Цена бессмертия

Вода едва-едва тёплая, с хрипом вырывающаяся из-под крана, бьётся беспощадно и востро по измождённому телу Англии. Капли с намёком на мутно-ржавость смешиваются с кровью, и водянистые, багрово-рдяные струи полосуют холодный пол. Иван смотрит на него — с неимоверно заострёнными чертами лица, жгучим и устало-опустошённым взглядом, раскуроченными шрамами ключицами, — смотрит, и думает, что закрыл в душевой самого Мефистофеля. Лучше поздно, чем никогда. Хотя Воланд и по сей день кажется ему куда более представительным. Но в этом-то и дело, наверное. За всё время он мог выбрать кого угодно, кто ему вправду нравится. Потому что сэр Артур Кёркленд, Англия, Туманный Альбион, сердце Великой Британии — ему не нравится вовсе… Или мог просто не выбирать. Мог быть расчётливым, прицениваться, помнить чужое зло и добро. Мог поступать рационально. Но рационально ли с такой серьёзной миной думать, что у него вообще был выбор? Он точно помнит, что не составлял списки стран, которым можно открыть душу, вычёркивая нервно всех лишних и в итоге оставляя одного его. Если бы так было, Англии в списке не было бы вообще. Но… …он его любит. А это другое. Иван тянется за мочалкой, мылит её и улыбается тепло, когда Англия ворчит — старость берёт своё, — что он «вполне способен справится самостоятельно, чёрт возьми». Он качает головой и без особой бережности проходится по свежим синякам и кровоподтёкам. Смотреть на шрамы и отметины, что оставил недавно сам — он не помнит, как кромсал чужое тело, но рука так дрожать могла только у него, — это всё равно, что наблюдать за тонкой — и непременно алой — нитью, связывающей их воедино. Он не чувствует раскаяния. Только ответственность, и едва щемящее желание быть мягче. Так бывает, когда вы — не ты и не он — не располагаете нежностью в базовых установках. И приходится вливать друг в друга боль, потрошить тела по очереди, чтобы током чувствовать краткую вспышку вины и тлеть в чахоточных попытках всё исправить (прилепить пластырь поверх разорванной артерии). Сублимировать ту самую нежность, что должна быть в недрах каждого. И что игнорирует оклики. Убивает надежду на нормальные отношения. Которых нет и не будет. И которые нужны так же неимоверно сильно, как рыбе — лёгкие. — Я ничего не чувствую, — голос Англии — не потухший, но больше чем просто усталый — звучит на тон громче всплесков воды и на два — мыслей Ивана. — Да, это очень на тебя похоже. Они оба в душевой кабинке, но места тут достаточно, чтобы не впечатываться друг в друга каждой частью тела, сливаться воедино, или что там ещё делают люди в помещениях метр на метр. Артур смывает пену с волос, и те становятся куда светлее. Концентрированная пшеница, не понятно каким боком закравшаяся в его буйную голову. Цвет, в котором Иван способен погрязнуть. И именно «погрязнуть» — или даже вляпаться, — а не утонуть, что сносно-политкорректно, но не описывает ощущений ни на йоту. — Я всё время думал, что таким образом ты меня злишь, Россия, — отзывается Англия, и взгляд его лениво-раздражительный, будто иссох запас ненормированной злости. — Все эти твои вопросы на вопросы, молчание вместо ответа, невинный взгляд и вечное: «О чём ты?». А теперь думаю, может, ты просто тупой. Иван мочалкой проходится по открытой ране, которую так и не залечил. Кровь мелко выплёскивается с новой силой, Англия — Иван не может перестать его так называть — шипит и отстраняется. — О чём ты? — как можно невинней спрашивает Иван (и улыбается, улыбается, улыбается, зная, прекрасно зная, какое впечатление производит такая улыбка). — Издеваешься?! — он стискивает зубы и где-то там у себя внутри выковыривает силы для злости. Его буквально трясёт, и Иван не может подавить в себе глухой проблеск боли. Ненавидит ли Англия его так же сильно, как выказывает это каждым движением, словом, даже дыханием? Похоже на то. Главное не забывать, что у каждой медали две стороны. — Разумеется, о чём это я, — он хмыкает сам себе. — Ты-то что-нибудь чувствуешь? Что ты чувствовал, когда убил часть себя? Или тебе всё равно? Иван не реагирует внешне, и — почти — не содрогается внутри. Ему уже не раз приходилось убивать — своих людей, своё правительство, свои воплощения. Чувство такое, будто сердце медленно-медленно вырезают из груди тупым ножом. Вертят металлом в содрогающейся плоти, а потом опаляют безотказно-жгучим пламенем. Чтобы заразы не было. И желания сделать это снова — тоже. Но он продолжает бродить по кругу, наступать на те же грабли и входить в одну реку дважды-трижды-четырежды — до бесконечности. Бесконечность — отсутствие конца, завершения и облегчения. Она не просит гортанно обойтись меньшей кровью. Она скалится и не оставляет выбора. Только данность. Так нужно было сделать. А, может, и нет. Глубоко в душе Иван знает точно — выбор есть всегда. И он выбрал Англию. А Англия - Америку. И всё на диво ожидаемо. — Ты должен быть мне благодарен, — «напоминает» Иван, подставляясь под напор еле живой воды. Должен, разумеется, должен, но далеко не обязан. Он ведь не просил, не умолял на коленях, залитый собственной кровью, как хотелось бы Ивану. До зубовно скрежета хотелось бы. Но он решил всё за них двоих, и вместо благодарности и меньшей спесивости скверный и без того характер Англии теперь лишь набирает обороты. Иван может догадываться, что поведение англичанина — злость на себя самого, которая всегда наступает, если открываешься не тем. Иван прекрасно знает это чувство, но — боже — разве он «не тот»? Разве он «не тот» после всей этой проклятой взаимной боли?! Ну, ахуеть, чё. Вместо очередной саркастической реплики Англия молчит и смотрит на него в упор. Вода всё ещё бьётся о пол, они оба чистые, так что Иван закручивает кран. Англия тянется за полотенцем и сушит им волосы, отгораживаясь от изучающего взгляда и отчеканивая слова с таким видом, будто выплёвывать их так же неприятно, как Рону — слизней после неудачного заклинания. — Я не это хотел сказать. Но ты выводишь меня из себя одним своим видом, — звучит, как факт, обычный, приевшийся до одури факт. – Я помню не слишком хорошо, но, чёрт возьми, помню, что должна чувствовать страна, примыкая к другой территории. Разве меня не должно затопить чужими воспоминаниями? Не должен внезапно, кхм, чувствоваться приток некой… эм… приязни к тебе? Я чувствую себя странно, вот что. Но это не то, чего я ожидал, — он встряхивает влажными волосами и смотрит на Ивана осторожно. — Я говорю о том, что до сих пор не верю в то, что жив. Я всё ещё считаю себя Англией. Но такой страны больше нет на карте, понимаешь? Это всё, будто очередной сон. Что если я просто сплю? Будто с нами могло и правда случится что-то подобное, и этот Раскол, и ты — вы слишком нереальные. У Ивана такого ощущение нет. Он представляет, какого это — видеть всё своими глазами и не верить им. Ощущать себя застрявшим в кошмаре без возможности повлиять на ход событий. Жутко. Вправду жутко. Иван чувствует острую потребность донести до Англии, что… А вправду что? Сказать: «О, не волнуйся Артур. Всё это реально. Америка с Канадой болтаются между жизнью и смертью. А ты всё потерял, и даже руин не осталось». Сказать: «Теперь ты действительно стал частью моей территории. Со всеми вытекающими. Как Гилберт. Только у него есть Людвиг, который любит его и оберегает». Сказать: «А у тебя — нет никого. И это — поверь — не сон». Оказаться на его месте — последнее, чего желает Иван. И Англия вряд ли надеется, что всё это — явь. Скорее уж наоборот. Молит ли он сейчас, стоя обнажённым и почти поломанным в его душевой и смотря глаза в глаза, о том, чтобы это оказалось очередным кошмаром? Иван не хочет об это думать. — «Очередной сон»? — меняет он тему и подходит совсем близко. — Значит, я часто снюсь тебе голым в душе, да? — О, ты хочешь поговорить об этом, не так ли? — Англия не вырывается, когда Иван толкает его к стене. — Может, уже, наконец, ответишь на мои долбанные вопросы?! Ты не отвечаешь, и всё это кажется порождением твоего безумия. Я ничего не понимаю. Я. Не. Понимаю. Тебя. Ну, конечно. Чего и следовало ожидать. Иван чувствует, как неуклюже выглядят его попытки отвлечь Англию от боли, будто здесь может помочь хоть что-нибудь вообще. Он хочет сказать: «Я рядом. Что бы ни случилось — я буду с тобой». Но всё воспринимается в штыки, и у каждого из них есть оправдания, которые, впрочем, ни сколько не утешают. Англия извергает вопросы, будто ответы на них так же жизненно-необходимы, как кислород. Но Ивану не хочется говорить с ним ни об Украине, ни о Расколе, ни о том, что документы подписанные им — это ещё пол дела, фикция, суррогат поддержания жизни, правительство может взбрыкнуть, другие страны могут взбрыкнуть, и тогда не известно, что станет с Англией. Тогда взбрыкнёт уже Иван. Потому что он видит те самотерзания, что учиняет себе Англия из-за него, потому что он помнит и до сих пор ощущает собственную боль, потому что они, пропади всё пропадом, заслуживают своё «долго и счастливо». И Иван сделает всё, чтобы Англия думал так же, чтобы он смог вытащить наружу всё то хорошее, что так долго копилось внутри, чтобы смог ответить что-нибудь честное на