Стеклянные дома (Glass Houses)

Сборы не отнимают много времени, когда нужны только оружие, котёнок и одежда, в которой удобно скрывать оружие. Слегка обеспокоенный котёнок возился даже дольше, чем Фарфарелло. – В чём дело, пушин? – поинтересовался Фарфарелло, сев на крышку чемодана. – Это глупо, но у меня плохие предчувствия, – ответил Ая. – Насчёт поездки? Насчёт Европы? – То-то и оно, что не знаю, и мне это не нравится. Фарфарелло вскочил и поцеловал Аю в шею. – Мы будем очень осторожны. Котёнок слабо улыбнулся. – Ещё осторожнее? Ведь Наги уже предупредил о том, что в Европе что-то неладно. – Даже ещё осторожнее – чтобы никто не причинил нам вреда. Из коридора раздался голос Шульдиха: – Как прошло занятие, сладенький? – Я узнал то, что вам всем стоит послушать, – безрадостно ответил мальчик. – Может быть, ты стал провидцем? – прошептал Фарфарелло Ае. – Хватит и того, что я почти телепат. Мне больше ничего не нужно. И вообще, лучше бы мои предчувствия не сбылись. – Посмотрим, что так взволновало мальчика. Все собрались в гостиной и уселись на двух диванчиках: Кроуфорд с мозголомом на одном, Фарфарелло с котёнком на другом; Наги встал и приготовился отчитываться. Как предсказуемо. – На семинаре подтвердилось, что вокруг Розенкройц существует какая-то гнетущая атмосфера, которую паранормы называют "глушилкой". Телепаты и эмпаты её чувствуют, остальные – нет. – Значит, это случилось потому, что мы уничтожили Розенкройц. Если атмосфера так гнетёт, возможно, мы причинили большой вред, – сказал Ая, вибрируя от сильных эмоций. Фарфарелло вцепился в коленку котёнка. – Я знаю, что ты любишь заниматься самобичеванием, Ая, – с царственным видом произнёс Кроуфорд, – но никто из моей команды не возьмёт вину на себя, пока мы всё тщательно не расследуем и не выясним, действительно ли мы за это ответственны. – Думаешь, это случайное совпадение? – Я верю в совпадения. – Сидящий на подлокотнике дивана Шульдих наклонился вперёд. – Я тоже верю, но не доверяю. – Мы проведём расследование, – уверенно заявил Кроуфорд. – А если оно покажет, что мы виноваты? Вид властного и грозного Аи взбудоражил Фарфарелло. Челюсти заныли от желания вырвать глотку врагу любовника... который одновременно является лидером команды. Ах, конфликт. Что это – борьба за лидерство? Похоже, Фарфарелло уже выбрал сторону. Хоть он и не любил ждать, нужно посмотреть, что получится, и какую роль стоит сыграть. Наслаждаясь царящим в комнате напряжением, Фарфарелло наблюдал за Шульдихом, а Наги наблюдал за ним и Аей. Мальчик очень тих и насторожен, лицо его непроницаемо; интересно, на чьей он стороне. Кроуфорд выглядит совершенно спокойно – да он и так спокоен, судя по ощущениям Фарфарелло. – Тогда мы изучим проблему и найдём лучший способ её разрешения. Хочу напомнить, что в то время я принимал решение, основываясь на доступной информации. Задним умом все мы крепки. Я не стану извиняться. – Если решение было неверным, я не собираюсь обвинять во всём тебя. Я там тоже был. Фарфарелло ждал от мозголома реплики о том, что Ая тогда не имел возможности пойти против них, но Шульдих промолчал. Интересно: значит, мозголом считает этот разговор реальной угрозой, а не пустым трёпом. – Да уж, пожалуйста, не вини меня во всём. – Кроуфорд, похоже, эта поездка будет очень сложной. Расследование может показать, что в одиночку нам не справиться. Как ты поступишь? – Ая говорит тихо, но угрожающе, и иногда показывает зубы. Вызов. Вкуснятина. – Тогда я обращусь за помощью. Я гордый, но не глупый. Ая перевёл дыхание. – Хорошо. Спасибо. – Напряжение начало спадать. Любопытно. Пушин не хочет быть лидером, пока не видит признаки некомпетентности. Хорошо, потому что борьба за власть между Аей и Кроуфордом может кончиться только смертью одного из них; это не выход, каким бы возбуждающим Фарфарелло не считал конфликт. – Мы закончили выяснять, кто круче? – спросил Наги. – Да? Отлично. Ещё одно: мне очень жаль, но класс узнал, что мы едем в Европу. Один из телепатов