Цена бессмертия

Жажда бьётся о кусок плоти под корнем языка и сушит нёбо. Это — судорожно-вредная, малодушная привычка: запивать, заглатывать, заливать свои волнения и тревоги. Повезло, что сейчас под рукой чашка ароматного (безалкогольного, ничего не берущего и не дающего взамен, не обещающего последствий скворчащим грохотом) чая. Потому что на Украину смотреть невыносимо. Она отводит взгляд и говорит что-то про урожай России и Беларуси. Последняя смотрит на неё с неуютной нетерпимостью. Жёстко, точно так же, как и на него, Артура. Хоть кто-то здесь ведёт себя адекватно, молодец, девочка. Объясни своему брату, что нечего якшаться с теми, кто хочет его смерти. Нечего садить их за свой стол. Нечего смотреть пристально и без ненависти. Нечего рвать мне сердце ещё больше. Пожалуйста. Ненавидь меня. Украина — живое, трепещущее и чересчур яркое пятно, воплощение, напоминание о недавнем заговоре. Она касается России, привлекая его внимание, ведёт рукой по плечу, улыбается, а Артур, будь всё проклято, хочет вырвать ей эту руку, засунуть в глотку прямо над дубовым столом с уютно расставленными чашками, нарезанным хлебом, вареньем в хрустальных мисках. Лишить её жизни и смотреть, смотреть, смотреть, как медленно-плавно в дичайшем ужасе меняются выражения безмятежных лиц. Ступор и, возможно, возглас Франциска, смесь страха и воинственности Беларуси, и… России тогда точно не останется выбора, он убьёт его, убьёт и прекратит мучения хотя бы одного из них. Отсечёт гидре голову. Одну из множества голов, потому что с Брагинским и без Артура много чего не так. Как она смеет его трогать? Сидеть рядом с ним, тянуть на себя семейную маску счастья-радости-вседозволенности, говорить что-то настолько неважное в столь значимый момент? Отчего-то Артур ненавидит родственников Ивана ещё больше, чем своих. Потому что не дурак. Потому что понимает, Что все его претензии к Украине — Это претензии К самому себе. Это он, он по-настоящему не вправе сидеть за этим столом. Так близко от него, смотреть в его сторону, думать о нём, как о своей собственности, и дёргаться, когда кто-то из сестёр тянется к нему слишком настойчиво. Он знает точно, что место его — на паперти, ступенях эшафота, дне морском или в морге, а, может, в одутловато-болезненном забытье. Где угодно, но не здесь. Не с ним, который наплевал на всё, что стопроцентно остановило бы Артура — здравый смысл, долг перед народом, верность противоречивым идеалам –наплевал с чертовски высокой башни и спас его. И не с Франциском даже, который трясся не от будоражащего душу ликования — о, нет, — а от страха за него, болезненной привязанности к тому, кто может угаснуть навсегда, от чего-то что точно противоположно ненависти, и что — он никогда не признается в этом — испытывает и сам Артур. Россия и Франция, тупые ублюдки, лучше него в сто, тысячу раз. Поэтому они и живы. Они живы, а он потерял себя. Как это называется? C… Справедливость? Да, кажется так. Он не просил ни одного из них, но они здесь, они с ним не смотря ни на что. Просили бы они его — хоть слёзно, хоть на коленях — едва ли он ответил бы хоть сотой долей любезности. Единственный мудак здесь только он. Он. А не они. Потребовался чёртов Армагеддон, чтобы это понять. Чёрт, вот что такое истинный Конец Света — явственная и безразлично-холодная в своей чистоте бесконечная рефлексия. Извечный щит Артура даёт трещину, и он думает, может, Россия прав. Он уже успел сдаться. Где ваш английский дух, сэр? Сэр? Сэр?. Вы в порядке? Вы думаете, в порядке ли они, не так ли? Они — это всё, что теперь имеет значение? С вами всё в порядке, сэр? Сэр, вы существуете? Существуете? Сэр? Сэр?.. — Сэр Артур Кёркленд, — насмешливый и тёплый в своей неизменности голос прорезает воспалённое сознание, — о чём кручинитесь? Тон у России непозволительно жизнерадостный. И сам он сейчас — улыбающийся по-домашнему, не хищно и жутко, а лучезарно — для своих, не сводящий с него взгляда «у тебя всё хорошо?» — скорее воплощение огромного поля подсолнухов в солнечно-жаркий день, а не протяжённой до одури, самой слабой и сильной одновременно страны. Россия выглядит ещё распалённым водой и Артуром, в простецкой задрыпанной майке и в шортах, обрезанных солдатских штанах. Он говорит ему о чём-то, но Артур слишком глубоко уходитв себя, и, кажется, слышит пронзительный звон колоколов из прошлого, звук отчитываемого Биг-Беном времени, и звенящего мальчишеского голоса, раздающего газеты. Мой Лондон пахнет дождём и