Реквием

Для кого-то веет ветер свежий, Для кого-то нежится закат - Мы не знаем, мы повсюду те же, Слышим лишь ключей постылый скрежет Да шаги тяжелые солдат. 1940 г.

***

      — Ты слышал? Королевская чета Ойкава умерла, — Кагеяма на секунду остановил нож в своей руке, чтобы перевести дух. — Но их дети выжили.       Он продолжил работать над деревянной фигуркой, вырезая из небольшой деревяшки подобие статуэтки. Пока всё это не очень получалось — рука плохо слушалась и вообще держалась только на креплении магией, — но было отличной тренировкой для контроля пальцев. То, что он может двигать ими, уже можно считать за достижение.       — Это же не наша работа. Я не думал, что кто-то против нынешней власти ещё не состоит в сопротивлении.       Они вдвоём сидели в небольшом садике на заднем дворе. Кагеяма удобно устроился на пеньке, ощущая связь с землёй и вибрации от шагов внутри дома, второй же парень ненавидел просто сидеть и быть на чём-то сосредоточенным, поэтому попытался держать равновесие на подобии забора, постоянно хватаясь за первую перекладину при каждом движении. Ветер был такой приятный, а солнце ослепляло.       — Может, какой инициатор, — Кагеяма безразлично пожал плечами. — Но говорят, что это несчастный случай. Есть слух, что их отравил сын. Честно говоря, я практически готов в это поверить.       — У тебя личные счёты к... получается, нынешнему королю? Эй, ты никогда не рассказывал! — юноша подскочил с забора так быстро, что по инерции запнулся о собственные ноги и упал прямо лицом в клумбу. — Вот чёрт.       Кагеяма усмехнулся, борясь с желанием соскользнуть с нового надреза и оставить неровность на... том, чем-либо это не было.       — Ты особо не спрашивал, где я научился магии среди этой глуши, — Тобио поправил прядь, которая назойливо лезла в глаз, и презрительно посмотрел на рыжего улыбающегося придурка. — Хината-идиот.       Лицо Хинаты вытянулось, приобретая пугающую длину (вдруг остатки мозга вытекут через уши?), и глаза распахнулись широко-широко, поглощая свет внутрь. У него вообще были красивые глаза, такие вроде карие, но с золотыми прожилками, и было ощущение, что в радужку впилось лучами солнце и не отпускало.       — Боги! Тебя обучал нынешний король? — он наконец смог открыть рот и выбраться из кустов, садясь прямо на пыльную земляную дорожку, не жалея чужую одежду. Когда-то в ней тренировался Иваизуми-сан, но его родители отдали все вещи в помощь сопротивлению. Не только вещи.       Кагеяма с некой ностальгией оглянул весь небольшой садик и чужой дом за спиной, который стал их негласным штабом.       — Ага.       — Из тебя, что, всю информацию надо вытягивать клещами? — Хината скрестил руки на груди. — Ты знаешь про меня буквально всё, и это слишком нечестно.       Кагеяма, в самом деле, знал не так уж много. Хината был рабом, внутри которого находилась ужасающая искра, страшные инстинкты в бою и лицо-скриммер, которое включалось явно без ведома владельца в особо важные моменты. А ещё он поглощал магию буквально из воздуха глазами. Единственное, что знал Кагеяма на самом деле про Хинату, — тот был большим демоном, чем нынешний король.       — Мы одни из самых сильных человеческих магов, которые есть в сопротивлении. Рано или поздно всё узнаем. Почему тебе надо тянуть жизнь прямо из меня? — Кагеяма невесело вздохнул и продолжил делать то, что делал.       Несмотря на то, что они были детьми. Несмотря на неокрепший ум. Их участие в плане по оккупации замка уже не оспаривалось.       Настроение было ужасным, но склонялось скорее к «трагичному агрессивно-пассивному», и Хината, каким бы придурком не был, в принципе заслуживал знать всю историю, даже те аспекты, которые он никогда не рассказывал никому и никогда. На самом деле, было некому рассказывать, и не то чтобы он был рад поговорить, но, возможно, Хината тогда хотя бы заткнётся ненадолго.       