озвученное признание в любви. Он не хочет говорить. Только быть рядом. Искать — кожа к коже — утешение друг в друге, спустя столько лет. — Ты практически делал вид, что мы не знакомы всё это время. Семь лет, да? — Иван сдавливает хрупкие плечи, так что влажная кожа срастается с холодным кафелем. — Я больше и не собирался, — фыркает Англия. — Ну, — он спускается ниже, проходясь по рукам, замершему телу, останавливаясь на животе, чувствуя чужую дрожь. — Я больше, чем уверен, что ты твердишь себе это после каждого раза. «Этого больше не повториться». Как нашкодивший школьник перед учительницей, da? — Сейчас «нашкодил» ты, а не я, — следует ответ. Англия расслабляется, запрокидывает голову, затылком упираясь в стену, и выдыхает рвано. — Может, я всё это просто так. Ради грёбаного физического удовлетворения. Ты всегда был всего лишь очередным способом забыться. Вот и всё. — Далековато же ты ездил «просто потрахаться», — усмешка растягивает губы, гнев не проявляется и намёком. Будто за все века Иван не научился понимать, когда этот упёртый баран лжёт, а когда — нет. — Франция куда ближе и, говорят, своё дело знает. Англию вдруг прорывает смех — безудержный, может, даже безумный, но слишком заразительный. Его глаза сверкают ярче, и Ивану это нравится. — «Говорят», как будто сам не пробовал… Фу. Разговоры о сексе с Францией, похоже, входят в список вещей, которые могут помочь разрядить напряжённые до нельзя английские мозги. Ух ты. — Вообще-то нет, — отзывается Иван. — Это как-то… — Пиздец, да? — кивает Англия. — Старый извращенец ещё думает, что его там кто-то хочет… Ну, я слишком брезглив для такого, — его всё ещё потряхивает от смеха, видно представляет себя с Францией. Иван вдруг чувствует странное облегчение. –За всё время я видел его говорящим и делающим такие вещи, что… Ну, ты понимаешь. Только вспомни эти его взгляды, после которых хочется проблеваться и под душ. Никого противней не знаю, — по губам Англии играет что-то сродни расслабленной ухмылки. Что бы ни случилось, ему никогда не составит труда выкроить пару минут, чтобы облить (бывшего) соседа потоком грязи. Привычка, которая забавляет их обоих. Отсмеявшись, Англия с трудом удерживает муторный взгляд Ивана. Тот в очередной раз замечает, насколько же тело в его руках хрупкое и даже беззащитное. Так легко причинить боль. Но, как и всегда бывает, как только кто-то становится насколько ему открыт и готов ко всему, он начинает пропускать чужие эмоции через всё своё существо, причинять боль другому, чтобы получить стократную отдачу на себя. Взаимность — это когда страдают две стороны, а не одна. Взаимность — то ещё дерьмо. Англия смотрит на него несколько долгих секунд. Иван думает, что их совместное времяпрепровождение теперь можно обозначить какой-нибудь тупой аббревиатурой. Типа КБССРиБНЛВ. Кроваво-Блевотно-Слюняво-Саркастические-Реплики-и-Будоражущие-На-Все-Лады-Взгляды. Англия поджимает губы досадливо и тянет Ивана на себя, ладонями блуждая по лишённой любого загара, сметано-бледной и прохладной коже. Он целует — сам — глубоко и поспешно, руки шарят, гладят и сдавливают всё, что только можно, будто подушечки тонких пальцев ядовиты, и всё это — очередная подстава, довольно романтичный способ убить их обоих. Иван нисколько не сомневается, что у Англии Шекспировское сознание. Смерть, как освобождение. Иван придумывает новую максимально тупую аббревиатуру, когда Англия начинает покусывать его скулу, а сам он — пытаться не застонать. КМТГиЛВЧиНМоС. Касание-Мягких-Требовательных-Губ-и-Ладоний-и-Водоворот-Чувств-и-Неизменные-Мысли-о-Смерти. Иван давится воздухом, когда горячая и скользкая ладонь спускается ниже, проходится по всей длине грубо, сдавливает и отпускает, водит пальцами, выворачивая пресловутый русский дух наизнанку. Боже. Он смотрит на Англию. Зелёные — невероятные — глаза поддёрнуты дымкой, взгляд просверливает дыру в зябкой пустоте где-то за плечом Ивана. И пню трухлявому понятно, что Артур в Не Здесь. Ивану хочется встряхнуть его, как тряпичную куклу с башкой, набитой опилками, но он лишь целует мокрые волосы, пульсирующий висок, местечко под глазом и, наконец, припухшие губы, что не так давно перестали кровоточить от рукоятки ножа. Англия реагирует «на отъебись», продолжая совершать мнимо-механические движения. Иван чувствуют злость, подкатившую к горлу, и не может решить — проглотить или выплюнуть прямо в распрекрасно-бесстрастное лицо Англии. Это тянет на блядское РДГСЖУиФБ. Разжиженное-До-Газообразного-Состояния-Желание-Убивать-и-Форменное-Безразличие. — Артур? — Ммм? — он