пылью. Моя Англия пахнет дождём, свистящими ветрами и пылью. Мой остров пахнет дождём, свистящими ветрами, сочной зеленью, и пылью с дорог и старых манускриптов. Дождь. Пыль. Зелень. Небо. Магия. Ветра. Визг (так визжит сама жизнь). И снова дождь. Кап-кап. Кап-кап. Кап… — Артур, mon cher, — тревога вспышками вгрызается в каждый отзвук дрожащего голоса; они с Франциском слишком долго были в одной связки, чтобы ему теперь ни передалась хоть капля того разжиженного ужаса, что испытывает сейчас Артур. — Не уходи, я тебя прошу, будь здесь, не уходи. Артур ощущает, как что-то цепкое, словно паучьи лапки или крабовые клешни, вгрызается ему в плечо, пытаясь вытряхнуть из нового видения. Украина, плачущая Украина. Её плечи сотрясаются, а лицо выражает тот ужас, что не сможет изобразить и самый искушённый актёр всех времён. Теоретически Артур может представить что она чувствует — загнанность в угол, обрушенные скопом мечты, собственная несостоятельность, ущербность, демоны съедающие изнутри, любовь к брату, прорезающая грудную клетку, самое нутро тысячей осколков. Больно, правда, больно, невыносимо и нестерпимо. Артур знает, что это такое. Он испытывал подобное на своей шкуре, испытывал так много и так смертельно-адски-мучительно, что теперь даже на сочувствие не способен. Он считает её лучше себя, она ведь способна на слёзы, а он — нет. Почти нет. Пресловутое «почти» вгрызается в душу, потому что сейчас хочется разрыдаться и кричать, кричать, кричать, заливая свой ужас, свой страх, свою чёртову безвыходность в чужие уши, чтобы они поняли, хоть примерно, хоть на долю эфемерного времени осознали, каково это. Его маленький личный ад. Маленький личный ад Украины. И Америки, и Франции, и России. У России свой собственный ледяной тартар, он проклят чужим безразличием, он даже представить себе не может, как это сложно — сохранять бесстрастное лицо при взгляде, одном взгляде на него. — Артур? — тепло окатывает с головы до ног, делает наваждение тусклее, но не вырывает из него с корнем, шёпот зевает в ухо. — Артур, очнись. Будь со мной. И она сидит в гостинице и слушает, до боли внимательно, каждое слово, с неслышным клёкотом и мнимыми кровавым ошмётками вырывающиеся из прожженной насквозь англо-саксонской глотки Артура.Он говорит, говорит, говорит, и не может заткнуться даже когда Америка врезает ему по самодовольному лицу. Он говорит ей обо всём, обо всех последствиях. Он не может ответить Америке — почему. Было бы проще, знай он сам в полной мере честный ответ. Он уверен, на сто, двести, триста процентов, что она, Украина, куда лучше него, что она откажется, конечно, откажется. Что придётся пожать плечами и скрыться с Америкой восвояси, может, позволить ему, бедненькому, засунуть в себя член, может, даже позволить себя поцеловать. Он только и ждёт, когда это авантюра разлетится в щепки и можно будет залить их общее (американское) горе-горюшко алкоголем. А Украина… — Я тебя убью, что б ты знал, если ты сейчас же не очнёшься! Слышишь?! …Украина думает, что так будет лучше её народу. И делает выбор. Правильный, наверное, конечно, правильный, безукоризненный и чётко-выверенный не смотря на слёзы, сопли, самотерзания. Выбор, который он должен одобрить. Одобрить, а не выть в душе, как дворовая псина на последнем издыхании. Он ненавидит её в этот момент. Он ненавидит её грёбаный народ в этот момент. Себя. Больше всего он ненавидит себя (истово и с жаром, как религиозный фанатик — еретиков, как нацист — евреев, а капиталист — коммунистов). И свой народ — тоже. Своих людей, свои владения, всё, на чём когда-либо можно было поставить английский лейбл. А потом всё это уходит под воду, а он остаётся жив. Жив, чёрт возьми. И позже Россия говорит: «Ты должен быть мне благодарен». За что? За что, мать твою? За… — Родной… — голос звучит явственно в самой голове, а не на периферии сознания, как раньше. — Я люблю тебя. Ты можешь ненавидеть меня за это, ты можешь считать это моей местью, ты можешь считать всё, что с тобой происходит моей виной. Ты можешь злиться на меня. Ты должен злиться. Должен быть собой. Я хочу, чтобы ты был собой. Поговори со мной. Будь… со… мной… Он вырывается, вырывается из чёртового жарко-глубоко-гнилого-ядовитого марева. Он не дрожит, не дрожит, нет, его колотит, колотит в конвульсиях, будто он борется с невидимым врагом. С тем, кто желает ему смерти. С самим собой. Он дышит глубоко и часто, с надрывным свистящим хрипом, вихрастым завыванием ветра при шторме из лёгких