Скоро по всему королевству объявят траур.       — Я хочу сейчас! — Хината надулся, впиваясь взглядом в плечо Кагеямы. Возможно, Хината считал их друзьями по несчастью или типа того.       Глупо было устраивать базу в этом доме. Мало того, что их могли легко найти, так и суждения о том, что нынешний король часто сюда ходил и можно будет его схватить, очень были глупыми. Он ходил сюда ради Иваизуми-сана. А раз Иваизуми здесь больше нет, как и его родителей, то и Ойкава Тоору здесь больше не появится. Их сын до сих пор отсылал им деньги, не зная о случившимся.       Кагеяма ощущал себя мусором, но не мог достаточно злиться на своих учителей.       После ответа Хинаты расхотелось говорить вообще. Так что он поднялся, кинул обглоданную деревяшку парню и пошёл вовнутрь дома.       Он никому не рассказал, что Ойкава появлялся здесь ночью ради Иваизуми. Что они были приклеены друг у другу (и сейчас бы он хотел думать, что это было злое заклятье со стороны демона, но нет; это всё так усложняло), что они, возможно, были лучшими друзьями. Иваизуми-сан никогда не говорил, что тот вечно улыбающийся жалующийся на всё подряд мальчишка, которого не было видно в деревне, демон. Тем более принц. Кагеяма сам заметил рога, которые были хорошо спрятаны, на очередной тренировке, он не дурак.       Чего Кагеяма не понимал — почему Иваизуми-сан привязался к демону. Почему был готов служить ему. Он будто видел больше, чем мог увидеть Тобио, и это ужасно... огорчало, потому что мальчик тоже хотел увидеть в этом принце что-то большее, чем демона-мага с невероятной силой и неразбериху в его голове.       Этим же вечером он поджёг самую обычную свечу, которая предназначалась всем обычным людям, и написал личное письмо Иваизуми-сану. Что его родители умерли во время эпидемии болезни, и что вся эта ситуация каким-то образом не дошла до столицы, видимо. Местные люди-учёные и слабые маги смогли сотворить прививку, но инфекция уничтожила большую часть населения за тридцать лет. И больше не нужно присылать деньги. И дома теперь у Иваизуми-сана нет, потому что по завещанию он отошёл деловым партнёрам, которым был нанесён большой ущерб из-за потери товара в дорогах. И...       Кагеяма перечеркнул пару последних строк.       Он не ощущал себя предателем. Скорее был очень потерян и не знал, куда себя деть. Местные дети, которых теперь поголовно кормило и пыталось одеть сопротивление, никогда не принимали его. Он был достаточно сильным магом, чтобы ему было скучно играть с ними, которые не владели даже лёгкими заклинаниями. И когда он устроил небольшой шторм, когда они разыгрывали нападение злого монстра-демона, никто внезапно не смог устоять против него. Никто не поставил барьер.       Поэтому Кагеяма проводил слишком много времени с Иваизуми-саном. А где был Иваизуми-сан, там появлялся Ойкава. Поэтому Тобио хорошо знал этих двоих как нечто целое, единое и достаточно сильное, чтобы вызвать уважение.       На следующее утро у них было собрание, прямо на том месте, где Хината испортил клумбу. Тот дулся всё ещё на Кагеяму за прошлый день, поэтому старательно отворачивался с зажмуренными глазами, лишь бы не видеть безразличное лицо.       Кагеяма не мог быть не благодарен Укаю, который в итоге привёл их в это место. Мать была довольна, когда её сын наконец отправился на поиски лучшего будущего для себя; она не могла достойно обеспечить его, поэтому Кагеяма не мог вернуться с подобной травмой, которую не могли диагностировать даже нынешние маги. Он не мог стать ещё большей обузой, чем был до этого.       (Ему было страшно узнавать, не умерла ли мама)       Поэтому он сейчас стоял посреди этих людей, воинственно настроенных против власти, которая делала всё, чтобы они умерли рабами правящей расы.       Он отправил письмо Иваизуми-сану с утра, уйдя подальше в лес в их тайное место, где они иногда встречали Ойкаву. Возможно, аура такого родного места не даст ему сжечь письмо в первые пять минут после прочтения.       Боги, что он вообще творил.       Возможно, он просто хотел честной борьбы. Чтобы они знали и попытались что-то сделать, ведь они были не из тех, кто просто игнорировал несправедливость, которую могли легко предотвратить. Возможно, у них не было шанса узнать.       Кагеяма ощущал себя таким потерянным.       — Итак, как и говорил Кагеяма, обосноваться здесь было плохой идеей, — подвёл итог общему собранию Танака, прошуршав своей ладонью по голове. — Ну, знаете, он здесь так и не появился с тех пор, как выбрал себе личного телохранителя. Да и зачем вообще принцу приходить в богами забытую деревню? Давайте просто здесь всё наконец подожжём.       Укай вздохнул, поборов желание закатить глаза. Танака был пиротехником в их маленьком штабе. Ну, те самые случаи, когда нельзя было задействовать магию, вроде близости аномальной зоны или опасности оставить магический слепок.       Сколько бы Кагеяма не настаивал, что всё это работает не так, но никто не слушал. Ведь он же ребёнок, ха.       Возможно, ещё и поэтому Кагеяма не рассказывал всего.       — Он в любом случае зачем-то сюда приходил, — Укай зло зыркнул на слишком возбуждённого Танаку, — и даже если не явился за эти месяцы, не значит, что не явится снова. Здесь слишком расшатанное пространство, настолько, что можно назвать постоянной точкой портала. Он не мог являться сюда просто так.       Укай разложил карту на пеньке и отметил красным карандашом точку среди леса с расшатанным пространством. Карта была жёлтой, нарисованной слишком примерно, с огромными обозначающими знаками. Все деньги, которые присылал Иваизуми-сан, шли голодающим детям, и им не хватало золота, чтобы снарядить все отряды по королевству как следовало, что уж говорить о картах и прочем. Пока это не было слишком важно, можно терпеть.       — По-хорошему нам надо прочесать лес как следует... — Укай потёр недельную щетину, которая стала превращаться в бороду.       — Мы просто теряем время! — Хината воскликнул со своего места, не поднимая руки, чем вызвал осуждение всех вокруг.       Обычно на собраниях говорило несколько человек — болеющие гиперактивностью, вроде Хинаты и Танаки; информатор — сестра Танаки, Саёко (все называли её по имени не потому, что она была проституткой, хотя об этом не говорилось вслух; просто такого развязного и гордого при этом человека сложно называть по фамилии), а также Укай, который вёл собрания как самый старший из всех. Но были и люди, которые отмалчивались: Кагеяма, потому что как стрелку ему особо нечего было сказать; Асахи, потому что его волновали лишь поставки продовольствия; Нишиноя, которого вовремя умел заткнуть Асахи и который знал цену своим рукам. Нишиноя ковал замечательные доспехи и оружие, иногда с магическим наговором, и его волновало многое, но больше ресурсы, которые были необходимы позарез. Все они были больше из тех, кто предпочитал действовать, а не говорить.       Были ещё люди, вроде Акитеру, и кроме того, что у него был роман с Саёко, Кагеяма о нём ничего не знал. Он вообще не понимал, как эльф мог оказаться посреди их человеческой деревни. Бывшей деревни. А ещё Кенма, который вроде маг, но он всегда молчал, уставившись в свою сферу, и пугающе много проводил времени с Хинатой, которого устраивал односторонний диалог. Кажется, будто его устраивало молчать в течение всей жизни.       Поэтому, когда Кенма заговорил, Кагеяма от неожиданности так резко поднял голову, что что-то в шее хрустнуло.       — Танака прав. Надо остановить продвижение болезни, а оставляя всё так, как есть, мы только поможем ей продолжаться.       Укай тоже удивился, видимо узрев вес слов такого молчаливого Кенмы, согласно кивнул и сказал:       — Сначала мы прочешем весь лес, а потом сожжём деревню. Эвакуация детей в соседние деревни практически закончена. Нам хватит времени.       В этот момент Кагеяма впервые задумался — а как Ойкава вообще оказался в этой деревне? Насколько было известно, сам Иваизуми-сан никогда не уезжал из деревни до поездки в столицу, значит не мог познакомиться с бывшим принцем где-то вне своего родного дома.       Ойкаве действительно что-то было нужно здесь, в этой деревне, изначально. И пусть со временем это стал Иваизуми-сан, но первостепенная причина тоже была.       — Болезнь же была магического характера? — Саёко вопросительно посмотрела на Укая и так же заозиралась по сторонам в поисках поддержки. — Обычно это значит, что насылают на какое-то определённое скопление людей.       — Это действительно было больше похоже на порчу, но у нас нет времени, чтобы разбираться в этом. Лучше доверить всё это тем, кто лучше знает, что делает, — со знанием дела проговорил главный в их маленьком штабе. — Твой брат тоже прав в том, что мы теряем время. Ведь самое главное произошло, — он на секунду остановился, чтобы перевести дух, — королевская чета Ойкава умерла.       Казалось, даже птицы на небе на секунду застыли в потоках воздуха, не в силах поверить в услышанное. В толпе спустя пару мгновений послышалось вопросительное общее «но», и Укай беспомощно улыбнулся.       — Их дети выжили. Как вы знаете, старшая сестра лишилась имени после того, как родила вне брака ребёнка, поэтому следующим королём должен будет стать младший сын, Ойкава Тоору. Королевство будет носить траур полгода, — мужчина решительно хлопнул рукой по карте, — и это лучшее время, чтобы устроить настоящий переворот. В конце концов, демоны не так часто умирают.       Кагеяма неверяще уставился на человека, желая, чтобы это была галлюцинация. Недалеко по правую сторону Хината с подозрением посмотрел на выражение лица друга.       — Никому из вас не надо напоминать, на что способны демоны. Скольких из людей они забрали в рабство, скольких убили просто потому что могли, как пострадала наша природа от их магического вмешательства. Я вижу в ваших глазах, на что вы способны, поэтому никакой ободряющей речи. Сегодня мы обыскиваем деревню и лес, а завтра, захватив оставшихся детей, едем к ближайшему городу. Пора двигаться к столице.       Кагеяма моргнул, сбрасывая наваждение, и потянулся с остальными в дом. Внутри было немного пусто — он не мог понять чувства внутри себя. Но на пути его перехватил Хината, затащив за угол рядом с деревом.       — Рассказывай, — потребовал он, скрестив руки на груди и сжимая губы. — Иначе я из тебя всё вытяну.       У Хинаты вообще ужасная магия — он буквально поглощал любое её проявление внутрь себя, а потом использовал свою собственную искру с большим усилием, потому что мог. Ещё он мог высосать чувства одним своим взглядом. Или боль. Или заново наполнить раздражением одним прикосновением к плечу, однако всё лучше, чем пустота.       Поэтому Кагеяма сполз по стене и спрятал лицо в сгибе локтя, подгребая ноги поближе.       — Больше полугода назад Принц выбрал себе личного охранника, — он начал, но на самом деле был без понятия, о чём говорить. Он не знал, как выложить своё замешательство, потому что у Хинаты всё было до предела логично и просто. — Им стал Иваизуми-сан, и, эм, он меня обучал владению мечом, — Кагеяма услышал поражённый вздох, — но больше меня обучал Ойкава. Он, знаешь, ну, самый сильный маг, который вообще есть в королевстве. И он читает заклинания беззвучно. Никакого свиста никогда. А иногда вообще молча. Его владение огнём просто пугало меня до чёрных точек перед глазами.       