Стеклянные дома (Glass Houses)

У Аи уже устали руки, и он сказал: – Тебе нужно поспать. – Не могу. Если я лягу после этих дурацких рыданий, то проснусь с распухшими глазами, – устало ответил Наги. – Всё равно ложись. Уже поздно. – Несмотря на ситуацию и на то, что Ая сидел, прижимая к себе Наги, его самого клонило в сон. – Прости. Я пойду в кроватку как хороший мальчик. – Наги отстранился и по-детски вытёр глаза ладонями, пряча лицо за волосами. Ая, который и сам в расстройстве прятался за длинными прядями, ничего не сказал. Он взял одеяло, и Наги спросил: – Хочешь меня укрыть? Наги может оскорбиться, если с ним обращаться как с ребёнком. – Извини… – Всё в порядке. Просто... не стоит к этому привыкать. – В словах нет яда, должно быть, Наги пытается лишь сохранить достоинство. То, как он уютно устроился под одеялом, подтвердило догадку. Хорошо, что Ая проснулся. Если б Наги остался один, он бы загнал печаль глубоко внутрь и оставил её гноиться под маской стойкости. Он ненавидит слабость и сентиментальность. Ая понимает – он и сам такой. К счастью, стоит выплакаться, и печаль ослабевает. Сестре это всегда помогало в маленьких горестях. До больших она дожить не успела. – Спокойной ночи. Дальше будет легче. – Наверняка ложь, но добрая. Наги слегка улыбнулся. – Да-да. Спокойной ночи. – Его не обманешь. Это безмолвное понимание, не имеющее ничего общего с телепатией, такое странное. Они с Наги просто знают друг друга так, как Ая никогда не знал никого из Вайсс. Он ни с кем такого не чувствовал после трагедии, случившейся с сестрой. Вернувшись в спальню, Ая понял, что Фарфарелло не спит. Он ждал слов или движения, но – ничего. Когда он сел на кровать, Фарфарелло обнял его сзади, и Ая почувствовал на шее горячее влажное дыхание. – Ты весь пропах мальчишкой, – неодобрительно произнёс Фарфарелло. – Ему нужно было с кем-то поговорить. Он порвал с Оми. – Ты должен искупаться. – Сейчас 3.45 ночи, и я устал. Я не буду купаться. – Никогда не рано и не поздно позаботиться, чтобы твой любимец был чистым и здоровым, без зудящих паразитов. – Наги – не зудящий паразит. Это ты зудишь. В чью постель я вернулся? В твою. Хочешь, чтобы я об этом пожалел? – Ая знал, что любовник ревнив, но не позволял этой ревности отгородить его от всех. Он выбрал жизнь, и намеревается прожить её полноценно. – Он тебе не сестра. Ая уязвлённо ответил: – Он тебе не соперник. Я ложусь спать. – Всё, что я делаю – ради любви к тебе. – Я хочу не только любви, но и уважения. – Трудно с тобой, котёнок. Ладно, спи. Обойдёмся без купания. ****************************************************** Пушин мгновенно заснул. Фарфарелло не спалось. Упрямство Аи не удивило его, но тревожно то, что расстройство мальчишки разбудило Аю. Иначе этого не объяснить. Какая ирония, что пушин более чувствителен, чем Фарфарелло с его телепатией. Ирония, да, но вовсе не смешно. Одинокий и страдающий мальчишка воззвал к героическим и братским инстинктам Аи. Только вернулся домой и уже влез к Ае в объятия. Ая не мог ему отказать, а у Наги хватило совести проигнорировать ясно высказанное желание Фарфарелло. Впереди большие неприятности. По крайней мере, Ая так устал, что поглаживания по голове не разбудили его. Фарфарелло нравилось, что во сне тело котёнка кажется другим, более податливым. Монотонные движения помогают думать. ****************************************************** Иногда я кажусь себе неверно понятым пророком Под прицелом новой болезни... "High Voltage", Linkin Park --------------------------------------------------------------------------------- Добраться до мишени оказалось очень просто. С помощью скорости и телепатии Шульдих проскользнул в дом и легко украл Ивасе из-под носа охранников-якудза. Он предпочитал наносить не только раны, но и оскорбления. Ивасе не был беспомощен, но Шульдих легко вырубил его. Люди всегда недооценивают его скорость и силу, и иногда ему это нравится. Он – механизм для удивления. Клиент обеспечил комнату, стул и видеокамеру, а Шульдих – инструменты. Ивасе очень расстроился, очнувшись