносить холод, когда в желудке что-то горячее. – Что же тебе дать? Опасный вопрос. У Наги есть в запасе пара ответов – некоторые сделали бы честь и Шульдиху. Но он просто сказал: – Бутылку воды. И, может быть, пряник. – Хорошо. – Почему вы до сих пор не спите? – Три часа ночи. – Фарфарелло заворачивал подарки. Мы скоро ляжем. Подарки? От Фарфарелло? – А я никому ничего не купил. – Да я, в общем, тоже, – слегка улыбаясь, ответил Ая и протянул Наги бутылку воды и небольшой пакет с пряниками. – Он от тебя ничего не ждёт. Главное, что ты приехал. – Это разве подарок? – Ая нахмурился, и Наги пояснил: – Я и так с вами, хоть в Рождество, хоть нет. – Что, мальчишка кочевряжится? – раздался из спальни голос Фарфарелло. – Есть немного, – ответил Ая. – Дай ему подзатыльник. Такого от Шварц Наги никак не ожидал. – Я не кочевряжусь! – запротестовал он. – Ты не даёшь Ае спать. Не заставляй меня выходить к вам. – Ладно, ладно, я пошёл. – Не обращай на него внимания, – тихо сказал Ая. – Да нет, всё в порядке. – Наги чмокнул его в щёку, прошептал: – Счастливого Рождества, – и поспешил к двери, пока Ая и Фарфарелло не успели отреагировать. Интересный предстоит денёк. ****************************************************** Движение в комнате и тихий звук шагов разбудили Кроуфорда в – он моргнул подслеповато, пытаясь рассмотреть светящиеся цифры на будильнике – 3:10 ночи. – Шу? – спросил он, хоть и знал ответ. Он чувствовал Шульдиха в темноте – расслабленного и удовлетворённого, но готового на большее. – Можешь спать дальше. – Можешь лечь в кровать и рассказать о своей ночи. – Они делали так раньше, и Кроуфорд возбудился от одного воспоминания. – Мм. – Шульдих забрался в кровать, устроился под одеялом и обнял Кроуфорда за талию. – Голый? Ну ты оптимист. – Его горячее дыхание согревало шею Кроуфорда, а запах сигарет оказался не слишком сильным. От Шульдиха пахло сексом, спиртным и слабым ароматом дорогих духов. Интересно трогать попеременно кожу и бархат. Кроуфорд поглаживал и изучал на ощупь тело Шульдиха. – Возможно. Шульдих провёл рукой вверх и вниз по спине Кроуфорда. – Моя ночь... Я остановил такси в верхнем Ист-Сайде. Там и увидел её. Она только что вышла из квартиры матери и думала, что жизнь чертовски несправедлива. В другом настроении я показал бы ей, как несправедлива бывает жизнь. Но сегодня... – Кроуфорда до сих пор поражало, что английский, на котором говорит Шульдих – это его английский: американский английский, давным-давно аккуратно избавленный от акцента. Даже в Лондоне Шульдих говорил как американец, пока его щиты не взломали. – Сказать по правде, её мать – мерзкая старая сука, хотя по меркам Розенкройц она вряд ли считалась бы даже мелким демоном. Но мамочка нажала за нужные кнопки, чтобы её маленькая девочка пришла с визитом в Сочельник. – Он взял Кроуфорда за ягодицы и притянул ближе. – Она была красива? – Мать? В такие игры они уже играли. – Дочь, идиот. Шульдих тихо усмехнулся; дыхание обожгло кожу Кроуфорда. – Покупная красота. Лучшее, что могут предоставить стоматологи, ортодонты, пластические хирурги, стилисты, дорогие парикмахеры и визажисты. – Шульдих глубоко презирал богачей. Из-за того, что несколько лет работал на них телохранителем и, возможно, из-за коммунистического детства. – Крашеная блондинка, но хорошо, профессионально крашеная. Зелёные контактные линзы на карих глазах. – Ясно. – Кроуфорд расстегнул брюки любовника и погладил его член, улыбнувшись, когда Шульдих выгнулся. Удовольствие смешалось с предвкушением. – М-м, как хорошо. Она была в бешенстве и хотела сделать что-нибудь, чего её мать не одобрила бы – и вот он я. Удивительно, но я показался ей привлекательным. – Того, кто привык к породистым лицам и пластической хирургии, неправильная привлекательность Шульдиха наверняка удивляет. Черты его лица не сочетаются между собой, но вот поди ж ты. – Я подчеркнул акцент, – как и сейчас, – и сказал, что я недавно в городе и ищу развлечений. – Он вернулся к английскому Кроуфорда и замурлыкал, лаская любовника словами. – Я был безобидным и идеальным: случайный знакомый, достаточно экзотичный. Я сказал, что мне нужен гид и что она очень красива. Я поводил её немного по улицам – воздух был холодным, но чистым и бодрящим. Ей было неудобно на высоких каблуках, но она – член