Цена бессмертия

Артур слышит отзвуки вдалеке. Они резкие, громкие, бесцеремонные, но понимает он это лишь по тону, полному ярости. Голоса слишком далеко, будто кто-то орёт в потолок на втором этаже чулана, когда Артур заперт в тёмном и сыром погребе. Он пытается пошевелиться, но тело не слушается, как при чёртовом параличе. Страшная штука, Артур где-то читал, что были прецеденты, когда парализованных людей принимали за мёртвых и сильно удивлялись, вынув живое, бьющиеся сердце из раскуроченной груди на столе у патологоанатома. Он же не.? Он пробует поднять язык, пройтись по зубам, ощутить привкус металла и соли на верхнем нёбе. Выходит с трудом, будто во рту ворочается булыжник, но хоть что-то. Звуки продолжают громыхать, будто из другого измерения, приходится глубоко выдохнуть и вдохнуть, чтобы сконцентрироваться на слухе и попытаться продрать глаза. Боже, такое чувство, что ему алыми нитками заштопали веки и теперь малейшие потуги от этого избавиться причиняют адскую боль. Артур думает, что Россия вполне способен на такое. Он даже удивляется, когда удаётся открыть глаза и уловить расплывчатую картинку. Он как будто разочарован. Так всегда бывает. Так всегда бывает, когда Россия не оправдывает ожиданий. Артур чувствует себя рыхлым, ему жарко, и плоть словно отходит от костей. Осознание приходит не постепенно, она обухом падает на голову, со скоростью света прокручивая в мозгу мысли о Канаде, Америке, о себе и о России. России, в доме которого Артур находится сейчас. Он был здесь пару раз. Так что узнать подвал не составляет особого труда. Люминесцентная лампа слабо мигает над потолком, Артур уверен, что если долго смотреть на неё — можно сойти с ума. Россия склоняется над кем-то в залитом светом углу, он кричит, его голос режет Артура на части. От рыхлистого пола воняет плесенью, затхлость переполняет изорванные в лохмотья английские лёгкие. Артур чувствует давление на руки и ноги, и понимает, что связан: верёвка давит на кожу, приковывая к холодящему металлу. Дерьмо. Артур старается дышать ровно и не шевелится. Крики теперь доносятся явственней. Хлёсткие отзвуки ударов, сверкающие в жёлтом электрическом свете лезвие ножа. И тиски, сжимающие его сердце в объятьях железной девы, когда Россия оборачивается к нему и смотрит в упор. Его бледное лицо рваной раной полосует жуткая ухмылка, что привычнее того, что было в пабе, но всё же… Артур не чувствует сраного облегчения. В ноздри впивается едкий запах смерти. И это не от того, над кем секунду назад измывался Россия. О, нет, так пахнут капли пота на лбу, где пролегла морщина, так пахнет слюна и кровь в уголке губ, так пахли бы слезы, приди Артуру в голову мысль лить их на глазах у врага. Будучи живым, он пропитался смертью вплоть до цитоплазмы в каждой чёртовой клетки организма. Значит ли это, что пришёл его черёд? Очевидно, значит. — Тебе ещё даже не пришлось глаза разлепить, как я понял, что ты очнулся, — говорит Россия, и Артур видит, как капли крови на бледной коже кажутся вовсе чёрными, они стекают на пол беззвучно, и без грёбаного «кап-кап-кап» происходящие кажется нереальным. –Ты дышишь, как загнанная до предела лошадь. Что символично, да? Английские скачки, английские пьянки и английское лицемерство. Артур всматривается в оппонента, в мозг врезается одна единственная мысль: «Не цельный». Поломанный, испорченный, распадающийся на куски. Не было ничего исключительного, что кричало бы — и этот крик хлестал бы красным в ночи, — что именно в России не так. Не получится отметить что-нибудь отдельно-неправильное, когда каждая чёртова деталь выписывается из рамок повседневности. — Что я здесь делаю? — Артур как-то отстранённо замечает, что не испытывает страх. Это же абсолютно нормально. Сидеть прикованным к стулу в подвале России во время грёбаного Армагеддона, после того, как покончил с самым удачным заговором против ублюдка, который сейчас явно наслаждается последствиями. Надо ли говорить, что это не совсем тот конец, которого он ожидал. Хоть бы раз это сучка-жизнь не выпендривалась и сделала всё так, как изначально задумано! На вопрос Россия не отвечает. Он качает головой — медленно и не сводя безумных глаз с Артура — и достаёт из кармана окровавленный мясницкий нож. Неужто кран нынче вышел у русских из моды?