хлопает ресницами, будто смаргивая что-то неприятное глазу. Ивана, наверное. — Что ты делаешь? — Теперь ты задаёшь вопросы, м? — Англия приподнимает брови, когда Иван отстраняется от него — наполовину возбуждённый, наполовину разгневанный — и тянется за полотенцем. — Но в моих хотя бы был чёртов здравый смысл. Давай не будем болтать? Просто иди уже сюда и трахни меня. — Нет, — Иван кидает в Англию его полотенцем с эмблемой льва, что очень символично. — О чём ты думал? — В смысле? — тот самый тон набирающего обороты свистящего чайника, что разрывает кухню фразой «Я теряю терпение». — Не понимаешь?! — Иван прикрывает глаза: стояк ноет безбожно, а этот стоит тут, в двух шагах от него, мокрый, растрёпанный, ничего не понимающий и не прикрытый. Блять. — Я спрашиваю, о чём ты думал пару минут назад? — Ни о чём, в этом-то и смысл. — Здорово, — Иван тянется к Англии и хватает его за локоть, выпроваживая из душевой. — У меня не так много времени, чтобы помогать тебе ещё и в этом. Забываться будешь без меня. Это, кстати, слабость, если ты не знал. Что же ты не муштруешь себя, а? Будь сильным, переживи это, никого не используя. — Да пошёл ты! — если он теперь не воплощение Англии, то Злости и Оскорблённой Невинности — точно. — Я хочу тебя, — говорит Иван прежде чем захлопнуть перед чужим носом дверь. — Я хочу, чтобы ты думал обо мне. Я хочу, что б ты знал, гордиться тобой. И это правда. И он ведёт себя как ребёнок. И чувствует обиду. Обида — слово из детства, ему нет места в теперешней жизни. Но Англия всегда, ухмыляясь, тянет под рёбра когтистые пальцы, скребёт ткани изнутри, ковыряется в сердце. Давит Безмятежность и Лёгкость. Давит Понимание Добра и Зла. И Счастье давит тоже. А Обиду, пульсирующую, будто второе сердце, достаёт и вертит перед самым носом, норовя позже запихнуть обратно — глубже и болезненней. Честно говоря, из стран, владеющих магией, вампир — точно не Румыния. Иван стоит на месте, после Англии его немного ведёт, как бывает от рюмки водки. Рука в нерешительности замирает на низу живота, чувствуя редкую поросль светлых волос, взгляд устремлён на дверь, за которой, должно быть, всё ещё стоит его Артур. *** В пекло его. Пускай сейчас дрочит в одного, если такой правильный. И какой «забыться» вообще? Может, он просто слишком страшный, чтобы на него смотреть. Слишком ни черта не понимающий, слишком сильный, слишком не похожий на того, кто был раньше. «Слабость». Конечно, слабость. Ещё не хватало его отчитывать его же приёмами. Ещё не хватало отчитывать его вовсе. Артур сверлит дверь взглядом ещё несколько секунд, будто она от этого рухнет (дверь, стены, потолок, пол — руины, думает он, здесь должны быть руины). Ничего не происходит, он хмыкает и тянется за одеждой. Прислуга оставляла чистое на тумбочке в коридоре, когда Россия силком тащил его в душ. У Артура теряется мироощущение, он всё ждёт, когда это прекратится, когда он проснётся у себя в комнате и встретит свой нерухнувший мир. Или умрёт тоже, что не сильно разнится с первым. Всё, что ему было дорого сейчас под водой, как корабль в бутылке, так почему бы не?.. Что его держит? Людям — нации без территории — не станет хуже, а остальным плевать. Франциск, наконец, станцует на его костях. Интересно, что он испытывал, когда Англию разрывало на куски под солёно-бесстрастными волнами? Должно быть, страх за себя сперва и ликование — позже. У б л ю д о к. Это напоминает Артуру холодную войну. Россия проиграл Америке, развалившись (он был там, смотрел в аметисты взглядом «не смей показывать слабость при мне», и держал руку в вихрящихся мёртвенно-белых волосах). Значит, так и закончится их с Францией война? Может, он, как Альфред когда-то, отольёт себе изящную медаль «за победу над кровным врагом»? Артур продолжает сгущать всю свою злость вокруг Франции, застёгивая пуговицы на рубашке (размер его, а висит, как на вешалке, вот дерьмо), поправляя ворот и настраивая анти страдальческое выражение лица. Иван разрешил свободно таскаться по дому. Как милостиво с его стороны, надо же. Благодетель чёртов. Интересно, как он себя чувствует сейчас, помогая врагу? Те же ли ощущения, когда подаёшь милостыню бездомному? Когда по несколько раз на дню после этого в мозгах проплывает напоминание: «Какой ты хороший, добрый, славный, помог человеку, пусть купит буханку хлеба или чекушку на похмел, пускай делает всё, что угодно, ли ж бы больше не касаться его грязной кожи пальцами, но ты хороший, хороший, хороший, хоро…». Гадливость к другому делает твой образ светлее, не так ли Россия? Только вот Артур не стоял с