Огонь судьбы

Смотреть в глаза своему любимому человеку, стоящему у окна, всё-таки вернувшемуся ко мне из мира иллюзий и желаний, и объяснять, почему мы не можем быть вместе в реальности, было больно, обидно и страшно. Пожалуй, страшно в первую очередь, страшно до перехватывающегося дыхания, потому что, как бы он ни говорил, что любит, как бы ни пытался убедить меня в своих чувствах действиями, два года — не комар чихнул, а жизнь штучка переменчивая. Да и уверенности в том, что он согласится меня ждать, у меня не было, как бы ни хотелось поверить в сказку. Сказку с хорошим концом… — Я тебя люблю, — проговорил я, чувствуя себя почти беспомощным, ибо всё, что зависит от меня, я сделал, и теперь пришло время решать ему. Быть или не быть. Есть в этом какая-то издевательская насмешка Судьбы. Я стоял в шаге от Рона в палате госпиталя святого Мунго, куда меня крайне неохотно пустили, и то только после того, как он сам потребовал впустить меня к нему. Отчаянно хотелось прикоснуться к нему, но я не решался преодолеть этот шаг, что нас разделял. Повлиять на него, заставить… Нет, я совсем не надеялся как-то повлиять на его решение, страшась, что он может потом передумать, не менее отказа сейчас. Он мне нужен, но ждать или не ждать меня два бесконечные года будет только его решением. — В Италии, Драко? — переспросил Ласка, отворачиваясь к окну, чтобы не смотреть на меня. Я буквально кожей чувствовал его растерянность и злость, почти ярость, которую он обычно с трудом контролировал в себе, и молил небеса не допустить того, чтобы Рон сорвался, ибо тормоза у него работали из рук вон плохо. Если он сейчас сорвётся, то наговорит мне всяких гадостей, в который сам же потом поверит, занимаясь самоедством, а значит, вернуть всё назад будет очень сложно, даже с его отходчивостью. Он же мнительный до ужаса. — Я вряд ли смогу хранить верность Панси, на которой она настаивает, оставшись на родине. Все мои слова выглядели как жалкая попытка оправдаться. Настолько жалкая, что мне было тошно от самого себя, хотя, по чести, я совсем не должен был оправдываться за принятое во благо рода решение, ибо я и без того пошёл ради него на ущемление интересов рода Малфой. Род превыше всего. Это аксиома для всех наследников древних фамилий, но не для меня. Прав был Северус, как ни грустно это признавать. Я не умею любить иначе, кроме как эгоистично и собственнически, отчаянно желая присвоить себе объект любви. Я — обычный, очень земной человек, а не идеал, и мне нужно, чтобы меня любили взаимно и крепко. Чтобы он меня дождался. Рон долго молчал, но потом всё же повернулся ко мне и с кривой, болезненной усмешкой спросил. — Род превыше всего? — Ты знал, с кем связываешься! — возмущённо зашипел я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, жутко начинают чесаться шрамы от адского огня, а во рту становится горько. Нет, я не готов выслушивать его обвинения, хотя бы потому, что никто не винит меня за ситуацию, в которой мы оказались, как я сам. Не было у меня выбора, пойми! — Ты с самого начала знал, что я наследник рода Малфой и что у меня есть обязательства и долги перед родом, которые я не смогу взять и отринуть легко и просто. Или, может быть, ты думаешь, что я хочу этого дементорова брака с женщиной, сделавшей меня уродом на всю жизнь? Я, по-твоему, похож на морального мазохиста? У меня нет выбора, Рон, пойми меня! У меня просто нет выбора! Или она и временный брак, или та, которую выберет мне отец, и полный магический брак, который уже не расторгнуть. — Ты вернёшься в Хогвартс? — нелогично спросил рыжий, отреагировав на мою пламенную речь совсем не так, как от него ожидалось. Я растерялся. — Рон? — Получить аттестат тебе всё равно необходимо, а значит, придётся сдавать экзамены. А ещё это значит, что ты на долгие четыре месяца мой. Драко, сердце моё, скажи, что это так. Я шагнул к нему, обнял за шею, притянул к себе и поцеловал так, как хотелось давно — страстно и наяву, а не во сне и в мечтах. Тёплые обветренные губы Рона отзывчиво приоткрылись моему напору, впуская язык во влажную глубину рта, и от неимоверного облегчения от того, что битва оказалась не насмерть, у меня подкосились колени, и я с трудом устоял, благодаря поддержке улыбающегося Рона. Я нежно улыбнулся ему в ответ. Хотелось вжаться в него, вплавиться, врасти, стать единым существом, никуда больше не уходить и не отпускать его от себя. Мой. Только мой, родной, любимый, солнечный, а я его. Хотелось быть его не только сердцем и телом, но и по законам магии, называть его своим безбоязненно и с полным на то правом; хотелось дышать им, чувствовать каждой клеткой своего тела, любить всеми фибрами души. А ещё хотелось знать точно, что он дождётся меня и не оттолкнёт спустя два года. — Я люблю тебя, Рональд Уизли. Люблю, слышишь? — Мой! — выдохнул он. — Только мой. Жизнь моя. Обещай, что вернёшься ко мне. Обещай, что мне не придётся ждать тебя напрасно. Обещай, Драко. — Обещаю. Магией клянусь вернуться к тебе. Мы ещё будем счастливы, обязательно будем. По-другому просто быть не может. — Магией клянусь дождаться. Я верю тебе и люблю. — Рон! Он надрывно кашлял и смеялся, чем только усугублял ситуацию, а мне было страшно, радостно и тепло. Мы оба безумцы, но, даже осознавая всю ситуацию, я не хотел бы отменить этот обмен клятвами. Магия — лучший свидетель безумия.