фитнес-клуба и искала приключений, так почему бы и нет? – Конечно, Шульдих заметил, что туфли натирают ей ноги. – Она спрашивала меня о Германии... Мы нашли стрёмное местечко: не притон, конечно, но маленькой богатой девочке и это в новинку. В праздничной толпе кого только не было: и чудаки, и пьяные, и хмурые одиночки. Она чувствовала себя такой смелой, особенно после того, как я её напоил. Как будто она открыла для себя новую жизнь. Я трахнул её в женском туалете. Она была горячей и влажной, и я входил в неё с такой силой, что дверь тряслась. Она обвила мою талию ногами и вцепилась ногтями мне в спину, а я рычал по-немецки самые грязные ругательства, которые только мог придумать, и иногда переходил на английский, чтобы спросить, что она сделает, если кто-нибудь откроет дверь. Я сказал, что дверь не заперта, что нас слышно даже в коридоре... – Кроуфорд сунул вторую руку под рубашку Шульдиха, нащупал царапины на его спине и погладил их, чувствуя, как Шульдих вздрагивает. – Она была такой крикливой маленькой шлюшкой. Я заставил её кончить четыре раза – дважды рукой и дважды членом, каждый раз руководствуясь её мыслями. Почти невозможно ощутить оргазм так, как женщина – очень глубоко и очень долго. Шульдих никогда не описывал смачных подробностей, зная, что Кроуфорд хочет домыслить часть действия. Воображение у Кроуфорда богатое, он ведь много раз видел, как его любовник трахает других. Он знает, как перекатываются мускулы Шульдиха, как блестят глаза, как сжимаются губы, как движутся бёдра, когда тот входит так глубоко... – Как ты от неё ушёл? Они двигались в такт, и искусные пальцы Шульдиха легко поглаживали член Кроуфорда. – В конце она выглядела хорошо оттраханной и использованной: растрёпанные волосы, размазанная косметика, распухшие и влажные губы, помятая одежда. Она сломала каблук. Я поцеловал её и сказал, что никогда не забуду эти каникулы, а потом ушёл, оставив её на полу удивляться, где я такому научился и почему ни один из её мужиков не был так хорош. Звучит как смехотворное хвастовство, но телепатия делает Шульдиха неподражаемым любовником, когда он того хочет. Кроуфорд это знал, поэтому сказал: – Оставил её в полном недоумении. – Он почувствовал, как Шульдих улыбается в темноте. – О, да. Никто никогда не сравнится со мной. А потом я пошёл к тебе. – Шульдих крепко его поцеловал. – Ты такой горячий и гладкий на моём животе... Вожделение переполнило Кроуфорда. По-своему он был раздражён из-за прерванного секса не меньше Шульдиха и хотел закончить начатое. Уловив его настроение, Шульдих быстрыми, резкими движениями сорвал с себя кожаные брюки. Бархатную рубашку снимать не стал, поскольку она не мешала ничему важному; Шульдих уже достал любрикант и кондом – в подобных случаях он всегда готов, как бойскаут. После минимальной подготовки Кроуфорд глубоко вошёл в него и удовлетворённо вздохнул, ощущая, как тело любовника приспосабливается к нему. Шульдиха даже не пришлось растягивать – к счастью, потому что сейчас не хочется тратить время. Испытывая потребность в быстром, немедленном сексе, они двигались почти грубо, толкая друг друга, и кровать билась о стену. Ощущения были восхитительными, и Кроуфорд чуть приоткрыл щиты, чтобы Шульдих тоже почувствовал, как это хорошо. В ответ Шульдих пришпорил его пятками и выдохнул: – Мне так было нужно. – Тогда почему ты выбрал женщину? – Мне было нужно это от тебя. Кроуфорд выплеснулся горячей белой струёй и хищно улыбнулся, когда его оргазм заставил Шульдиха кончить. Пока они успокаивались, Кроуфорд впился в шею любовника над серебряным ожерельем, ощущая вкус соли и металла. Вульгарный жест собственника – но Шульдиху иногда нравятся вульгарные жесты, доказательством чему послужило мурлыканье телепата. – Брэд Кроуфорд: ходячее противоречие. Отпускает своего любовника трахаться с другими, хочет услышать об этом в качестве сказочки на ночь, когда тот возвращается, а потом помечает его как свою собственность. – Это жалоба? – Не похоже на жалобу, но Кроуфорд не удержался и подразнил Шульдиха. – Чёрт, нет. А вот ещё одна не-жалоба: мы опять испортили мою рубашку. – Повод был достойным. – У меня ушли годы, чтоб ты начал думать как я. В темноте, пропуская волосы любовника между пальцами, Кроуфорд не видел, как распутно выглядит Шульдих – да и зачем? У