протянутой рукой, не стоял перед церковью — сраной церковью — с плакатом «Убивай ради меня!». Так какого хрена? Залезть бы сейчас в русские мозги и покопаться. Но мир преломился, Артур преломился, магия преломилась, а остальным — хоть бы хны. Да и к чёрту. Его заклинания и так никогда не работают на России. Это судьба, короче. Артур оправляет рубашку и брюки, разворачиваясь прочь от злосчастной двери, чтобы не представлять чужие стоны, бьющиеся о стену, ждущие, зовущие, томящиеся. Не представлять. Сквозь ворох паскудно-тоскливых мыслей, мерцания окружающих предметов, тянущей боли во всём теле и скребущего душу чувства (которое у Артура нет желания озвучивать даже голове), он ощущает, как пряный запах наполняет лёгкие. Стоит сделать ещё несколько шагов, как до слуха доносится приторно-знакомый голос, а затем ещё один — грозно-женский с придурью. Артур замирает в проёме кухни, прислушиваясь к разговору. — Тебя не учили, что шарахаться по чужой кухни — не веж-ли-во? — Беларусь, как всегда. Артуру она даже нравится. Ой, да боже, у него просто настроение поднимается, когда отчитывают Франциска. Или бьют Франциска. Или топят его захудалые кораблики. Перед мысленным взором всплывают все прошлые поражения Франции, и ухмылка сама собой расползается по лицу. Но прошлое — это прошлое. И испещрённый ранами Франциск захлёбывается собственной кровью неизменно на фоне флага Английской короны. А это вспоминать не стоит. Он прилаживает не дюжие усилия, чтобы цепляться за настоящее. Всё ведь нормально. Он жив, ему всё так же нравится ненавидеть Францию, воздух заполонён ароматом брусничного кекса, свет бьётся в окна. Артуру, стоящему на краю собственного разрушенного мира, стоит думать только о плюсах. Если он хочет выжить, разумеется. А он ведь хочет, не так ли? Не так. — Ой, ma cheri, не ругайся, твой брат не против, поверь мне, — тянет Франциск, шуршащий, по всей видимости, чем-то на полках. Артур рефлекторно морщится. Вот слащавый ублюдок. Обычно он исходит раздражением в сторону Франции, если тот просто дышит рядом, а тут вот — ещё и разговаривает. — Мне нужно отвлечься, понимаешь? Когда я хочу отвлечься, то принимаюсь готовить, — он чем-то там гремит. — Ну или… занимаюсь любовью с прекрасными людьми… — Артур давится смешком и закатывает глаза, когда воздух прорезает грохот разбитой посуды и вскрик Франции (верещит как девка, боже, и на этого он потратил свою молодость?!). — Пижон! — Беларусь видно восприняла слова Франциска, как предложение. Может, это оно и было. Безумец. — О, какая ты вспыльчивая! А мир грешит на француженок и испанок. Русские женщины удивительны… — голос мечтательный вначале и угасающий к концу. Наверное, Беларусь пускает в ход один из своих уничижающих взглядов. Такой даже Россия не выдерживает, Артур не видит, но жутко становится почти как в подвале. Краем сознания он отмечает, что Наташа не сказала, что она-то, она-то не русская (скажите ей кто-нибудь об этом уже, чёрт возьми). До старшей сестры ей далеко, однако же. Было бы не так уж и плохо, если бы кто-нибудь из его сволочных родственничков вёл себя так же. Скотт который забывает свой чёртов шотландский язык, и Ларсен, обнимающий его при каждом удобном случае. Не то чтобы он так уж хотел этих объятий… Братья. До Артура медленно доходит, что думает он о них первый раз за всё это блядское время, они ведь тоже… Они ведь тоже чувствовали всё это… Они же не?.. Артур сглатывает, не позволяя себе продолжить мысль. Пускай хоть трижды подохнут, ему плевать. И ничего уже не важно. Ничего и не было важным. Ничего. Артур отшатывается от проёма. Если есть возможность подслушать — нужно её не упускать. Сам он ни разу от этого не отказывался. Мало ли что можно узнать, не прилаживая усилий, пока информация сама вливается в уши. Сейчас только зря протёр собой стены. Жаль. Когда он заходит в комнату, Беларусь держит в руках сковородку, а Франциск переводит взгляд с неё на железку, с железки на неё. Где-то Артур это уже видел. Наташа же общается с Венгрией, да? — Меня от силы час не было, а тебя уже взяла под прицел девушка? — смешок колит глотку, он старается ухмыляться беззаботно, словно ничто не способно прорубить стальные латы, в замок стиснувшие душу. — Смотреть тошно. Франциск вырывается из гипноза девичьих глаз и оборачивается на голос. У Артура что-то сосёт под ложечкой, когда их глаза встречаются. Он старается задушить в себе странный трепет. Думает: «Это вовсе не значит, что я рад его видеть». Думает: «Да и к чёрту. Даже если и рад, это естественно. Здесь все чужие, на их фоне даже