без любви. Холодно и жарко, пот плёнкой, словно у только что родившегося младенца, накрывает каждую клетку кожи. Он на стуле, на своём месте, вцепляется пальцами в скатерть, так что она и пол безбожно испорчены пролитым чаем с вареньем, изгвазданы фарфорово-хрустальными осколками. Беларусь с Украиной замерли поодаль, в глазах одной — недовольство, другой — страх и волнение. Одна рука России у него на рёбрах — и оттуда по всему телу вливается жар, — другая на шеи, так что большой палец замер на жилке, где судорожно-остро бьётся пульс, а указательный горячей иглой упирается в подбородок. Он стоит перед ним чуть ли не на коленях. Перед ним. На коленях. Артура начинает трясти ещё сильнее. Взгляд Ивана убивает его. Сильнее чем любые ведения, чем любые самокопания, чем любые враги. Господи, боже, за что всё это? Если ты есть, не покидай его. Укажи на меня перстом. Не дай ему упасть, провалиться в бездну, как мне. Господи, нельзя так смотреть на меня. Нельзя. Если это — всё это — тоже твой сраный, ублюдский замысел, я надеюсь, что и для богов существует ад. Я хочу смотреть, как ты горишь, господи. — Ты дурак. Иван сглатывает, его руки подрагивают, как если бы он тянулся к воскресшему мгновение назад трупу. К трупу своего возлюбленного, который напугал его до смерти в очередной раз. Тёплые пальцы с шеи перемещаются на лицо, он поглаживает скулы, касается губ, поддаётся вперёд. Иван целует его мягко, бережно, без языка, так, что нежность бьёт по сердцу, и ничего, ничего, ничего больше не нужно. И Артур плачет. Плачет. Плачет. Всхлипывает и слёзы стекают по щекам, и Ваня слизывает их, поцелуй становится мокрый, солёный, каждый сантиметр кожи Артура знает — и не забудет уже никогда — вкус его мягких губ. Он содрогается и не понимает толком, как оказывается на полу в чужих объятьях, как шепчет: «Прости, прости, прости» тысячу раз. И чувствует облегчение. Надрывное, ноющее, рвущее оковы, что срослись с кожей, так что приходится выдирать куски мяса с сухожилиями, с кровью и боль такая, будто его сжигают на костре. Снова, снова, снова. И снова. Это называется освобождением. Опустошением, лёгкостью, отпущением грехов. Ваня только что поменял ему фильтр в лёгких и сердце — в каждой его камере. Центр жизни бьётся, как сумасшедший и отдельный организм со своей правдой. Бьётся, и Артуру не кажется теперь, что с каждым стуком — тудум-тудум-тудум — он падает всё дальше на морское дно или светящуюся звезду, что с каждым дюймом к ней жжёт всё больней. И дышать может. Может дышать свободно. Может целовать чужое лицо и не думать — почти — что с каждым движением забирает силы. Вот настоящее чудо исповеди — быть со своим истинным богом, просить у него прощение, и верить, до смерти верить, что это поможет им обоим. Правда хлещет по щекам. Правда не делает тебя чище. Она не даёт заблуждаться. На секунду Артур увидел полную картину своих чувств. Единственное, в чём он теперь нуждается — время. Чтобы всё обдумать. Обдумать и принять. Франциск стоит за Россией и Англией. Он вскочил со стула, когда Артура начало трясти, и вцепился в его плечо, содрогаясь внутренне от чужой боли, пропитавшей воздух, льнувшей к коже, заставляя каменеть душу, пробуждая то, что давно огромными гвоздями заколочено в гроб в чертогах разума. Он не отходил от Артура, пока к ним не подорвался Россия. Франциск прокусил губу, чувствуя на каком-то мистически-глубинном уровне, будто какой-то монстр жрёт Англию изнутри, прогрызает в нём дыры, как червяк в трупе. Он умирал на его глазах. Умирал снова, и Франциск опять не мог ничего сделать. Он облегчённо и пристыжено выдохнул, когда Россия отцепил его от худого, слишком костлявого даже для Артура, плеча. Он не тот, кто должен быть с ним. И никогда не был им. Стоило, уже давно стоило это понять. Россия упал перед Артуром, как перед распятым Христом, стал проверять пульс, не обращая внимания на посторонних, говорить что-то, не замолкая ни на секунду, а затем просто прижался к трепыхающемуся Англии и закрыл глаза. Франциск не знает, что происходило за чужой черепной коробкой, но смотреть на слёзы лучшего врага — нестерпимо. Он отворачивается. Зная, что всё внутри сжалось не из-за чужой боли. Из-за своей. Артур начинает приходить в норму, и мир расширяется, становится больше влажных Ивановых поцелуев и его взглядов. Беларусь с Украиной пялятся на них в открытую, Артур нарочно не задерживает взгляд на лице Наташи, ему хватает напряжения, веющего от неё тёмно-синими всполохами. Украина