голым и привязанным к стулу, но он действительно оказался крепким орешком. Хорошо. Шульдих с самого начала объяснил: – Ты умрёшь в любом случае, но сильно ли я тебя перед этим распотрошу, зависит от тебя. Если извинишься перед семьёй Шумпей, умрёшь быстро и легко. Надеюсь, ты будешь сопротивляться, потому что я в настроении помучить кого-нибудь подольше. – Конечно, Ивасе повёл себя мужественно и отказался, полный презрения. Но слова Шульдиха и тот факт, что иностранец превосходно говорит по-японски – с произношением самого Ивасе, хотя тот и не знал, – поколебали его самоуверенность. Шульдих пригвоздил его телепатией, ножами и пулями. Он резал словами и клинками, хотя лицо почти не трогал. Всё-таки нужно сделать видеозапись, и Ивасе должны узнать. Он отстреливал куски плоти. Когда Шульдих прострелил Ивасе левую руку, пришлось сунуть в рану носовой платок, чтобы она перестала кровоточить. Упс. Нужно быть осторожнее и не увлечься симфонией страдания, вкусом боли и ароматом ужаса слишком сильно. Шульдих не заткнул Ивасе рот, и тот пытался сдерживать крики. Чем дольше это продолжалось, тем более отчаявшимся и сладким становился Ивасе, но по-прежнему отказывался извиняться. Хорошо. Шульдих почувствовал возбуждение и лёгкую тошноту, тепло и головокружение, но ещё рано остановиться. Приходилось напоминать себе, что нужно лишь ранить, а все инстинкты велели убить. В конце концов пришлось это прекратить, иначе Шульдих взорвался бы. Он выяснил предел Ивасе. Тяжело дыша, Шульдих взял ножницы и повернулся к окровавленной плоти и широко раскрытым глазам жертвы. – Надо признать, у тебя есть яйца. Поэтому я их отрежу. Не смотри так. Ножницы стерильные и острые. Я же не взял пилу! К тому же на мне перчатки из латекса, так что всё будет в порядке – если только у тебя нет аллергии на латекс. У некоторых она есть. – Нет, – пробулькал Ивасе. – Чик-чик... – Нет... – Ещё не поздно извиниться и умереть мужчиной. Ты всё равно скоро умрёшь. Станешь ли ты перед этим евнухом, зависит от тебя. Это всё решило. Дайте парню выбор между его причиндалами и гордостью, и он задумается. Ивасе извинился; его душа при этом восхитительно вкусно кричала. Шульдих выключил камеру и выстрелил Ивасе в голову. Шок смерти и внезапное исчезновение сочной боли ударили по разуму Шульдиха словно холодный молот – болезненно, но не больно. Он очнулся, стоя на коленях и чувствуя себя вполне спокойным. Очищенным. Неприятно, что Брэд слишком хорошо знает, как с ним обращаться. ****************************************************** Мамору присел на край стола и стал наблюдать за спящим на диване Ёдзи. Он остался. Ёдзи всегда оставался. Конечно, Шварц пользуются его добротой и чувственностью. Может быть, присутствие Ёдзи сделает их лучше? Интересно... Ёдзи был детективом. Вдруг пригодится. Мамору перевёл взгляд на стол, слишком чистый: все оригами убраны и упакованы. Он не мог на них смотреть, но и выбросить тоже не мог. После вчерашней ночи он чувствовал себя каким-то пустым и бездыханным – вероятно, из-за плача и раздумий. Он использовал Наги. Это очевидно – теперь, когда Наги ткнул его в это носом. Почему Наги так долго оставался с ним? Что же сделать со своей жизнью, как перестать быть чёрной дырой, испытывающей отчаянье и нужду? Мамору не знал. Пора на работу. Возвращаться к обыденности. Он убрал с лица Ёдзи прядь волос и пошёл в душ. ****************************************************** Ёдзи проснулся на диване от боли в спине. Проклятье, он не настолько старый. Должно быть, жизнь убийцы добавила километров на спидометре тела. Паршиво. Куда подевался Оми? Чувствуя себя столетним стариком, Ёдзи кое-как поднялся и побрёл на кухню, остановившись в дверях, когда услышал какой-то звук. На Оми не похоже. – Пожалуйста, Кудо-сан, входите, – произнёс женский голос. – Такатори-сама велел приготовить вам завтрак. Ему пришлось уйти на работу. Такатори-сама? Неудивительно, что Оми такой дёрганый и подавленный. Ёдзи собирался поговорить с ним утром, посмотреть, как он держится. Какая ещё поддержка