вытащил это из меня, пока я отвлёкся на разговор о глушилке. Прошу прощения. – Какое нам до них дело? – спросил Шульдих. – Там были Вайсс. Паранормы вряд ли додумаются рассказать о глушилке Персии, но Ёдзи или Дружелюбная сообщат ему непременно и попытаются выяснить, имеет ли это отношение к нашей поездке. – А Персия пошлёт его и, возможно, Дружелюбную вслед за нами, – нахмурился Кроуфорд. – Ты проявил беспечность, Наги. Мальчик склонил голову. – Знаю. Это было глупо. – Однако, учитывая, что ты оказался в центре внимания стольких паранормов, этого наверняка нельзя было избежать. Я тебя не виню. Наги слегка расслабился. – По крайней мере, я не знал точно о причинах поездки, пока вы не услышали о глушилке, следовательно, ни один из них не знает наверняка. – Видишь, неведение бывает благом. – Пожалуйста, не передёргивай. Кстати, Шульдих, я получил подтверждение, что другие телекинетики видят волны и с их помощью могут читать чужие эмоции. – Хорошо. Думаю, семинар оказался полезным, хоть они и узнали о нашей поездке, – сказал Шульдих, суфлируя своему любовнику. – Согласен, – отозвался Кроуфорд. – Мы получили новую информацию об обстановке в Европе и о телекинезе, причём за минимальную цену. Наги слегка покраснел; трудно скрыть удовольствие. – Спасибо, Кроуфорд. – Я уверен, что Персия всё равно послал бы за нами кого-нибудь. – Наги выглядит очень сексуально, согласны? – спросил Шульдих. – Теперь ты должен надеть новый костюм. – Я бы не стал надевать его перед классом, – ответил Наги. – Что надевать? – поинтересовался Фарфарелло. Ему хочется нарваться и выпустить пар – пока встреча не кончится, и он не сможет утолить вожделение обычным способом. – Школьную форму, – сказал мальчик. – Из школы для извращенцев, – улыбнулся мозголом. – Прекрати, иначе я её никогда не надену. Это тебя научит. – О, да, пожалуйста, научите меня, сенсей! – Мы закончили? – спросил Кроуфорд. – Да, – ответил Наги. – Хорошо. Уезжаем через два часа. – Кроуфорд ушёл в свою комнату, но Шульдих остался. – Как прошёл семинар? – поинтересовался Ая. – Могло быть и хуже. Думаю, я выиграл. Мне нужно собираться. Пока. Обрадовавшись, что мальчик не стал задерживать их разговорами, Фарфарелло схватил Аю за руку. – Котёнок, мы тоже ещё не всё собрали. – Ладно. – Но, судя по блестящим глазам, Ая знал, чего на самом деле хочет Фарфарелло. Какой чудесный у него любимец. – Наслаждайтесь сборами, – многозначительно произнёс Шульдих. Без сомнения, он будет подслушивать, но Фарфарелло всё равно. На самом деле, мысль о публике только ещё сильнее возбудила его. У него всегда была склонность к эксгибиционизму. Но у Аи не было, поэтому Фарфарелло дождался, когда они окажутся в комнате, схватил его, прижал к стене, поцеловал и начал с силой об него тереться; новообретённая чувствительность сделала его безнадёжным наркоманом. Хочу его, хочу его, хочу его... Кожа Фарфарелло такая живая. Это очень приятно, слишком приятно, и сила физической страсти, объединённая со всепоглощающей глубиной чувств, заставляла его быть грубым с котёнком. Он видел это, хоть Ая ничего и не говорит из-за гордости или стыда, или чужого безрассудного вожделения. В таком состоянии Фарфарелло не может себя контролировать. Чёрт. Слишком сильные эмоции, особенно теперь, когда он способен так много чувствовать, а попытки сдерживаться испортят всё удовольствие – да и сможет ли он сдержаться? Если он не хочет ранить котёнка, ему потребуется помощь. – Свяжи меня, – сказал Фарфарелло. – Что? – спросил котёнок; глаза его затуманены, зрачки расширены, губы блестят... Твою мать. – Ремни для рук и ног. Мы их до сих пор не выбросили. ****************************************************** Прислушиваясь и ухмыляясь, Шульдих улёгся и расстегнул ширинку. Сидящий за компьютером Брэд спросил: – Что ты делаешь? – Беляночка и Розочка кое-чем занялись, причём Беляночка достал старые ремни – он хочет Розочку так, что способен его сломать, но не хочет его ломать. – Бессмыслица какая-то. – Вовсе