Кроуфорда полно воспоминаний, он слышит тяжелое дыхание Шульдиха и чувствует его удовлетворение. Кроуфорду и самому было это нужно. Всегда неприятно, если видения являются во время секса и теряешь контроль над собой. Но сегодняшняя ночь буквально избавила его от импотенции. Что ещё лучше – теперь все его люди рядом, и это вызывает глубокое удовлетворение. Как будто он стал целым. – Что делают остальные? – спросил Кроуфорд. – М-м. Наги сидит с компьютером в машине; он почему-то расчувствовался, и это его злит. Фарф и Ая только что закончили упаковывать подарки и легли спать. Фарфи снится что-то красное. Больше никаких подробностей – просто красное, и ему это нравится. Ае снится, что он готовит много еды для вечеринки. Для парня, у которого едет крыша при одном упоминании Такатори, во всём остальном он чертовски практичен. Оми снится, как он летает с Наги солнечным днём. Хорошо, что меня не стошнило. Звери и котята, даже Ёдзи, спят в своих кроватках и пытаются привыкнуть к местному времени. Слабаки. Все здесь. Да, Кроуфорду очень хорошо. Он собирается покарать тех, кто напал на Фарфарелло и Аю, и с нетерпением ждёт начала охоты. – Но сперва рождественская вечеринка, – напомнил Шульдих. – Вообще-то "но сперва в душ и спать". – Как насчёт "секс в душе и спать"? Трахаться и тут же мыться – очень практично. Временами Шульдих бывает чертовски забавным. – Ты ненасытен. – Это значит "нет"? – Нет, это не значит "нет". – Превосходно. ****************************************************** Роясь в шкафчиках и холодильнике, чтобы составить список необходимых продуктов, Ая неожиданно услышал вопль Фарфарелло: "Ая!" Очень раздражённый вопль. Ая вошёл в спальню и увидел, что Фарфарелло сердито смотрит на Наги. Мальчик заснул сразу после душа... свернувшись клубочком на их кровати. Волосы замотаны полотенцем. Он что-то пробормотал во сне и скорчился ещё сильнее; пижамная куртка слегка задралась и обнажила бледную кожу. Ночное бдение не прошло даром. Ая поборол улыбку. – Ты же говорил, что мне нужен домашний любимец. Наги такой милый, да ещё и бездомный. – А ещё он любит тявкать и буквально всюду суёт свой нос. Включая нашу постель. – Хорошо, что он спит и не слышит. А то забросил бы тебя в соседний штат. К тому же он не столько в кровати, сколько на ней. Он не снял покрывало. – Ая укрыл его одеялом; это несколько приглушило невыносимую прелесть сцены. – Хм. – Фарфарелло потянул за край бинта, и Ая сердито посмотрел на него. – На этот раз я не убью мальчишку. – Хорошо. – Но если решишь оставить его себе, он умрёт от моей руки. – Я не люблю, когда мне угрожают. – Х-м-м. – Фарфарелло слегка надулся; выглядит глупо, но он опасен в ревности. – Я серьёзно. – Ладно. Но я всё равно не отпущу тебя одного в магазин. Это небезопасно. К несчастью, с этим не поспоришь. – Я почти готов. – К тому же Фарфарелло слегка успокоился. Ая написал записку и вложил в ладонь Наги, потом они с Фарфарелло взяли список продуктов и вышли на улицу. Почти тут же кто-то махнул им рукой и крикнул: – Подождите! – Кричавший выглядел юным и очень честным, совершенно безобидным. В американских фильмах такие парни обычно говорят: "Ах, Боже ж ты мой". Ая тут же проникся к нему недоверием, и они с Фарфарелло не стали подходить ближе. – Прошу прощения? – произнёс Ая. – Куда вы направляетесь? Мы присматриваем за квартирой. – К нам придут ещё гости, поэтому нужно больше еды. – И всё? Давайте список, я пошлю кого-нибудь. – Вы шутите, – сказал Ая. Фарфарелло усмехнулся. – Никаких шуток. Жаворонок подвесит меня на моих же кишках, если с вами что-нибудь случится по дороге. – Правда? – восторженно спросил Фарфарелло. – Она однажды сделала такое. Утром семья нашла парня в прихожей, а собака слизывала кровь с его ног. – Восхищённый тон и упоминание собаки придавали истории достоверность. Очевидно, на Фарфарелло это подействовало. – Дай ему список, котёнок. Ая вздохнул и вручил список человеку Жаворонка. – Круто! – сказал тот. – Мы сейчас же кого-нибудь отправим. Счастливого Рождества. – Счастливого Рождества, – спокойно ответил Ая, и Фарфарелло радостно утащил его обратно в дом. Его радость долго не продлилась. – Мальчишка всё ещё спит в нашей постели. Безумие стало для Аи почти привычным состоянием. – Можно подготовиться к вечеринке. И испечь печенье.