Он обтирает лезвие о полы плаща и делает шаг вперёд. Артур сглатывает — непроизвольно и нервно. Кадык дёргается туда-сюда. Россия всё приближается, его тень заслоняет свет. Артур всё думает, что глупо умереть вот так. Он думает: «Не русский нож, так грёбаное землетрясение». Он думает: «Будто на чёртовых небесах всем скопом решили, что я уже своё отпахал, и теперь перестраховываются, чтобы я ни дай бог не хапнул глоток воздуха лишний раз». Он думает: «Не удивлюсь, если я всё-таки выберусь из всего дерьма, и мне на голову упадёт здоровенный кирпич, или шарахнет молния. Чёртова карма». В одну секунду он забывается, хмыкает своим мыслям, чувствуя на языке привкус безумия, ощущает накативший внезапно страх, когда Россия склоняется над ним, оказываясь так близко, глаза в глаза, как раньше, так что сбивается дыхание и весь запал проваливается в трубу. Ему так не по себе, господи, он никогда не чувствовал себя настолько паршиво. Никогда ещё список причин для этого не был таким огромным. Артур изо всех сил пытается прибывать в конкретном моменте, в сыром подвале с Россией, не там, наверху, со страдающими Канадой и Америкой, не в своих мыслях в ожидании смерти, а здесь, со страной, с чьих бледных прекрасных рук привычно стекает кровь и перед которым хочется упасть на колени. Как наверняка хотелось Иуде после Христова Воскресения. Но сейчас ничем таким даже и близко не пахнет. Кому-то из них всё ещё предстоит чёртова Голгофа. Может, даже обоим. Хотя Артур — последний, кто годится на роль страдающего за других. — Что ты сделал с тем человеком? Кто он? — спрашивает Артур, чтобы узнать, не дрожит ли его голос. Не дрожит. Он почти гордится собой. — Откуда это? — Россия смотрит куда-то в шею напротив, Артур слегка откидывает голову, чтобы хоть как-то отдалится от него. Он не сразу понимает, о чём речь. И усмехается, когда до него всё же доходит. Чёрт, серьёзно? А давайте-ка заполним эфирное время болтовнёй о засосах! Сейчас ведь самое время, не так ли? Обстоятельства не позволяют злиться ни на Америку, ни на Россию, так что Артур исходит злобой в пустоту. — Не твоё дело, — спустя мгновение Артур ощущает холод на шее, боль, похожая на комариные укусы, даёт о себе знать, но не шибко беспокоит. Небольшой надрез перед тем, как приставить лезвие к глотке. Что-то вроде последнего китайского предупреждения. Артур не реагирует. Замирает, забывает дышать и не может вымолвить и слова. Скорее из упрямства, чем из страха. Он готов на спор поставить нефтяные островки Шотландии — Россия не убьёт его. Не убьёт так. — Америка, — говорит он спустя какое-то время. Ожидание его добивает. Кажется, Россия так и от старости подохнуть может — с приставленным к чужому горлу ножом, что сжимают чуть подрагивающие пальцы, и требовательным взглядом жутких глаз. Россия, молча, убирает лезвие и берётся за спинку стула, со скрежетом оттаскивая Англию туда, где сидит затихший отчего-то человек. Из глотки вырывается вздох — убитый в зародыше всхлип, — когда Артур наконец-то опознаёт того, кто сейчас в метре от него. Мертвеца. Это тот парень из паба, Артур тогда принял его за нелегального эмигранта, но даже ему в голову не пришло причинять боль. И не глупость ли — делать это так явно. Выглядит ужасно. Он залит кровью, так что едва ли родная мать узнала бы его с первого раза. Белые крашеные волосы торчат во все стороны, остекленевшие глаза застыли на уровне лица Артура, из открытых ран на всём теле до сих пор стекает кровь. Пол пропитывается цветом Советского флага. Румыния бы ужаснулся подобной расточительности. — Что он сделал? — Артуру интересно, по каким критериям Россия убивает, и как в них не вляпаться. Россия