требуется. Конечно, ничего не вышло. Ёдзи вошёл на кухню и увидел красивую, но не слишком яркую девушку. Симпатичная. – Я воспользуюсь вашей добротой, – сказал он, инстинктивно флиртуя, но не вкладывая душу. ****************************************************** – Лучше? – спросил Кроуфорд, когда Шульдих вошёл в спальню. – Надменная скотина, – ответил Шульдих; похоже, в голове у него прояснилось. Тёплый, влажный, пахнущий мылом и немного кровью, он залез в кровать и устроился под боком у Кроуфорда. – Это значит "да". – Пошёл в задницу. – Мне вставать через два часа. – Встанешь один. Я работал. Мне нужно поспать. – Конечно. – Хотя Шульдих всё равно проснётся вместе с Кроуфордом – он ведь телепат. – Иногда я сам себе не завидую. – Просто помни, что тебе сегодня нельзя облизывать Наги и Аю. Шульдих невнятно выругался и зарылся головой в подушку. Примерно через два часа Кроуфорд проснулся. Шульдих тоже. Выглянув из клубка одеял и волос, он пробормотал: – Мерзавец. – Спи дальше. – Я пытаюсь. Я всё ещё слишком чувствителен, а ты чертовски бодрый. – Ты сильный, справишься. – Паршивец. Иди уже, завтракай. Лучше оттянуть встречу Шульдиха с Аей и Наги. За завтраком Шульдих бывает слишком игрив и настойчив, а сейчас он к тому же торчит от страданий товарищей по команде. Одеваясь, Кроуфорд обдумывал сегодняшние дела. Нужно доставить видеозапись клиенту, хотя надо сначала самому посмотреть. Конечно, если не понравится, уже ничего не переделаешь, к тому же Кроуфорд доверяет Шульдиху, но всё равно нужно увидеть работу телепата. С Персией могут возникнуть проблемы, если он не сумел подойти к разрыву с Наги профессионально; лучше поговорить с ним сегодня и понять, как дальше будут развиваться их отношения. Попытается ли Персия вернуть Наги, или тот сжёг мосты и Персия сдался? Кроуфорд предпочитал работать с фактами и наблюдениями, а не с предположениями. Он вошёл на кухню и увидел, что Ая готовит завтрак, Наги с лёгкой улыбкой наблюдает за ним, а сидящий рядом с мальчиком Фарфарелло явно не в духе. И это может привести к осложнениям. Разрыв Наги с персидским мальчиком выгоден в одном смысле, но проблематичен в другом. Статус кво опять изменился. Нельзя, чтобы Фарфарелло чувствовал угрозу; нужно что-то придумать. – Ая готовит. Можно подумать, наступило Рождество. – Кроуфорд улыбнулся в ответ на сердитый взгляд Аи. – Я жарю яйца с беконом и варю суп мисо, – сказал Ая. – Наги уже достал твои хлопья. Кофе готов. Кроуфордовские хрустящие хлопья с какао насыпаны в тарелку, рядом стоит чашка молока – добавлять по вкусу. Хлопья почему-то кажутся предложением мира, ведь Наги избегает встречаться взглядом с Кроуфордом. У бедного мальчика опухли веки... Неужели Наги думает, что Кроуфорд недоволен разрывом, хоть и ратовал за него? С другой стороны, Наги – умный мальчик и видит, к каким проблемам это может привести. Если он чувствует себя виноватым, Кроуфорд не откажется извлечь из этого выгоду. – Где Шульдих? – спросил Наги. Судя по выражению лица, он понятия не имеет, что Шульдих о нём думает. – Он работал ночью, теперь спит. Они спокойно позавтракали в дружелюбной тишине, хотя взгляды Фарфарелло могли бы прожечь в Наги дыру. Сотовый телефон Кроуфорда завибрировал. Дела. Он вышел из-за стола. – Кроуфорд слушает. – Это Персия. Я звоню узнать, сможет ли Вундеркинд провести семинар завтра. – Персия говорит спокойно и профессионально – по крайней мере, с Кроуфордом. Хорошо. – Это не нарушит наши планы. Конечно, сначала нужно спросить у него. – Конечно. – Голос Персии слегка дрогнул. Наги загружал тарелки в посудомоечную машину и немного побледнел, когда Кроуфорд передал ему телефон и сказал: – Персия. Наги выпрямился – хоть Персия и не видит, – взял телефон и ответил: – Это я. Да, завтра смогу. Да. Балинез будет на семинаре? Я сегодня проведу с ним ещё один урок. Я уже договорился. Да. Спасибо. До свидания. – Наги вернул телефон. – Ну? – спросил Кроуфорд. – Мы оба профессионалы. Всё в порядке. Прошу прощения... – Наги вышел из кухни. Его маска безупречна. Кроуфорд ощутил гордость.