лягушатник станнит своим». Таким… родным. Франция весь расслабляется и без позы на вид становится не таким уж противным, что Артур едва ли готов признать даже в мыслях. Он отряхивает руки от муки и подрывается — рывком, как тигр, которые отродясь не водились в Европе — к Артуру. Тот не успевает и слова вымолвить (Чёртов-грёбаный-ублюдочный-живой-живой-живой-слава-богу-чёрт-возьми-живой-лягушатник), как плечи оказываются стиснуты, а щека прижимается к щеке, плотно, тяжёло, больно даже, как никогда раньше не было. Да что с этим придурком такое? — Зараза, отпусти, — цедит Артур, вдыхая французский парфюм — лёгкий шлейф морского бриза, стоящий дороже всего русского дома, хах. Франциск мотает головой, как припадочный, и Артур, стиснув зубы, приобнимает его в ответ. «Да, я в порядке, чёрт возьми. И ты в порядке тоже. Я ещё смогу устроить тебе трёпку, так что успеешь сто раз пожалеть». — Фу, педарасы европейские, — прилетает «привет» от девочки из глубинки. Отчего-то Артур представляет энциклопедию с иллюстрациями, где картинка с ними — шутка ли, Франция с Англией обнимаются — будет под буквой «P» и подпись — «pedarasys evro(sankcii)peoidniy». И русские детишки, в отвращении морщащие свои кнопочные носы. Он не выдаёт хлёсткую тираду в сторону Франциска только потому, что внезапно обнаруживает: злить Беларусь забавно почти так же, как Россию. — Не будь такой невежливой, дорогая, — лениво отзывается Франциск. — У нас, европейцев, так выражают дружбу. А вот любовь… Это уже другое, — голос у него, как у профессора, который ведёт любимейшую из всех лекций. — Показать? Франциск едва бросает на неё взгляд и снова смотрит на Артура. И как он интересно сейчас выглядит, на взгляд лягушатника? Свежо, как никогда, разбито, как никогда, привлекательно, как никогда. У Артура всегда был фетиш на синяки, сочащиеся кровью раны, даже мешки под глазами. Какое угодно гадство, ли ж бы на теле заклятого врага. Надо ли говорить, что с Францией в этом плане едва ли они чем-то отличаются? Они отстраняются друг от друга, Франция держит его ладонь в своей, и Артуру, как ни странно, легче. Может, это и ответ. Может, он такой же слабый как все они. Может, ему тоже нужно чужое тепло. Любовь. Дружба. Жвачка. Ну нет, бред какой-то. — Ну, строго говоря, европеец теперь только он, Белоруссия, — с нажимом отвечает Артур. — Беларусь, — поправляет она машинально, как делают люди, когда кто-то коверкает их фамилию. — Отчего же? — хмыкает и чувствует, что всё-таки хватит ему уже грёбаного тепла, тем более что Франциск по привычке начинает гладить его пальцы — слишком интимный жест, намного интимней чужого языка во рту, такое можно позволить только одному человеку, и это, чёрт возьми, не он — но Артур делает ставку на нетерпимость Беларуси и не вырывается.–Не хочешь иметь ничего общего с Советским Союзом? Тоже будешь строить из себя жертву коммунизма, м? Тогда чего так рвёшься к России? — Это не твоё собачье дело, — у неё нехорошо дёргается уголок губ. — Как раз моё. Теперь. Ну, ты ведь слышала, да? Я теперь, условно говоря, часть твоего драгоценного братца. На меня твоё помешательство не распространяется? Если чего-то хочешь, нужно добиваться этого любыми путями. Хочешь быть с ним? — он приподнимает бровь и окидывает Беларусь нарочито-внимательным взглядом (тот, что выражает желание у него не получается, хоть он и тренировался в детстве, копируя франкское (прости господи, я грешен) поведение. — Будь со мной. И так и так войдёшь в состав этой чёртовой Федерации, и будет тебе упадная экономика, дохлый уровень жизни, традиционность и безоблачное небо! Райская жизнь, сестрёнка. — Сволочь! — хлёсткая пощёчина прошивает голову, Артур удивлённо замирает, смотря в блестящие гневом глаза, он не совсем уверен, что все зубы на своих местах. Да, ублюдок чертовски прав, (бело)русские женщины удивительны. — Чешешь языком, потому что тебе больше ничего не осталось! Ты никто! Пустое место на карте, каким и всегда был! Ты жалок. Где бы ты был, если бы не Ваня? Где бы все вы были? О, началось. Сейчас она будет загонять про Наполеона и Гитлера. Но нет. Артур облегчённо выдыхает, когда Беларусь выходит за дверь, шепча что-то про «проходимцев» и «изуверов». — Стрёмно наверно иметь единственной гордостью брата, который тебя не выносит, — голос сочится жалостью. Жалость — это плохо. Если тебя жалеют, значит с тобой точно что-то не так. — Не будь таким стервозным, mon amour, — Франциск, кажется, вспоминает, что девушек нужно защищать, и что он называет себя «другом семьи» Ивана. Ну, нормальным таким другом. Для