внимательно наблюдает за малейшими изменениями на лице Артура и поглаживает деревянную рукоять ножа, когда звучит вопрос. Он перестаёт улыбаться, становится заметно, как подрагивают углы губ, словно у них нервный тик. Артуру и холодно, и жарко одновременно, он чувствует боль во всём теле и ненавидит ждать. Он не думает, что России лучше. — Это мой человек. Я поставил его следить за тобой, но со временем мне начало казаться, что он переступает за пределы своих полномочий. Вот оно как. Артур рассчитывал, что в первые дни России будет плохо физически, но такую ломку характера он не ожидал. Бедняга заделался чёртовым Отелло на почве приближающейся беды. Чёрт, когда всё успело стать таким серьёзным? Проникнуть в их жизнь настолько? Артуру хочется сказать, что ему правда жаль. И подумать про себя, что это не значит, что он не поступил бы также, обернись время вспять. Была бы возможность. Но всё это теперь бессмысленно. — Вспомнил своё красное прошлое, да? — Артур чувствует, как его начинает потряхивать, Россия так близко, стоит лишь качнуться в сторону, чтобы уткнуться в грязную одежду, пропахшую кровью, спиртом и сигаретами, стоит лишь открыть рот, чтобы рассказать ему всё, но вместо этого из глотки вырывается тирада другого рода. — Именно поэтому тебя все и сторонятся, Россия. Ты — чёртов нестабильный мешок со взрывчаткой. Недалёкий Иван-дурак, которому пытать и убивать своих детей — как два пальца обосрать. А потом тебя мучает чувство вины, и ты помогаешь ещё более жалким странам, втаптывая себя этим в ещё большее дерьмо, а потом удивляешься, почему тебя, такого хорошего, все травят. За правое дело он борется, как же… Ты… Боль неожиданна, а потому не страшна. Россия бьёт наотмашь рукояткой ножа, так что скулы нос и губы горят огнём. Кое-где кожи касается лезвие, Артур в очередной раз пробует свою кровь на вкус. Всё такая же пересоленная, как его еда и как море, что шершавым языком омывает берега и грозит накрыть собой с головой. Артур усмехается и бросает взгляд на Россию. Усмешка пропадает, когда он замечает, как устало глядят аметистовые глаза, и как густая кровь стекает по запястью от глубокого пореза на ладони. Вместо того чтобы прирезать его, чёртов идиот практически раздробил себе кость, стискивая лезвие в пятерне. Ну и что с ним не так? Что с ним не так кроме всего прочего? Артур чувствует, как слёзы щиплют глаза. Ныть не от боли всегда хлещи всего прочего. Россия скорее растопчет себя, чем его, его, который за последние сутки и секунды не выкроил, чтобы думать не о себе. — Чёрт. Развяжи меня, я хочу… Мне надо тебе кое-что сказать… — Ты уже всё сказал. Голос ледяной и не терпящий возражений, но руки тёплые и нетерпеливые. Такого Россию Артур ещё не знает, ему не нравится, но это всё равно лучше, чем самая распрекрасная версия любой другой страны. — С тех пор, как мы виделись впервые, — зачем-то говорит он, — ты мало изменился. Помнишь? — Артур прикрывает глаза, пока Россия режет верёвки. — На тебя тогда сильно влиял твой Грозный. И ты был подростком, почти ребёнком, тем, кто только становился на ноги. Но я уже тогда воспринимал тебя всерьёз, уж поверь. Россия заканчивает орудовать ножом, и тянет Артура на себя, когда тот подставляет ладонь. Они оба ведут себя странно. В глазах русского такой туман, что, кажется, едва ли он понимает, что происходит. Артур становится рядом с ним, пошатываясь и стараясь не обращать внимание на тесное соседство с трупом, делает маленький шаг вперёд и падает в крепкие и смердящие холодом и голодной смертью объятия. Он обхватывает Россию за рёбра, носом утыкаясь в порванный местами шарф. — Тогда один из твоих грязных бояр распускал какие-то сплетни про меня, и подмывал остальных перерезать нам всем глотки «от греха подальше», — шепчет Артур, не заботясь особо, чтобы Россия всё расслышал. –А тебе уже тогда было не впервой кончать с послами, хоть это и было не по правилам, верно? Тогда я ещё боялся умереть, но ты меня приятно