хмурится и прикрывает рот рукой, ей вроде как не выгодно, чтобы у брата было что-то общее с тем, кто будет напоминать о том, что случилось. Мда уж. Франция… Даже не смотрит в его сторону. Неожиданно, но к лучшему. — Ладно, хватит, — он отстраняется от Ивана, намериваясь встать. Тот тянет его назад, и Артур неожиданно понимает, что не может не подчиниться. Слишком хочется выполнить его волю. На каком-то странном не физическом уровне. Артур особенно остро ощущает влагу на своём лице и отголосок сосущего ощущения пустоты возвращается. Иван улыбается, гладит его по плечам, не меняя положения, и вообще ничего вокруг себя не замечая. — Дурак, — повторят он. –Как же ты меня напугал. Он склоняется к Артуру и целует его в щёку. Так невинно. Будто не было всех этих ночей, будто они оба не по уши в грязи и крови — своей, чужой, друг друга — будто ещё не поздно начать заново. Артур замирает, чувствуя странное раздвоение: хочется до одури просто сидеть так посреди кухни и бардака, учинённого им, сидеть и смотреть в его глаза, смотреть и не видеть там ничего холодного и расчётливого, вечность, а с другой стороны — подорваться резко и выйти вон, ничего никому не объясняя, пропасть и, возможно, не вернуться вовсе. Выразить своё несогласие выбору Ивана. И своему выбору — тоже. — Те слова, — Артур ёжится, ему не хочется, чертовски не хочется, чтобы догадка подтверждалась. — Что ты говорил последнее? Он почти уверен, что Россия не повторит это ещё раз. Никогда больше. Что он сейчас улыбнётся своей жизнеутверждающей ухмылочкой «-в-голове-моей-опилки-не-беда!» и спросит: «О чём ты»? Может, ему вообще всё это привиделось. Тогда пускай и жизнь привидеться тоже. Никогда он ещё не чувствовал себя настолько распахнутым перед кем-то. Абсолютно голым на заснеженном поле, абсолютно одним под взором тысячи ехидных глаз. — Я хочу, чтобы ты был со мной, — невозмутимо повторяет Россия, не меняя улыбки. От него веет теплом, такое бывает не часто, Артуру нравится. — Я хочу, чтобы ты оставался собой. Я… — Чёрт, стой! — голос у него будто ломается, как у подростка-недомерка. Не надо. — Я люблю тебя, — Россия шепчет ему в висок, дыхание опаляет кожу. — Те слова? — Я подумал, что они тоже часть наваждения, — выговаривает Артур, стараясь не показать, как это важно для него. — Слишком близко звучали. — В каком-то смысле так и есть, — он прямо-таки светится. Артур не успевает ничего ответить, когда за их спинами слышится грохот. Они оба оборачиваются на звук, взгляд успевает зацепиться лишь за концы сероватых волос Беларуси в кухонном проёме. Не выдержала, значит. Отчего-то Артуру хочется ухмыльнуться, и он прикусывает щёку с внутренней стороны, чтобы этого не делать. Нелегко признавать, что мечты так и останутся мечтами, нелегко признавать, что Иван предпочитает его, Артура, предателя, того, кто пальцем не пошевелил ради него, ей, любящей сестре, которая всегда была рядом и поддерживала во всём. Больно, и мир рушится, швыряясь в лицо ошмётками. Артур её понимает. Он надеется, что это сделает её сильнее. Он надеется, что так будет со всеми, кто подойдёт к ним слишком близко. Невыносимо больно быть рядом с ним. Ещё больнее видеть с ним других. — Я пойду… Успокою её, — Украина встаёт из-за стола, смотрит в глаза России, ожидая его разрешения. Игнорирует Артура насколько это возможно, учитывая, что он сидит так близко, что кажется, будто они один организм. — Иди, Оль, — Россия всё так же улыбается, но голос у него тусклый. Артур знает, он не хочет никого расстраивать, тем более младшую сестру. И то, что всё это из-за него собственной персоной, знает тоже. Чувство вины душит, удавом сжимаясь у горла, ему всё равно, что Артур ничего не просил. Ему плевать. — Я потом отдельно поговорю с вами, спасибо тебе. Он её благодарит за очередной нож в спину или что?! Артура снова начинает потряхивать. Какого чёрта до этого придурка доходит, как до жирафа?! Плюнь на них всех. На меня. Ты достоин большего. — Что это было? — Франциск, наконец, перестаёт изображать гранитную статую и переводит взгляд попеременно с Артура на Ивана. — Mon cher, ты в порядке? Мда, отлично просто. Цветёт и пахнет. Россия зевает и поднимается с пола, отряхивая колени. С таким видом, будто они просто немного полежали на пляже, песок впился в кожу, и пора сгонять за шавермой. Ничего из ряда вон. Рядовые будни. Артур чувствует, что у него начинает болеть голова, на первых порах общество русского лучше дозировать, иначе в пору будет