нет. Фарф обезумел от похоти – вот всё, что я могу уловить. – А Ая? – Из-за ремней ему не по себе, но он держится за своё вожделение, потому что хочет своего психованного любовника и не хочет его разочаровывать. Всё это очень извращено и очень сексуально, малыш. Хочешь послушать? – Нет. Развлекайся сам. – Смотри, пожалеешь. – Опьянённый чужим вожделением, Шульдих закрыл глаза, чтобы оказаться там, а не здесь. Голый и возбуждённый Фарфарелло помогает привязывать ремни к кровати, но его тело прямо-таки зудит. Он так красиво извивается и сопротивляется похоти. И чувствует всё совсем по-другому – теперь, когда исцелился внутри. Чувствует. Когда-то похоть являлась для Фарфарелло чисто мысленным упражнением, результатом волевого усилия и жестокости. Доставить ему удовлетворение было настоящим вызовом, ведь читать его разум было всё равно, что совать мозги в электрическую розетку. Теперь его приходится связывать – настолько высок уровень физических ощущений. Большинство людей возбудилось бы при мысли, что кто-то потерял над собой контроль из-за вожделения к ним и, связанный, полностью зависит от их милости (или её отсутствия), но Ая беспокоился при виде Фарфарелло на грани. Шульдих наслаждался кисло-сладким вкусом эмоций котёнка, но хотел больше действия, поэтому вдохнул в душу Аи лёгкий эротический позыв. Ая коснулся пальцами груди Фарфарелло, и Фарфи чуть не вывихнул руку, стараясь дотянуться до него с ощущениями удовольствие жар желание пушин! Немедленно! Возможно, у Аи есть причина для беспокойства – не будь Фарфарелло связан, он мог сломать Ае нос. Шульдих взял член в руку и начал слегка двигать ею. – How am I to do anything to you when you try to rip yourself apart every time I touch you [Разве можно что-то сделать, когда ты рвёшься из пут каждый раз, как я к тебе прикасаюсь]? – спросил Ая с тихим отчаянием. Шульдих заметил, что между собой они чаще всего говорят по-английски, несмотря на его рождественский подарок, который они берегли для по-настоящему тайных разговоров. Понятно, они сблизились в США, и первый язык Фарфа на самом деле английский, но Шульдиху всё равно казалось, что его подарок не ценят. – Puisín, I'll try harder [Пушин, я постараюсь], – выдохнул Фарф, пылая от вожделения и почти ничего не соображая. – I don't want to hit you either [Я совсем не хочу тебя ударить]. – We need one of those cat toys, the one that has the feather dangling from a long stick [Нам нужна одна из этих кошачьих игрушек – длинная палка с привязанным пёрышком]. Фарфарелло и Шульдих застонали при мысли об этой игрушке. – That image doesn't help my self-control. Fuck [От таких образов мне нелегко сдержаться. Твою мать]. Дверь открылась, и в спальню вошёл Наги. Что? Увидев его глазами Аи, Шульдих замер, задаваясь вопросом, чем всё может кончиться. – Я его подержу. Телекинезом. – Наги страдальчески вздохнул. – Я не буду слушать и постараюсь не смотреть. Насчёт эмпатии ничего не гарантирую, но попробую заблокировать и её. Проклятье. Сбывается самая лучшая мечта Шульдиха. Ведь это будет? – Почему? – спросил Фарф за всех. – Потому что ваша неудовлетворённая похоть отвлекает меня от сборов. Я помогу вам кончить, вы заснёте, и мне больше не придётся ничего чувствовать. Если б вы могли просто заняться нормальным сексом, у меня бы не было проблем. – Наги сказал себе, что это ничего не значит. Он оказывает услугу себе, помогая им, иначе они его с ума сведут. Шульдих прыснул со смеху. Бедняжке Наги так нужен секс, что он уговорил себя сделать то, чего никогда бы не сделал, будь его сексуальная жизнь полноценной. И всё же, Шульдиху повезло! Ая был поневоле заинтригован. – Я… Если Ая откажет Наги, Шульдих пойдёт туда и лично вобьёт ему в голову немного здравого смысла – и даже брюки застёгивать не станет. Хм, побить Аю членом тоже было бы весело. Эта мысль настолько отвлекла Шульдиха, что он перестал манипулировать Аей. К счастью, Фарф думает в правильном направлении. – Да. Держи меня. – Фарфарелло… – начал было