удивил. — Прекрати. Я прекрасно помню каждую секунду, проведённую с тобой. — Не сомневаюсь, — Артур с удивлением обнаруживает, что правда не сомневается… и может сказать то же самое. Чёрт, в кое-то веки это будет правдой. — Ты тогда приказал ему войти в псарню. Вольер с этими церберами отлично просматривался со всех сторон. Ты бросил взгляд на меня — и я до сих пор помню его — и приказал псам «жрать!». Они разорвали бедолагу в клочья у всех на глазах. Это был странный момент, из тех, о которых потом не говорят. Твой царь улыбался, его глаза сверкали. Всё вокруг пропиталось людским страхом. И ты улыбался тоже. — И ты, — Россия стискивает его в объятиях слишком сильно, но Артур закрывает на это глаза. Во-первых, они не делали этого уже лет пятьдесят, а если считать по трезвому — много дольше. Во-вторых, возможно, скоро их всех не станет, через несколько дней, часов, или даже минут. Этих аргументов более чем достаточно. — И я, разумеется, — улыбается Артур. — Ты тогда сказал, что чтишь гостеприимство. Но ты просто показал, что тебе никто не указ. Показал, на что способен. Это было заявление о себе, почти угроза. — А что, если я просто не хотел, чтобы они причинили тебе вред? — Снова строишь из себя невинную овечку? Я тебе не верю, — Артур чувствует, как у России опускаются плечи, но не придаёт этому значения. — Тогда я стал тебя бояться, когда увидел это подобие улыбки, что ты теперь практически не снимаешь. — И ты боишься до сих пор? — А ты сам как думаешь? Артур всегда считал глупым не признавать очевидного. Стоит только вспомнить того же Польшу, чьи потуги обвинить Россию во всех смертных грехах иногда достигают поистине фантастического апогея. О, дьявол, а как он трясётся перед русским на собраниях, заикается от страха и вопит, что не боится, и что его «не запугать». Дрожит и тявкает, как паршивая собачонка. Едва ли Россия вообще замечает его. И ухмылку в такие моменты сдерживать не ахти как просто. Но в целом Артур никогда не даёт себе забыть, на чьей он стороне. И не важно, что приходится вечно себя одёргивать. За века приноровился и сделал это своей привычкой. — Какого чёрта с тобой происходит, Рос… Иван? Зачем пришёл? Ты ведь не знал об этой херне, верно? Ты же осознаёшь, что сейчас мне нужно быть со своим народом? — О, как заговорил. — Именно так. — Твой народ эвакуируют, у большинства нет сомнений, что Раскол коснётся и тебя. — Раскол? — Артур хочет сказать что-нибудь по поводу «коснётся», ибо это слишком мягкое слово, учитывая, что одно такое касание будет последним, но решает не раскрывать рта лишний раз. — Так они это окрестили, — Россия отстраняет Артура, заглядывая в глаза. Бледные губы безбожно дрожат. — Скажи, я бы мог войти в список людей, которым бы тебе хотелось на все вопросы отвечать правдиво? — глупо, но Артур хочет знать, что творится за русской черепной коробкой. — Да. В другом измерении, — слабая улыбка. — Ещё немного и мы там окажемся, так что скажи уже, чёрт возьми, что с тобой происходит. Я же вижу, что что-то не так. Россия поджимает губы, и, защитной реакцией, давит улыбку, но надолго её не хватает. Он отходит в сторону, Артур хочет поцеловать его или хотя бы коснуться щеки, пока Россия водой не утёк сквозь пальцы, но вместо этого не двигается с места. Никаких излишних поползновений — его девиз. Русский отходит к стене, опирается на неё, опускает взгляд. Артур только сейчас понимает, что ему тоже нужна какая-то опора, ещё неизвестно, кому из них двоих хуже. Но — в этом-то — меряться размерами с русским не хочется абсолютно. Чёртова игра «Кто кого перестрадает»: как в пятнашки, только не едва-едва касаешься, а бьёшь кувалдой по самому уязвимому изо всех сил и валишь подальше от отдачи. — Дело в том, что я перестал верить в светлое будущее. Я попросту не чувствую его для себя. У меня под кожей словно раскалённая лава. Говорить такое тебе — вверх глупости, но я… Я такой безнадёги не чувствовал даже в сорок первом. Вот она, правда, — Россия вдруг резко