Хината внезапно сел рядом, попадая под тень от дерева, и прижался как можно ближе к боку Кагеямы, давая понять, что нельзя останавливаться.       — Может, Ойкава был хреновым учителем, но я научился абсолютно всему, что знаю, от него. Но потом, уже в столице, в его голове что-то заклинило, и он сломал меня. Он сделал что-то с моими сухожилиями на руке, чтобы я не принял участие, и я до сих пор думаю, что это было не от ненависти.       — Он сделал тебя инвалидом от большой любви? Дуракояма, я, конечно, пытаюсь понять...       — Заткнись. Я не об этом. В конце концов, он всегда был сущим демоном, и я никогда не понимал, что у него в голове. Но он всегда обучал меня, он любил родителей Иваизуми и относился к ним с уважением. Ойкава... Ойкава-сан любил... Иваизуми-сана... И они были единственными, кто был долгое время со мной. И они не такие плохие, понимаешь?       Хината нахмурился, всеми силами выражая работу своего мозга, а потом спрятал за своей чёлкой блестящие глаза. Его пальцы сжались в кулак до побелевших костяшек, чтобы не сболтнуть лишнего.       — Я вижу результат этого, — наконец воинственно произнёс он, но вопреки голосу слишком нежно взял праву руку Тобио в свою, переворачивая тыльной стороной к солнцу. На запястье был участок кожи чуть более красный, чем всё остальное вокруг, и небольшое углубление. — Я вижу, как ты пытаешься владеть снова мечом, но тебе приходится переучиваться на левую руку, потому что эта не в состоянии. И в конце ты бросил, перейдя на лук, потому что ты можешь держать лук крепко правой рукой, но не крутить запястьем.       Конечно же, Хината не понял. Он не мог понять, он не проводил всё детство с этими двумя, пока другие дети тихо ненавидели его в стороне. Он не слушал их наставления, не пробовал вкусные пироги, которые только учился печь Иваизуми-сан, наблюдая за своей матерью. Он не слышал их речь, не видел их, не знал их.       Он не мог понять весь тот клубок ниток, который был внутри.       — Я о том, что они не воплощение зла, Хината. И что они действительно хорошие. Они практически воспитали меня. А сейчас меня посылают пустить стрелу им в сердце.       Где-то внутри Кагеяма подозревал, что одно сердце на двоих у этой пары.       Если сейчас думать, то ведь они никогда не прикасались к нему. То есть Иваизуми мог потрепать Кагеяму по голове, но Ойкаву сразу так передёргивало, и сам «Ива-чан» еле заметно дёргался. А ещё у них были браслеты на руках, которые они никогда не снимали, и постоянно касались друг друга, касались, касались...       Не касаясь больше никого вокруг.       О Боги.       Да ладно, быть не может.       — У меня есть ощущение, что ты прозрел, — Хината недовольно сморщился, отходя от обилия информации, которую ему дал Кагеяма. Конечно, он не мог поделиться этим ни с кем, придётся переваривать это одному, наедине со своими догадками.       Хината действительно не мог понять в полной мере. Его увели в рабство, хотя он был признанным магом с самого рождения, а его маленькую сестру, которой тогда было всего десять, убили ради забавы. Шоё не мог понять, как демоны могли быть не воплощением зла. Но он мог попытаться?       Смотря на совершенно растерянного Кагеяму, которому в голову явно что-то ударило, он пообещал самому себе, что да, он попытается.       — У меня есть идея, как не убивать Ойкаву-сана. Кажется, я знаю, как убедить его отречься от престола, — он криво улыбнулся, и в этот момент Хината поверил, что Кагеяма был тем самым гением, каким слыл.       Увлечённые друг другом, они не заметили чёрную тень рядом с углом дома.

