Огонь судьбы

Ласка сидел со скучающим видом на кровати и смотрел в окно. Повернувшись на лёгкий скрип открывшейся двери, он очень сильно удивился, увидев вместо колдомедика, которых он в принципе всегда с трудом переносил, меня. Бледный, с кругами под уставшими скучающими глазами и заострившимся носом, он выглядел ещё более бледным на фоне ярких волос и веснушек. Проклятие явно было не подарочек, но сейчас, когда основная угроза, судя по словам Миллисенты, отступила, ему было просто невероятно скучно находиться в палате-одиночке, и он не знал чем себя занять. Что-то остаётся неизменным. Нервно облизав губы, он хрипло и недоверчиво спросил, отчего по моей шкуре побежали мурашки. Я не один здесь нервничаю, трушу и надеюсь. Это странным образом успокоило и помогло мне взять себя в руки. — Драко? Ты здесь откуда? — Ты не поверишь, Рон, прямиком из Италии. Ты как? Он пожал плечами, по-прежнему не сводя с меня острого, неверящего взгляда, словно страшась, что я лишь видение. Я закрыл за собой дверь, сделал шаг к нему навстречу и замер в странной нерешительности. Как же легко всё было в моём воображении, но в реальной жизни почему-то всё оказывается намного сложнее. Мне нужно ЗНАТЬ, чтобы решиться… — Жить буду. Миллисента говорит, что мне просто нереально повезло с проклятием и временем. Ведь если бы Забини проклял меня хотя бы на сутки раньше, чем колдомедики разобрались со спецификой проклятия, — гнил бы я вскорости в земле, как сейчас Нотт и старшая Гринграсс. Странное дело, что операцию по взятию свихнувшегося Отелло отложили на целые сутки. У Гарри замечательная интуиция. Драко, ты… Я старался не думать о том, что бы с моим рыжим стало, если бы не Поттер, однако не думать не получалось, и от смятения меня слегка замутило. — К тебе. Я к тебе. Я тебе ещё нужен? — спросил я, чувствуя не свойственную мне обычно робость, глядя прямо в его расширяющиеся глаза. Он согласно кивнул, явно волнуясь не меньше моего: — Нужен. Очень сильно нужен. Можно мне до тебя дотронуться? Вместо совершенно лишних здесь и сейчас слов я подошёл к нему, присел на узкую больничную кровать рядом, взял родное веснушчатое лицо в свои ладони и поцеловал желанные губы. Рон запустил пальцы в мои волосы, легонько массируя затылок и углубляя наш первый за целую бездну времени в разлуке поцелуй. Предохранители сгорели моментально — захотелось всего и немедленно, хотелось чувствовать его всем телом, чтобы убедить себя окончательно, что это настоящее, что он не сон, но до траха в больнице мы еще не скатились, а потому вошедшие в палату Гермиона и Миллисента были однозначно благом. К тому же Рону такие физические нагрузки были явно ещё противопоказаны — он ещё не полностью восстановился от проклятия, хоть хотел секса не меньше моего. — Значит, так, драгоценные вы мои, — насмешливо произнесла Буллстроуд, переглядываясь со своей женщиной. — Во-первых, снова здравствуйте, а во-вторых, Драко сейчас пересядет на стул для посетителей, и вы попытаетесь остыть. Никому не надо агуаменти за шиворот? Говорят, освежает, бодрит и помогает переправить мысли в другое русло. Нет? — Нет, благодарю, — отказался Рон, жадно глядя на меня, отказавшегося пересесть, и с не до конца понятным мне отчаянием вцепившись в мою руку. — Ты, как всегда, очень добра. Гермиона? — Ты же сам понимаешь, что тебе придётся выбирать между твоей семьёй и Драко. Твой отец тебе никогда не простит Малфоя, — проговорила Грейнджер. Зачем так не вовремя-то?! Это воистину безжалостно! Ласка, глядя подруге в глаза, молча переплёл наши пальцы и улыбнулся. И пусть его рука подрагивала в моей, а улыбка вышла горькой, я всё же отчаянно хочу верить в то, что вопреки всему выбрал нас. Я же выбрал и не собираюсь ни о чём сожалеть, менять своё решение и думать об упущенных возможностях и выгодах для рода. Я по-прежнему люблю своего рыжего обормота, не представляя дальнейшей жизни без него, и, наверное, прав был крёстный, когда говорил, что Малфои однолюбы. — Я знаю, друг мой, знаю. Но я уже выбрал своё эгоистичное выстраданное счастье, так что на этот раз выбирать нечего. Просто пожелай нам счастья и перестань взывать к справедливости и примирению — жизнь, Гермиона, на удивление несправедливая штучка… — …А к