поднимает голову и смотрит на Артура — растерянного и «не здесь». — Но если ты попробуешь хоть каким угодно способом обернуть это себе на пользу, с тобой будет то же, что и с тем боярином. Или моим шпионом. Сам выберешь. А он ведь сумасшедший. Шутка ли — пугать другую страну, убивая своих людей. И они даже не предатели. Просто попали под раздачу. Очередные спецэффекты. — Такое чувство, что убил ты всех их только для того, чтобы сказать мне эту фразу здесь и сейчас. Россия дёргается едва заметно, как от пощёчины. Артур вдруг чувствует — он сильнее, здесь и сейчас он может найти в себе силы даже на убийство. Россия донельзя беспомощный, каким при нём не был никогда. Что вы почувствуете, когда увидите трепыхающуюся, маленькую и раненую птичку под ногами? Каким будет первое ваше желание? А какое желание у большинства? Они захотят раздавать её, это будет самое первое, что врежется в мысли, и не важно, что решаются в итоге на такое единицы. Какого первое желание Артура, когда он видит чужую беспомощность, распластанную перед ним, уязвимую, как человек без кожи, когда любое касание причиняет адскую боль. Он может раздавить или пройти мимо. Он может помочь. Но этот вариант не рассматривается априори, верно? — Знаешь, что с тобой на самом деле не так? — Артур с ужасом слышит свой собственный голос, он даже не замечает, как шевелятся сухие губы. — Ты умираешь. Россия закашливается. — Shto?! — он смотрит на Артура непонимающе и мотает головой, как делают любящие матери, когда им сообщают о смерти ребёнка. — Что ты имеешь в виду?.. Только не говори… Не смей мне говорить, что это ты! Артур стоит здесь, в слабоосвещённом подвале, без магии и без Америки за спиной, он дышит разжиженной смертью и представляет свой Лондон — светлый и без дождя, каким он был несколько часов назад. Клоака да, но не было места лучше на грешной земле. Артур смотрит на Россию. Ему нечего терять. — Но я всё исправлю, — лицо искривляет гримаса страдания, маска за все столетия даёт чёртову трещину, и голос вовсе не человека, который привык убеждать других в своей правоте. — Ты должен прекратить поставки всех товаров с Украины в свою страну, и сжечь всё, что сможешь. Просто сделай это и прекрати уже верить всем подряд! Ты мечтаешь о семье, но такого не происходит даже у людей, а ты страна, грёбаная огромная страна, от которой зависит спокойствие всего мира! Засунь эти сказки про братьев-славян себе в зад, и хватит уже предавать себя каждый гребаный раз! Всё, что с тобой происходит, это только твоя вина, и ничья больше. Артур падает на стул, вцепляясь мёртвой хваткой себе в колени. Какого чёрта на него нашло? Зачем он говорит всё это сейчас? Разве в этом есть хоть какой-нибудь смысл? — Украина? — в голосе недоверие. Ну, разумеется, это ведь изрядно попахивает очередной попыткой столкнуть их лбами. Но что поделать, правды слаще у Артура в запасе нет. — А ты так радовался, когда вы помирились, когда она отреклась от своих попыток стать частью европейской семейки Адамс! — Из глотки вырывается хриплый смех, плотным безумием въедаясь в воздух. — Её бы, разумеется, и на пушечный выстрел не пустили в ЕС, но поддерживать эту веру — вы, славяне, такие доверчивые — было выгодно, хоть и не слишком эффективно. Потом Америка изобрёл очередное генетическое оружие, но не совсем он, разумеется. Его учёные, которые не то, чтобы очень американцы. Утечка мозгов, помнишь? Тоже твоя вина… Артур бросает взгляд на Россию, тот сползает по стенке, взгляд опущен в пол. Интересно, насколько должны быть плохи известия, чтобы убить страну? У Артура есть шанс? — Закрой свой рот, я не хочу ничего слышать. Очередная гадкая ложь. — Ты можешь верить, можешь не верить, — Артур зажмуривается и откидывает голову на спинку стула, растягивая слоги. — Но товары с украинской маркировкой лучше сжечь, и где-нибудь в тундре. Это что-то вроде ГМО, знаешь, только действуют с первого раза. Люди чаще болеют и умирают, в семидесяти процентах случаев