***

      Узы жгло. По узам тянуло так, будто душа по ту сторону связи умирала, проходя настоящие моральные пытки, разлагалась на части, и каждый час с новой и новой силой. Правая рука не слушалась, готовая отвалиться от слишком сильной прожарки магией в любой момент.       Иваизуми не знал, что делать.       — Ты же знаешь, что тебе надо его утешить, да? — Сугавара мог подкрадываться незаметно прямо посреди коридора. Хотя, возможно, если бы Иваизуми сам не сходил с ума от боли, то он бы услышал звоны своих следилок. С тех пор, как родители Ойкавы умерли, он лично понаставил кучу ловушек рядом с его спальней на абсолютно всех демонов. — Он никого не впускает, даже свою сестру. Пора объявлять траур в королевстве. Он не может отсиживаться там вечно.       Иваизуми тоже умирал где-то внутри вместе с Ойкавой. Он посылал так много успокоения и любви, сколько мог послать по узам, и если бы они были канатом или даже трубой, то они бы давно лопнули от переизбытка эмоций. Иваизуми ощущал чужую боль, и она плавила доспехи, она плавила кожу, она плавила костный мозг изнутри.       — Так иди и скажи это сам. Почему ты говоришь это мне?       Глаза Сугавары блеснули. Один момент — они стояли друг напротив друга, другой момент — Иваизуми прижат к каменной стене и поднят над полом за правое плечо.       — Потому что он мой друг. И если его новый охранник будет единственным, кого он может впустить в эту комнату, то я буду сильно стараться, чтобы он зашёл в эту дверь, — металлический наплечник прогнулся под чужими пальцами и оказался проколот когтями. — Понятно, насколько сильно я буду стараться?       Что будет ждать Ойкаву снаружи? Разочарование? Все, кого он сам не считал номинально товарищем, уже планировали, как бы стырить из казны побольше да начать настоящую, кровавую войну с Шираторизавой.       — Даже ты хочешь уйти отсюда, падальщик. Ты не имеешь никакого права осуждать... — Иваизуми открыл рот пошире, чтобы набрать больше воздуха в грудь, и ощутил, как плечо оказалось вспорото одним из когтей.       — Имею! Потому что я всё ещё его друг! — Суга ощетинился, выступившие белёсые перья на шее и щеках встопорщились, словно он был котом, а не вороном; хватка на плече полностью пропала. — И я всегда им буду. Ты тут единственный, кто пришёл из ниоткуда, про которого ничего не знают.       Иваизуми ощутил, как по связи прокатился обратный отголосок собственный боли. Ойкава ощутил вспоротое плечо остро, простонав что-то неразборчивое за дверью. Глаза Сугавары распахнулись широко, когда он наконец услышал, что принц всё время их подслушивал.       — Как и Ойкава никогда не будет осуждать тебя, естественно, — добавил Иваизуми, недовольно поморщившись и рассматривая испорченную часть доспеха. Зато пригодилась, что тут говорить. — Только хоть смотрите, где и как можно говорить важную информацию.       — Мы прекрасно знаем, когда и как говорить...       Дверь рядом с Иваизуми распахнулась, и одним резким движением он оказался втянут в тёмную комнату с задёрнутыми занавесками. Суга, оставшийся по другую сторону, вздохнул со спокойствием на душе. Если бы он знал, что надо было просто надавить на Иваизуми, то сделал бы это раньше, чтобы вызвать в их принце хоть какую-то реакцию. Но сам Иваизуми в первые дни был похож на настоящую призванную гончую из ада.       Суга был рад, что всё пошло хоть куда-то. И что бы Иваизуми не думал, он никогда не оставит друга в подобный момент.       Ойкава смотрел в стену, прислушиваясь всем телом к тому, что происходило по ту сторону. Его губы дёрнулись в подобие улыбки, когда он уловил мысленный поток друга.       Иваизуми, читая вслух с огромным свистом слова заклинания и залечивая рану, в неверии перебирал все те пачки листов с текстом на столе. Осмысленные, законченные эссе о вреде рабства для духовности, культуры и экономики народа.       А по связи до сих пор болело неимоверно, будто душу выжигало.       — Я отправлял записку Куроо и Суге-чану, они тоже должны были что-то написать, — голос Ойкавы был хриплым и надломленным. Если бы не редкие искры возле рогов, Хаджиме даже не смог бы рассмотреть огромные круги под глазами и впалые щёки, но искры были, и он видел весь этот ужас.       — Так вот чем ты утешался, — воздух как-то выбился из лёгких. Ойкава недовольно покачал головой и сам стал шептать заклинание; Ива-чану иногда не хватало банального терпения договорить всё до конца.       