совсем свихнуться. Он отталкивает протянутую руку и встаёт сам, ровняясь с Франциском. Лягушатником, на лице которого недоумение играет в салки с попытками выглядеть не депрессивным дерьмом. Артур чувствует, что он расстроен, выбит из колеи, опустошен даже. И Беларусь, Украина, Россия — тоже. Но едва ли это кому-то мешает натягивать узкую маску беспечности на разжиревшие хлебальники. Как обычно. — Волнуешься что ли? — он смотрит прямо во влажные глаза Франциска, в то время как Россия собирает с пола и стола осколки. Прибраться решил, надо же. — Оставь свои фиглярские штуки при себе. Что со мной станется. — Артур, прибери за собой, — насмешливый голос России не даёт Франциску ответить. Артур смотрит на Ивана, как на дауна. Он стоит с протянутым веником, улыбается, склоняет голову в бок. — Это приказ? — Пока нет, — в его голосе слышатся стальные ноты, Артур не понимает, чем это он не доволен. — Хочешь, чтобы я тебе приказывал? У меня и без этого к глотки подступает желание подчиняться каждому твоему слову, чёртов придурок. — Нет. Он берёт веник, сметая осколки с пола, Россия подходит к Франции. Интересно. — Не переживай, Франц, — он хлопает его по плечу, Англия отрывается от пола и сверлит его спину холодным взглядом. — После того, что он пережил — это нормально, — объясняет, будто Артура здесь вообще нет, будто он мёртв, а Россия беспечно рассказывает — почему. — Это наваждение, которое спровоцировала моя сестра. Я просто не мог представить, что он будет переживать по поводу одной вещи так… — Иван не договаривает, к концу его голос становится тише, Артур замирает и понимает резко и необратимо сразу несколько вещей. Обращаясь к Франциску, бедному винососу, которого силком втянули в это дерьмо, на самом деле он говорит с ним, Артуром. Он говорит, что едва ли мог представить, что творится в его душе. Что ему жаль. Ему. Жаль. Чёрт бы вас всех побрал. А ещё Ивану не нравится то, как Артур обходится с Франциском. Защищает своего «хорошего» дружка, значит. Зря. Он же не кидается защищать Беларусь. Не нужно их жалеть, думает Артур. Не нужно. Беларусь думает, что любит тебя, но это привычка, больная привязанность, последствия мысли, бьющейся о её голову слишком долго. Мысли о том, какой ты хороший. Франциск тоже может думать, что любит. Любит меня. Но это тоже — привычка. Недостижимая цель и ничего больше. На самом деле он не хочет быть со мной. Не хочет быть не с кем. Артур уверен, что он, страна любви, и не любил-то никогда по-настоящему. Он вообще не верит, что кто-то из стран чувствовал когда-либо хоть отголосок того, что Иван испытывает к нему. Что он испытывает к Ивану. На фоне своих собственных чувств чужие обесцвечиваются, конечно, обесцвечиваются, кажутся неважными, невозможными даже. Но. Это не значит, что он не прав. И сейчас Артура волнует только один вопрос. Он роняет веник и выпрямляется, складывает руки за спиной, прямая осанка режет воздух, Россия оборачивается к нему, их взгляды встречаются. Как ты узнал? — Я что, кричал, да? — Артур чувствует нарастающую неуверенность и грёбаную неловкость за то, что все, возможно, видели его ещё в худшем положении, чем он может представить. Как ты узнал, что я вспоминал Украину? — Нет, — Иван оставляет Франциска, так, будто он уже исполнил свою роль и больше не понадобиться. — Я это и хотел сказать, — его голос снова наполняется чем-то похожим на радость. Детский восторг. — Всё получилось, ты теперь официально воплощение моего края! Я созванивался с правительством. Теперь ясно, почему Артур так чётко ощущает посягательство на свою свободу, желание быть ближе, выполнять чёртовы приказы. Плохо. Он должен с этим бороться. — А это-то тут причём? — Артур вскидывает подбородок, когда Иван приближается. Он всегда стремится быть рядом, когда говорит что-то особенно важное. Будто это может помочь. — А то, что ты подписал документы, не считалось? Франциск отходит к шкафчикам и творит что-то с оставшимся тестом для второй партии кексов. В каждом его движение читается: «Мне нужно чем-нибудь себя занять, чтобы не чувствовать себя лишним на вашем праздники жизни, спасибо». — Я и до того невесть сколько делал разные вещи, не согласовав со своим правительством. Часто это выходило боком, у меня не было уверенности… — он прерывается и хмурится на секунду, видимо, решая не топтаться лишний раз по своим прошлым волнениям. — Кроме того, что было раньше, у нас теперь связь куда глубже. Твоя собственная тёмная сторона, твоя ненависть к