бесплодие неизбежно, и процесс уже запущен. Америка предложил мне ему посодействовать, я согласился, — он кидает ещё один взгляд на Россию, в зелёных глазах мечется вопрос: «Теперь ты видишь?». — Было бы не разумно соваться к Казахстану, Грузии или — упаси бог — к Беларуси, вот уж кто тебя не предаст, — он хочет оговориться: «Но мы оба знаем, что она не всегда в себе, и дело в этом», но тактичность должна присутствовать хоть в какой-то мере. –Можно было бы переговорить с Китаем, он тебя ненавидит и боится, но ваше сотрудничество приносит ему большие выгоды, а Европа не может гарантировать того же. Он не дурак, и не будет рисковать всем, когда его экономика только поднимается на ноги. Меня это, кстати, всегда беспокоило. Твой «друг», кажется, начинает забывать, где его место. — Зачем ты всё это говоришь? — Артур слышит в чужом голосе нотки восьмиклассницы: «Ох, зачем же это ты дёргаешь меня за косички?!», и не может не усмехнуться. — Это только малая часть из того, что я хотел тебе сказать, Россия. Я был вынужден молчать веками — на конференциях, на войне, в твоей постели… Это дерьмо съедало меня изнутри слишком долго. И… Я не знаю, могло ли быть иначе, но я бы этого хотел, — он переводит взгляд с трупа на Россию, с России на труп и обратно; прислушивается к погоде наверху, за пластиковыми окнами русского дома — и не слышит ничего. –В общем, Украина идеально подходила для нашего плана. Мирясь с тобой, она в красках знала, что с тобой будет от разработки Альфреда. Я сказал ей даже больше, чем следовало. Она истерила, мы все были в её слезах, но это не помешало ей купиться на вшивые американские обещания. Ты строишь семью на любви и доверии, и твоя любящая сестра предаёт тебя при первой же возможности. Я строю семью на власти, мои братья не испытывают ко мне ничего кроме ненависти, но они знают, что никто не даст им больше меня. Они бы никогда так не поступили, — у Артура нет стопроцентной уверенности в этом, но он пытается придать голосу не терпящие сомнений выражение. — Твоя мать так и не научила тебя быть полноценной страной. Ты так и остался мечущейся из стороны в сторону идеей светлого будущего, которое, увы, никогда не наступит. Артур не успевает понять, как оказывается на полу под ржавым стулом. — Дьявол! Россия в одно мгновение поднимается с места, оказывается рядом и пинает Артура вбок, нависая сверху. На полу земля такая же холодная и бесплодная, как на кладбище. Нож снова идёт в ход. — Я хочу, чтобы ты кое-что усвоил, Англия, — хриплый голос беспощадно рвёт барабанные перепонки Артура. — Ты. Ничего. Обо мне. Не знаешь. Руки у России убого трясутся, как у алкоголика, так что шрамы на тонкой коже останутся уродливые и рваные. Но, как ни странно, это последнее, что сейчас волнует Артура. Он чувствует, как заканчивается кислород, судорожно всхлипывает, перед тем как корень языка чувствует солёную воду. Харкает ей, закашливаясь судорожно и беспомощно, немым криком обездушивая пустоту. Россия прерывается и отходит от него на шаг. Он не улыбается, в его глазах отражается чужой страх. Артур до костяшек пальцев зарывается в землю, скрючиваясь пополам от боли, когда морская вода ошпаривает лёгкие. Он смотрит в лицо России и не видит ничего кроме расплывчатого силуэта. Приходится напрягать воображение, представляя всё остальное — округлое славянское лицо, внимательные глаза, в которых, конечно — слава богу — нет и намёка на жалость, пепельные волосы, почти седые и в крови, а когда-то они были цвета пшеницы… Силуэт удаляется всё дальше, Артур хочет крикнуть ему в след, но не может. Если это их последняя встреча, можно было бы найти прощальные слова и получше. Много лучше. Россия отходит в темноту, туда, где не властен холодный свет лампы, по подвалу проносится скрежет железной двери. Полоса света падает на лицо и тут же исчезает. Артур остаётся один. Умирает в подвале России рядом с трупом его человека и надеется, что русский всё же последует его совету. Что он-то выживет.