Ойкава, будь его воля, не вышел бы отсюда. Никогда, если честно. Впустил бы, возможно, Иваизуми через недельку, и они бы заперлись здесь, а со временем бы разработали формулу пространственного кармана и отправились туда жить. Он знал, что волосы у него сальные, что щёки впали неестественно от постоянной траты силы (и даже если она не могла закончиться, всё равно непривычно постоянно просто выпускать её в воздух), что пафосный чёрный плащ с красной подкладкой теперь смотрится обычной тряпкой с потными пятнами и каплями крови сверху. Что глаза пустые.       Он так хотел это переждать.       — Тебя хотели подставить, ты же понимаешь это, Тоору?       То, что это были явно не его наработки, сам Ойкава узнал уже через пять минут после того, как племянник пришёл к нему весь в слезах и соплях, таща за штанину в комнату родителей. Не его след, не его почерк, даже не та сфера, над которой он работал. Человеческий яд, усиленный странной магией. Даже не факт, что родители умерли от этих персиков.       Вот только весь дворец знал, что недавно принц отравил персики и потерял их. Постепенно что-то терялось, оставались более насущные слова. Принц был. Отравил он персики в своей лаборатории. Король отдал указ уничтожить все фрукты.       Принц отравил родителей, чтобы быстрее взойти на престол.       Но Ойкаве было плевать немного. Совсем чуть-чуть. Капельку.       — Ива-чан. Сядь на пол, а? — он попросил устало и сам сел, облокотившись совсем не по-королевски на ножку стола. На голову скатилась бумажка с непросохшими чернилами, и Ойкава аккуратно положил её рядом с собой.       Иваизуми, ничего не спрашивая, сел на пол, уже ощущая боль по связи. Тянущую от Ойкавы и пульсирующую, почему-то, по отношению к нему. Такими волнами. Накрывающими с головой. Хаджиме, не соображая, стянул браслет чуть ниже и потёр руны связи, пытаясь теплом отдалить неприятные ощущения.       Ойкава, ощущая это, практически всхлипнул. (Практически — не считается.)       — Мне Кенма написал. Тот, которого Куроо-чи всё не дождётся. Его занесло в лагерь повстанцев, — он достал сложенную несколько раз в квадратик бумажку. — Они планируют меня убить в ближайшие полгода, пока идёт траур.       — Ты не это хочешь сказать, — Иваизуми подобрался, притянув колени к себе, и стал ждать удара. Конечно, они усилят охрану. И, конечно, он не скажет ничего Куроо, потому что Кенма, очевидно, этого не хотел, раз сам не отослал ему весточку.       — Да. Не это, — Ойкава мотнул головой и прикусил нижнюю губу клыком. Потом зажмурился до пятен перед глазами, чувствуя, как пугало ожидание, и тупо протянул бумажку. Заклинание доверия пропустит его благодаря связи сквозь иллюзию, это точно; Тоору просто не мог сказать что-то подобное вслух, прочувствовав на своей шкуре. Пока не говоришь вслух, всё казалось нереальным.       Что Кагеяма жив и знал про их связь — это в середине письма. В конце что-то про заговор и численность повстанцев. В начале — про болезнь, магическую чуму и нужность хоть какого-то контроля, помощь детям-сиротам и прочее. Но Ива-чан застрял на первом предложении. На самом первом.       На адресе.       На названии места, где был штаб сопротивления.       А потом прочёл про чуму.       И так несколько раз туда-сюда, туда-сюда глазами; чернила расплывались под силой заклинания доверия и странной пульсации крови в глазах. Ойкава вновь зажмурился до пятен, начиная шептать рычанием какие-то заклинания, которые не имели никакого смысла.       Повстанцы забирали все деньги, которые туда отсылал Иваизуми. Эти отребья рылись в его вещах, забрали его детские портреты, разрушили сад.       Его родители сами были повстанцами. Сами завещали дом.       Но всё это так неважно, когда Тоору видел то самое неверие в глазах Хаджиме, которое возникло у него самого; когда рушился мираж, что твои родители сделаны из стали и никогда тебя не покинут.       — Мои родители... они... мертвы?       И тогда Ойкава пополз к нему на коленях, притянул к себе и обнял до хруста в рёбрах, утыкаясь носом в шею и продолжая рычать. Иваизуми закусил нижнюю губу до крови и, не в силах пошевелиться, опустил голову вниз, неудобно устраивая лоб на макушке Ойкавы и отмечая, что волосы мокрые. И солёные.       В груди что-то сломалось.       Они плакали вместе, не в силах облегчить боль, принося её только больше в жизнь.       Всё неважно. Всё потом.