себе же съедала тебя изнутри. Тебе нужна была помощь, подсознательно ты просил о помощи меня… — Ты что-то путаешь, — Артура не слабо так царапнули слова о ненависти себе. Россия словно даёт ему оплеухи каждым своим словом. Самое ужасное в этом быть на ладони у того, от кого уберегал свои чувства и мысли так долго. — Ты сам мне открылся, и у меня получилось увидеть то же, что и ты, — невозмутимо продолжает Иван. Ну да, что ему — всего лишь слова. Подумаешь. А у Артура сознание подкашивается только от одной мысли, что Россия видел всё это. Видел его бьющегося о стенки собственных принципов и заблудившимся на перипетии долга и чувств. — Слушай, — он подходит ещё ближе, точно так же, как в подвале и душе, и Артуру кажется, что всё это — замкнутый круг, его наказание за прошлые проступки, ад куда страшнее котлов и пыток а-ля Средние века. — Не зачем так терзать себя. Ты уже наказан. Я не собираюсь это вспоминать, не собираюсь ставить тебе в вину. Я хочу, чтобы ты мог смотреть на меня и дышать свободно, понимаешь? — Хочешь сказать, что теперь можешь влезать в мои мысли? –Артур собирается его ударить, даже руку со сжатым кулаком поднимает, но в итоге уже раскрытая ладонь бессильно ложится на чужую грудь. Он больше не хочет делать ему больно, что бы ни случилось — не хочет. И это не из-за того, что он желает всё изменить, исправить, залатать старые раны, и не потому даже, что ему жаль, хотя и это тоже, не потому что он раскаивается, нет. Он просто устал. Чувство такое, что если отпустить злость сейчас, она и сама разожмёт пальцы. Оставит его, оставит Россию, оставит их, чёрт возьми, в покое. — Если ты позволишь — да, могу. Но я не буду влезать к тебе в голову без спросу, — Россия улыбается и за подбородок тянет его на себя, чтобы не отводил взгляд. — Я же не ты. О да, ты даже представить себе не можешь насколько прав. Отлично, Россия своё слово держит чаще, чем он. Можно просто забить на эту чёртову «связь» и не вспоминать о ней. Артур уверен, что Ивану в его разуме едва ли понравится. Вот только, что если… — А наоборот это работает? Россия усмехается. Ну, разумеется, чего ещё от Артура ждать-то. Любое дерьмо можно обернуть себе на пользу и не провоняться при этом, нужно только знать — как. Англия знает. Ещё бы не знать. — В отличие от тебя мои мысли не расходятся ни с действиями, ни со словами, — Россия отходит от него, бросает взгляд на Францию, который упорно делает вид, что не слушает их (как будто боится стать свидетелем — потенциальным мертвецом — чего-нибудь не того), и снова берётся убирать всё со стола, будто гостей ждёт. — Так это — нет? — У Артура кружится голова, и Иван кивает ему на стул, мол, садись, будь как дома. Он надеется, что выдал своё состояние лишь внешними признаками, и никто снова не станет делить с ним боль. — Для тебя — да, — в голосе звучит улыбка. — Но ничего особенно нового ты там не найдешь. И читая мои мысли, ты автоматом открываешь мне свои. Так что смотри сам. Здорово, баш на баш, значит. Или шило на мыло, Артур уже ни в чём не уверен. — Значит, твоё правительство одобрило переселение его народа на Дальний Восток, — в голосе Франции звучит что-то невыносимо-тяжёлое, чего Россия никогда не слышал раньше. — А правительство Великобритании? — Правительство Великобритании мне в ноги кланяется, — отрезает Россия. Артур напрягается и не спускает с него взгляда, эти придурки сейчас, чёрт подери, его судьбу обсуждают. –Я предоставляю им большую территорию, выделяю места проживания, ввожу английский язык в обиход местности, даю гражданство. — Они европейцы, — Франциск запихивает что-то, что Артур с натяжкой назвал бы булочками, в духовку и поправляет волосы. — Европа не настолько заполонена, чтобы не оказать те же услуги хотя бы англичанам. Да и, при всём уважении к тебе, mon cher, думаешь, что они согласятся жить в твоих условиях? — У них нет выбора, — и теперь он смотрит прямо в глаза Англии, так что Франциск снова остаётся за бортом. — Королева ценит то, что Артур остался при памяти. И все уже успели понять, что щита, которой прикрывал их от моей мнимой угрозы раньше, больше нет. Моя помощь — это, прежде всего, залог мира, чтобы все поняли, что мои цели абсолютно бескорыстны. А Европа пусть берёт на себя американцев с канадцами вместе с Австралией, Южной Америкой и Африкой, мне не жалко. — Твои цели? — по Артуру бьёт нарастающий диссонанс: он чувствует тревогу, как бывший Англия, и боль из-за посягательства на своей суверенитет (который