примирению с родными ты готов хоть сейчас? — перебила его она, сверля тяжёлым взглядом и явно не одобряя выбор. Чего она пытается добиться? Она так против меня и наших отношений? Рон устало прикрыл глаза и усмехнулся, а я поймал себя на мысли: «какое счастье, что мне больше не предстоит выбирать между любимым и родом!». Эгоистично. Но стыдно мне, однако, не было. — Это я уже от тебя слышала, и не раз. Ты любишь Драко, это я тоже слышала, но ты уверен, что сумеешь принять наследника Малфоев как собственного сына? Уверен, Рон? — Герм… — Ты всегда мечтал о большой семье и детях. Своих собственных детях. Зачем всё это? Да, я понимаю, что это я виноват в нашем временном расставании, но какое право имеет она пытаться разрушить то, к чему мы оба так долго и упорно шли? Никакого! Неужели так сложно понять, что я женился на Панси только ради того, чтобы в будущем иметь право быть вместе с любимым человеком? Меня не оставили бы в покое, пока я не выполню долг перед родом. Или ему приходилось намного хуже, чем об этом писали бульварные газеты? — Его сын — не проблема, Гермиона. Я люблю Драко, а значит, сумею полюбить и Скорпи. Ты меня знаешь. — Знаю, но… — Миллисента, когда ты собираешься выписать Рона? — спросил я у недовольной, но пытающейся казаться бесстрастной Буллстроуд. Она посмотрела на свою замолчавшую любовницу и хмыкнула. — Что, так не терпится? Мисс Заучка кисло улыбнулась, признавая своё поражение, а я согласно кивнул. Мне ни к чему пытаться изобразить из себя ханжу — мы все здесь взрослые люди и вполне можем себе представить, насколько сильно хочется оказаться в койке после столь долгой разлуки. Другое дело, что разделить не-одиночество с Роном для меня важнее, чем иметь возможность заняться с ним любовью немедленно. Да и ему сейчас физические нагрузки вряд ли показаны, пусть даже и ведущие к удовольствию: он ещё не восстановился до конца и не вполне понятно, чем может аукнуться фамильное проклятие. Дай силы, чтобы всё обошлось без последствий. — И это тоже. Но я спрашивал о том, есть ли у меня достаточно времени для того, чтобы подобрать для нас втроём жильё? Ведь в Малфой-мэноре мой рыжий жить вряд ли согласится, а меня не устроит приходящий любовник. Что-то не так? Они втроём недоверчиво переглянулись, отчего меня покоробило — неужели меня и в самом деле считают настолько эгоистичной сучкой? — но потом на лице Рона расцвела настолько счастливая улыбка, что мне стало неважно, кем меня считают — главное, что он меня любит. Если быть до конца честным, то в этом недоверии я отчасти сам виноват. Вон Грейнджер мне вообще не простила мою женитьбу и наверняка выговорит мне все обиды за рыжего, которого мне пришлось на время оставить, выполняя долг перед родом. Поттер воспринял это как-то легче, пусть и считая женитьбу на Панси ошибкой, предательством себя, а значит, от разговора с Гермионой мне никуда не деться. — Нет, всё так, — пожала плечами Миллисента. — Выписывать твоего рыжего обормота я планирую через недельку как минимум, если не будет ухудшения состояния. Пока же за ним надо понаблюдать — проклятие, сам понимаешь. Так что думаю, что ты за это время вполне успеешь подыскать подходящее вам жилище. Пойдём, Миона. Десять минут, Драко, а потом я вернусь уже как врач. И без глупостей. А то знаю я вас! Мы рассмеялись, соглашаясь, что, конечно же, без глупостей. И вообще, какие могут быть глупости в госпитале? Правильно, никаких. Ну, кроме поцелуев и держания за ручку, словно влюблённые малолетки, но это я считаю вполне допустимым. — Силы, Драко! До сих пор не верится, что ты здесь, со мной, и ты настоящий, а не видение, — выдохнул Рон, тяжело привалившись к моему плечу. Кажется, он устал сильнее, чем хотел показать. Я обнял своего Ласку, положил голову ему на грудь, слушая, как сильно и размеренно бьётся сердце. — Я здесь, Рон, я вернулся к тебе и больше никуда не исчезну. Я люблю тебя. — Мой Драко, мой. — Только твой, — согласился я, сожалея о собственной глупости, приведшей к тому, что он не может говорить о любви ко мне без последствий. Эти сожаления навсегда со мной, но ничего уже не исправить, а значит, будем просто жить. И любить. — Ложись, тебе надо отдохнуть. — Ты придёшь… — Обязательно приду, Рон. Завтра же.