хороших дней и винных вечеров. Для балов и моды. Для ленивых советов, сочащихся собственным превосходством. Не для пасмурных дней, не для удушливой бедности, не для войны. Он не плохой. Он как все. С ним можно постоять за ручку, ему нельзя доверять секретов. Ему нельзя доверять. Но Россия, по своему обыкновению, не шибко разбирается в людях (странах). И в нём, Артуре, — тоже. Кто знает, может, именно поэтому он ещё жив. Артур одёргивает руку и отходит от Франции к столу. Садится на стул и даже в этом положении умудряется смотреть сверху вниз. — Что ты там заливал про дружбу? — О, не бери в голову, — Франциск отмахивается. Ещё пару долгих секунд смотрит на него тем самым взглядом (который не помнит вековых войн, подлянок и ненависти), а затем — магия — становится собой прежним: дурашливым, слащавым и чертовски раздражающим, каждым своим движением напоминающим «Я — Франция, любовь, любовь, любовь, сыр, Эйфелева башня, секс, вино, вино, вино, любовь, ещё вино, секс, Париж — столица мира, любовь, любовь, я велик, у меня был Наполеон, и Гюго, и Жанна Дарк и красивые люди, и снова вино, секс, любовь» и всё в этом духе. Хочется просто ударить его башкой о стенку. Ты не Франция, ты придурок. Гавнюк. Пижон. Лягушатник. Свинья. О, брань в сторону Франциска всегда снимает стресс. Даже трахаться не нужно. — Я имел в виду ненависть. — Я так и подумал, придурок, — Артур смотрит, как Франциск выключает духовку, достаёт кексы, наливает воду в чайник. Брусничные кексы с чаем — весьма по-английски, не правда ли? — Ты издеваешься что ли? — он бросает красноречивый взгляд на противень. — А что не так, м? — Франциск хмурится, вечные придирки наверняка уже давно приелись. Быстро надоедает, даже если ты — его лучший друг (на самом деле он, разумеется, так не думает) и только что чуть не сдох. Но Артур по-другому не может. Он думает: «Если ты хочешь находиться рядом со мной дольше секунды — страдай». — У меня такое чувство, что мы этой хернёй меня же поминаем. Ты бы сварганил такое, если бы я там утонул вместе с островом. — Не перегибай палку, я тебя прошу, — Франциск ставит перед ним тарелку и запах ягодной сдобы бьёт в нос. — Я думал о тебе вот и всё. Что вышло, то вышло. Может, сделаешь чай? У него там кроме пакетиков целая куча баночек от Китая. Он говорит тоном: «Раз ты способен только на это». Артур соглашается — ему хочется заняться чем-нибудь привычным, возможно, напоминающим о доме мимолётно, — отчеканивая «конечно» так, будто говорит: «как жаль, что всё, чем ты можешь гордиться — это пирожные и отбивные, надо ж мне было пропустить уроки кулинарии для начинающих домохозяек, не знаю, может всё дело в том, что я был слишком занят, завоёвывая мир?». Они едят английские брусничные кексы с лёгкой руки Франции и пьют китайский чай, приготовленный — весьма не дурно — Англией. Молчат. Артур ещё помнит ощущения тёплых пальцев, сдавливающих ладонь, помнит взгляд голубых глаз — а больше небесного он терпеть не может только фиалковый и, может быть, зелёный, — внимательный и выдирающий из сердца какие-то заржавевшие уже до корней чувства, помнит его щетинистую щёку –так переживал, что не привёл себя в должный вид, как следует, бедненький, — помнит выражение его лица в подвале. Слова, которые Артур ненавидит заранее, неизбежно должны прозвучать. И он молится, молится, молится, молится, чтобы не выглядеть жалким, чтобы Франциск не считал его жалким, не смел жалеть даже на секунду, не подавлял в себе это, чтобы нечего было подавлять. Не-че-го. Потому что всё в порядке. И он, Англия — Англия, Англия, Англия, А н г л и я, а не какой-то там край — ещё повоюет. — Я бы это сделал, если бы он не нашёл тебя раньше, — говорит Франциск, Артур кривится, потому что голос у него дрожит. — Я бы это сделал. — Если бы он «не нашёл меня раньше», я был бы сейчас, как Америка, — отвечает он слишком быстро. Хоть бы у этого ублюдка истерика не началась. Лучше быть в блевоте и крови, чем в его слезах. — Держу пари, я ненавидел бы тебя так же сильно даже без памяти. — Я бы никогда… Я не посмел бы это с тобой делать, mon Anglais, — Артур перехватывает его взгляд. Чёртов лягушатник смотрит за ворот, где ещё заметен американский подарочек. Что за детский сад. Теперь Франциск считает его жертвой насилия. На нестабильного Россию что-то нашло, он схватил бедненького Англию за шкирку, сделал его своей территорией (ха-ха, скорее отдал свою, но не важно) и как давай насиловать! Хорошенькая же сказочка. Теперь ясно, почему Францию так трясёт. Артуру хочется разрыдаться смехом (именно так) и поиграть