уже не имеет значение, но всё же), а в то же время — в этом «твои цели» проскальзывает мимолётно и «мои цели» тоже. Потому что они теперь одно целое. И это не может не влиять на картину мира в сознании Артура. — Теперь в моих руках самый серьёзный ядерный потенциал, — отчего-то Россия говорит об этом, как о тяжкой ноше и обузе, в нём нет ничего от американского бахвальства. Что радует. — Моё правительство хочет всеобщего разоружения. — Что?! — голос Артура и Франциска становится единым на мгновение. Артур неприязненно морщится, водит языком от одного угла губ к другому, у него фантомное чувство, что французский акцент впился в глотку. — Всего лишь очередной коварный план моей Империи Зла, — Россия усмехается и отставляет веник в сторону, любуясь на чистую кухню. Хозяюшка чёртова. — Я не хочу войны. И не хочу продолжать то, что приходилось продолжать из-за Америки. Я устал тратить миллиарды на оружие, которое, вроде как, не должно пригодиться. Все говорят, что оно для самозащиты. Говорят, продолжая наращивать военную мощь с каждым днём. Ещё недолго и народ бы довольствовался свинцом на завтрак. Разве вам не опостылело жить в таком мире? Разве не страшно? Разве тебе не страшно, Артур? Его голос прорезает мысли, Артур вздрагивает, и смотрит на Ивана, но тот сверлит взглядом Францию. Хотя вопрос адресован далеко не ему. Страшно. Конечно, страшно. — Я не понимаю, в чём твоя выгода здесь, Ваня, — голос Франциска сочится недоумением. Таким растерянным столько раз за день Артур его ещё никогда не видел. Это даже лучше всех прошлых побед над ним. Этот дурень на то и Россия, чтобы игнорировать выгодные сделки. Выгодные с точки зрения нас с тобой, Франция. Разве не понимаешь? Но Франциск — к сожалению или к счастью — его мыслей читать не может. — Разоружение взамен на мою политику. — Хочешь обкоммуниздеть весь мир, да? — Артур чувствует, как всё нутро прожигает едкая желчь из-за внезапного озарения. — Как удобно, правда? Ведь теперь тебе некому противостоять! Мы с Америкой были единственными, кто мог быть достойной оппозицией, а теперь… Как здорово всё вышло, да? Несколько часов — и со счетов можно списывать нас обоих. А ты что скажешь, Франциск? Не находишь это странным? С Артура Россия переводит взгляд на замершего Францию, хмыкает устало, ждёт. Франциск кусает губы и, должно быть, проклинает Артура про себя. Доквакался. Ты вправду в это веришь? Усмешка России прошивает внутренности. Он не залезает к Артуру в голову — держит слово, поганец — просто спрашивает на доступной лишь им линии связи. Теоретически Артур может проделывать такое со своими братьями, но они не настолько близки. А с Россией, значит, настолько. Мило. — Это выглядит странным, — кивает Франциск, неловко смотря на Ивана. — Но… Не думаю, что Россия способен подстроить это, как и любой из нас. Не верю. Это же ты. — Я видел новости, — Артур смотрит в пол, ни черта перед собой не замечая. — Территория Канады проваливалась, будто в блядскую чёрную дыру. Я не знаю, как они умудрились спасти хоть кого-то. Это было в тысячу раз хуже, чем на грёбаной картине «Последний день Помпеи». Вулканы взрывались, а океан словно ожил. Сколько я бороздил моря, так даже и близко подобного не видел, — он поднимает взгляд на замерших поодаль стран. Ублюдки боятся, что его опять накроют гложущие с изнанки наваждения. Хрен им. — Я думаю, что это так или иначе должно было отразится на всех, но в итоге, Россия, у тебя даже погода не поменялась. Ничего не изменилось. Нас не стало, но ничего не изменилось. — Вашей территории не стало, — зачем-то говорит Россия, будто это действительно важно. — Ты жив. Здесь. — И Америка с Mathieu живы, не так, но… От Канады даже что-то осталось. Земля немного меньше моей, разбросанная, как Филиппинские острова. — Я не знал, — Артур улыбается, и сам не понимает — почему. — Канада вообще не должен был уходить под воду, поэтому закономерно, что от него что-то осталось. Думаешь, это не случайность? Ивану, кажется, нравится вести диалоги вне времени и пространства, где никто не может подслушать. Это делает каждое слово ценней. На случайность это похоже меньше всего. Ты бы не был собой, если бы тоже так не думал. Незадолго до всего этого дерьма пропала вся магия, почему, как думаешь? Ответ приходит сразу же. Каждое слово не измеряется по времени, всё вокруг них будто застывает, стоит открыть ментальный канал. Неужели у России всегда так с субъектами его Федерации? Может, магия без земли мертва? Или земля