Ая. – Позволь. Котёнок не смог сопротивляться. – Хорошо. Наги прижал Фарфарелло к кровати. Обезумевший ещё и от прикосновения, возбуждённый Фарф довольно зарычал на сидящего рядом мальчика и смотрящего на него любовника, в чьём ухе ритмично покачивался золотой шрам. Фарф так сильно хочет. С его точки зрения мир выглядит более плоским, не таким детализированным... Наги попытался ничего не чувствовать и закрыл глаза. Предусмотрительный малыш – оставил бёдра Фарфа свободными. Ая разрывается между смущением и похотью – происходящее захватило и его. Фарфарелло иногда буквально умолял его; секс настолько увлёк Аю, что он забыл о присутствии Наги. Вот бы Наги приоткрыл глаза пошире – то, что он видит из-под ресниц, вызывает желание увидеть остальное; но манипулировать им не стоит: мальчик чертовски тяжело поддаётся влиянию и наверняка заметит. И всё же Шульдих получил куда больше, чем ожидал. – Шульдих, что ты делаешь? – спросил Брэд откуда-то издалека. Где он? – С ними – ничего; в том-то вся прелесть, Брэд. Шульдих ничего не делал, только смотрел и чувствовал, как Ая гладит, целует и сосёт, а Наги не обращает внимания, не обращает внимания и старается притвориться, что не возбуждён и вовсе не подглядывает за разошедшимся Аей, а Фарф просто испытывает ощущения, издаёт звуки и старается вырваться из надёжных пут, чувствуя себя в безопасности, любимым и готовым взорваться. И он взорвался, в ножны рта Аи – да красный да хорошо да да ДА – всхлипывая оттого, как это хорошо, и он никогда такого не чувствовал, никогда, как много любви, мир должен просто развалиться на части. Ая кончил, глядя, слушая и думая о том, что видит и слышит. Они лежали вместе, усталые: Фарф всё ещё в ремнях и неспособный двигаться, а Ая – сверху; Наги ушёл в свою комнату и кончил от воспоминаний о том, на что он, по его словам, не собирался обращать никакого внимания. – Мне нужно заняться сексом, – прошептал Наги сам себе. Кончив несколько раз, Шульдих не захотел двигаться; он вытащил руку из штанов и облизал пальцы. Простые монотонные движения помогли прийти в себя. Слишком чувствительный, он вздрогнул, когда Брэд погладил его по волосам. Тот усмехнулся и сказал: – Ну и шоу ты устроил. Для тебя что, нет ничего святого? В таком состоянии Шульдих даже голос Брэда чувствовал всем телом. – Мне это показалось самой святостью, – ответил он. ****************************************************** Глядя, как его любовник участвует в чужой сексуальной жизни, Кроуфорд всегда ощущал возбуждение и беспокойство. Сейчас одна рука Шульдиха в брюках, а другая легла на грудь по команде того, кем он стал в этот момент. Выражение лица чужое; Кроуфорду показалось, что, помимо Шульдиха, он видит ещё троих – значит, Шульдих солгал о том, за кем наблюдает? Даже некоторые из стонов и всхлипов принадлежат не ему, особенно гортанные. Он то двигается, то лежит, будто пришпиленный. Шульдих выглядит так, словно ему нужен экзорцист, и Кроуфорд понимал родителей телепата, которые отправили того в психушку. Временами на это не хотелось смотреть. А ещё Шульдих такой уязвимый и очень юный с закрытыми глазами и без обычной ухмылки. Перед другими он бы так не расслабился. Кроуфорд сел рядом и стал ждать, раздражённый тем, что его игнорируют и задаваясь вопросом – что чувствует его телепат. Кроуфорд отклонил предложение поделиться. Возможно, это было ошибкой. Необходимо держать дистанцию между собой и командой – но какую? Наконец, Шульдих кончил, кончил и кончил, потом лениво открыл глаза и начал облизывать пальцы; теперь, когда телепат снова здесь и сейчас, он выглядит сексуальнее: опьянённый, вялый и полностью удовлетворённый. Кроуфорд не удержался. – Ну и шоу ты устроил. Для тебя что, нет ничего святого? – он погладил разметавшиеся волосы Шульдиха. Тот вздрогнул: прикосновение показалось не таким приятным, как обычно – призрачные любовники сделали телепата слишком чувствительным. – Мне это показалось самой святостью, – искренне ответил Шульдих. Кроуфорд поверил.