всеми, кто будет так думать в софтбол. — Я хотел тебя захватить столько… Сколько себя помню. Я мечтал о нашем общем государстве. Я… — Мою территорию. Территорию, — с нажимом повторяет Артур. — А теперь у меня её нет. Твоё желание присоединить меня к себе должно было угаснуть, что ты тут делаешь? — Да к чёрту территорию, это уже не важно! — Франциск отставляет чашку в сторону, его трясёт от злости, будто Артур — дебильный ребёнок, который не понимает, почему нельзя ссать в штаны, а Франциск — нянька-детоненавистник. Артур видит всё иначе. Он хочет крикнуть, чтобы придурку подлили вина, а то трясётся будто у него ломка. Заткнуть его поганый рот бутылочкой чего-нибудь прошловекового и не слышать долбанного кваканья. — Я мёртв, Англия мертва, — отрезает Артур. — Меня нет. — Ты передо мной, дебил, — Франция закатывает глаза. — Я бы отдал тебе Бретань. Сохранил бы твою целостность, я бы… — Всё бы ничего, да «бы» мешает, — прерывает Артур, его бесит, что Франциск с таким серьёзным лицом несёт неимоверный бред, будто смеётся над ним. — Проехали. Я не хочу это обсуждать. — Почему он сделал это с тобой, я думал, что у него больший счёт к Америке, — утвердительным шёпотом спрашивает Франциск. Тихо так, скукожившись, будто боится, что злой Россия сейчас выйдет из угла и стукнет краником по укладке. Забавно ведь, думает Артур. — Сделал что? — он ждёт удивительных версий про избиение и изнасилование одновременно (мммм), но Франциск молчит так, будто ему физически сложно выговорить это. –Мы и до того трахались. Ох, он всё-таки сказал об этом. Произнёс прямо перед винососом. Когда озвучиваешь какую-нибудь хрень в слух, от неё хочется либо отделаться, либо она становится ещё более реальной. Это как официальное заявление. «Падре, я грешен». Я возжелал мужчину. Возжелал его тело. Возжелал его душу. И сердце его, выпадающее временами и разбитое, переклеенное тысячу раз в спешке, возжелал тоже. Я возжелал своего врага, а враг — меня. Я предал вас. Я думал о нём, когда плохо было вам. Я не чувствую вину. Я не чувствую, что это плохо. Я не чувствую ничего. Только умираю каждый раз, когда он проходит мимо. И воскресаю, когда он останавливается рядом. Я грешен, как затасканная демонская личина, и не нужно меня лечить. Франциск смотрит на него изучающее несколько мгновений. Он хмурится, ведёт плечом, и весь будто сотрясается незримо, словно земля ушла из-под ног, а стены сточил ветер, будто Артур одной фразой оставил его в глухом вакууме. Лучше признать, что они вместе (не верные, не счастливые и не до гроба, но вместе), чем-то, о чём там себе надумал Францсик. Одно дело лишится всего и другое — лишится всего и стать чужой шлюшкой. Вот уж на что Артур не подписывался. — Врёшь, — наконец, выдаёт Франция. Почему это так невероятно? Ну, трахались они иной раз после собраний. Или до. Или в доме России. Или в доме Англии, когда выблядки уезжали посмотреть, не зачахли ли их захудалые городки. Или в гостиницах. Особенно в гостиницах. А ещё пару тройку раз уезжали вместе на море, и один раз их заметил чёртов Греция. Артуру потом пришлось потратить на него одно из заклинаний, чтобы Геракл подумал, что это сон. Потом он с умным лицом рассказывал на саммите, какие кошмары могут присниться в жаркий летний день. Стыдоба. Ну ладно, они проводили время вместе. Почему Франциска это так удивляет? Потому что он не ожидал, что я способен на такое. На что-то кроме ненависти. А разве способен? Ответ уже готов сорваться с языка, когда на кухню входит Россия со своей свитой. Беларусь и… Украина. Надо же, какая встреча. Франция впивается в Россию глазами, будто его облик может дать ответ, аккуратно-выщипанная бровь дёргается почти театрально, когда взор натыкается на алеющий на бледной коже засос, не скрытый шарфом. Артур окидывает зашедших хозяйским взглядом, и думает, что даже не помнит, где его оставил — в подвале или в душевой. Это вообще сойдёт за доказательство? Если он будет каждый раз разукрашивать чужую шею, никто не подумает, что ему нужна помощь, правда? Интересно. — Все здесь, — Россия улыбается, переводя взгляд с Франции на Артура. Тот думает: «Капитан очевидность». Думает: «Ебанько подай патрон, здрасте». Думает: «Сидим тут с этим лягушатником, будто подружки, обсуждающие мужиков. „Он что бьёт тебя“? „Нет, что ты, это я в ванне поскользнулась, а потом на лестнице, а потом с чердака упала, неуклюжая такая“. Боже, осталось ещё только фартук надеть. И варить борщ. Мда уж». — Нужно поговорить. Россия роется в кухонном ящике, а Артур думает, что он, чёрт возьми, умеет интриговать.