без магии? Нет, чушь. Англия мысленно мотает головой, будто кто-то кроме него способен уловить этот жест. Над Атлантидой такие сгустки магии плавают, что завидно становится. Это не взаимосвязано. Он продолжил бы рассуждать и дальше, только свечение на краю зрения мешает сосредоточиться. Артур переводит взгляд чуть дальше на желтоватый от времени холодильник возле дверного проёма. Светлый шар размером с две скрещенные ладони мелко подрагивает у стены, так что мнимые колебания воздуха щекочут кожу Артура на расстоянии трёх метров. Он улыбается. Улыбается, как распоследний придурок, слишком тупой для того, чтобы контролировать долбанные мышцы на лице. Россия смотрит на него, и Франция смотрит тоже. Он сегодня сотрясал воздух признаниями, томящимися в загашнике слишком долго, словил приступ бунта собственного сознания, разгромив нарядно-бутофорно-уютный стол, проливал слёзы, как девица, потерявшая девственность, просил его простить, не признавая до конца ни вины, ни желания быть прощённым, ни себя самого, пускал в ход обвинения во всемирном заговоре, не заботясь о доказательствах, делал вид, что ему безразлично окружающая действительность, хотя кроме неё за душой ничего не осталось. Делал всё, что угодно, но не улыбался. По крайней мере, не улыбался так. Судорожная тревога Франции и России питает воздух. — Артур, что такое? — Франциск нарушает тишину первым. — Вань? — он поднимает бровь и глядит на Россию исподлобья. Тот чуть ли не дёргается. Франция смотрит на Артура, как на сумасшедшего. Ну, ещё бы. Он никогда его так не называл. Ни про себя, ни вслух, ни с ним, ни с остальными. Россия, Брагинский и очень редко — Иван. Ваня — всегда ассоциировалось у него с фамильярно-слащёным тоном милых русских псевдодрузей. Таких как Франциск или Яо. Называть его так же, значит прировнять себя к ним, а это для Артура сродни самоубийству. Но сейчас имя само вырывается с языка, Артур даже не замечает этого. — Скажи, что ты тоже это видишь, — продолжает он. — Будь я проклят, если по твоему дому не летает моя фея. Россия делает над собой усилие прежде чем отвернуться от Артура и посмотреть, куда он указывает. Он боится разочароваться, увидеть пустое место, убить в Англии надежду, больше не увидеть, как ярко горят его насыщенно-зелёные глаза. Страх не оправдывается, Иван выдыхает воздух почти со свистом. Артур всё-таки не сумасшедший. Это здорово, Потому что Хоть кто-то из них Должен оставаться В трезвом рассудке, И это — Не Иван. — Я её вижу, — говорит он, и Артур весь подбирается, становится как будто выше и даже не таким худым. Чувствует свою магию. Фея совсем крошечная с полупрозрачными, витиеватыми крылышками, сотрясающими пространство взмахами птички-калибри, так что виден лишь светящийся шар без намёка на гибкое тельце и спрятанное под вихрем волос лицо. Но Артур и так точно знает, что всё это в полной мере присутствует. Приток тёплой магии струится по венам, наполняя организм жизненными силами, выдера из головы боль и тяжесть с сердца. Артур только сейчас понимает, какую огромную часть себя потерял с уходом магии. — О чём это вы? — Франциск обтирает руки о полотенце, подходя к Ивану, щурясь, пытаясь разглядеть невесть что вдалеке, занявшее всё внимание других стран. — Я ничего не вижу.  — Ты не теми глазами смотришь, болван! — Артур борется с желанием встать с места и дать Франции хороший подзатыльник. Ему важно, чтобы и лягушатник увидел тоже, у него ведь, чёрт подери, получалось когда-то, тысячу лет назад, когда он ещё не был похож на престарелую нимфоманку. — Какими это ещё не теми?! — Франциск закатывает глаза. — Там ничего нет. — Ты же мне веришь, так? — Да… — Ну, тогда хоть раз приложи усилия и напрягись, мать твою! Мне нужно точно знать, что магия вернулась, и что это не групповые галлюцинации. Нужно, чтобы увидел даже такой как ты… Артур перекидывает ногу на ногу и в нетерпении перебирает пальцы, переводя взгляд с пыхтящего Франциска на фею, с феи на Франциска и… — А моё мнения тебя волнует? Что я получу, если скажу, что тоже вижу эту засранку? Дрожь прошивает тело мгновенно и так же проходит, Артур пытается игнорировать зудящий импульс у сердца и собственные стиснутые наглухо пальцы. — Скотт? Будто окруженный огненно-рыжими всполохами, пошатывающийся из стороны в сторону, Шотландия заходит в кухоньку размашистым шагом, цепляя признанную тремя из четырёх стран фею за крыло и швыряя её в сторону отчего-то вжавшегося в спинку стула Артура. — Ну, здорово, братец!