Цена бессмертия

Не понятно почему Артур на мгновение ощущает этот долбанный страх перед Скоттом. Скоттом, рыжим ублюдком, ходячим говном в клетчатой юбке (это килт, придурок), выродком (из нас двоих выродок — точно не я, бастард), грёбаной зудящей мозолью, может быть, старым шрамом. Призраком прошлого, призраком который до сих пор не выучился смотреть снизу вверх, который помнит, каждый чёртов миг помнит, с чего всё начиналось. Помнит, каков Артур был когда-то. Как он был слаб. Его затхлую от табака, алкоголя и старых обид память хочется выкорчевать всю без остатка. Выкорчевать его самого. Пусть катится ко всем чертям со своей бичёвской щетиной, перегаром и старой доброй братской ненавистью. Артур сыт по горло. Бордовая (как вино, как кровь и как война) неприязнь уже из ушей льется. Через долбанный край. Какого дьявола ты тут забыл? Фея, отправленная в полёт с лёгкой шотландской руки, летит прямо в Артура, тот закатывает глаза и наклоняет голову вбок, так что сочащиеся холодом крылья мимолетно, но больно (похоже на касание России) режут по скуле, и Артур на мгновение ощущает эмоцию чужой беспомощной злобы. Фея ударяется о спинку стула и бормочет что-то, но разобрать староанглийский диалект на таком хрупком только-только восстанавливающимся магическом канале — практически невозможно. Да и Артуру, честно говоря, сейчас не до этого. Скотт надвигается на него, его глаза сверкают, и кто-то скажет, что в нём сейчас ярким пламенем горит бойцовско-шотландская кровь. Артур думает, что если у него что-то и вправду горит, то только трубы. Он не дурак и это как-никак его чёртов брат (спорно, очень-очень спорно, мы точно с тобой родственники (?), ка-а-ак жа-а-аль). Скотта трясёт, со стороны он, должно быть, выглядит крайне грозно, но нависая сейчас над Артуром, с его шатким стулом и хлипкой феей, английским взглядом он смотрится откровенно жалко. И это заметно. Этим сочится всё чёртово окружающие его красно-рыже-огненно-обдолбанно-магическое поле, и Артур задумывается, чувствует ли брат то же по отношению к нему. Его ярко-зелёная магия, нитями прошивающая особо-ментальную атмосферу, сейчас, скорее всего, представляет собой не самое впечатляющее зрелище. А ещё он вовсе забывает про слёзные дорожки на щеках и всё ещё красное от произошедшего лицо. Скотт ухмыляется — привычно-надменно и безнадёжно не к месту — и осматривает Артура, будто наносит лёгкие мазки по холсту. Раз-два-раз-два. Там жёлтое, там аквамариновое… Хоть так разукрасить застывшую безразличной маской англо-саксонскую рожу. — Какого?.. — Артур пытается сконцентрироваться на полутрезвом Шотландии (имеет ли смысл его теперь так называть?), заглушая в голове писклявый голосок феи, воркующий о погоде и поток мыслей России, из которых всё же ловит некую враждебность в сторону Скотта. А зря, он ведь отличный собутыльник. Скотт хорошо делает только три вещи, и каждая вытекает одна из другой: Он хорошо варганит виски; Хорошо бухает (приз в студию!); И просто прекрасно портит Артуру жизнь. В этом отточенном годами искусстве рыжий ублюдок даже слишком хорош для вонючего деревенщины. Безукоризненнен. — Я всё думал, почему тебя до сих пор нет, — Россия улыбается жутко-добро, и Скотт переключает внимание на него. — А где твои братья? — Ирландия сказал, что не имеет никакого отношения к Англии, провозглашает свою независимость и просит помочь ему других стран, но ему бы не хотелось, чтобы ты исключал его из состава своей страны, пока он не найдёт, ну, знаешь, вариант получше. А Уэльс сейчас сопровождает своих людей. Скотт отвечает слишком быстро, почти официально, с едва уловимой подобострастной ноткой в голосе. Похоже, это присоединение действует и на него. Чудно. — Независимость территории на дне морском? Англия, твои братья все в тебя, — Россия позволяет себе усмешку. Артур даже не удивляется. Ему похуй абсолютно, где там на самом деле собака зарыта. Не хочет ли Ларсен морозить свою бледную веснушчатую задницу на русском морозе или выёбывается и не желает принимать помощь Артура. Потому что да, всё, что делает Россия, это теперь делает и Англия. Тихая семейная — чёртова — идиллия. Вот только с какого хрена Россия вообще включил их в свой состав? Делать ему нечего — плодить выродков-тунеядцев, что ли? — Это он в нас, — вставляет Скотт. — Разумеется. Я даже не помню, почему подписал тебя как «Великобританию», а не «Англию». Случайно втиснул в свой край ещё трёх британских ублюдков, ух ты. Теперь всё ясно. Этот русский такой, чёрт возьми, рассеянный. Чересчур волновался, что можешь не успеть, да? Так сложно воздерживаться от ментальных реплик, когда представляется лишняя возможность пожурить грёбаную русскую душонку. Да. Столько веков прошло, а он всё такой же простой как три копейки… Ну и ладно. …и это хорошо. — Я уже говорил твоему правительству, — Россия переводит взгляд с Артура на Скотта и обратно, Франция упирает руки в бока (и даже это у лягушатника выходит чертовски изящно) и наблюдает за всем с брезгливым интересом (он всегда (ну ладно, почти всегда) неплохо общался с Шотландией, но никогда не воспринимал его всерьёз). — Ты должен быть непосредственно во Владивостоке, тебе объяснят обязанности. Будешь за главного, если твой брат добьётся своего, и вы не перегрызёте друг другу глотки. Жить будешь по моим правилам, этим и расплатишься за пользование моих земель. По твоим правилам? Приучишь его пить водку и выбегать из бани на мороз в минус сорок? Артур умирает в душе от нервного смеха и не знает толком, как теперь относится к сюрреализму. Обожать или ненавидеть. Шотландия, живущий по русским правилам — это что-то новенькое. Хоть какой-то свет на фоне ненависти ко всему миру и желания умереть. Переживаешь за него? Ага. То, что Скотт выглядит чересчур жизнеспособным унылым говном с замашками пьяного революционера, это повод переживать? Нет, хочу посмотреть, что из этого выйдет. И едва ли России не нравится такой ответ. Я тоже. Артура подмывает заметить, как быстро Иван смиряется с новым воплощением части себя, но умолкает и прерывает «тайный» диалог. Это не в его интересах. Да и… Он обещал не причинять боль. Обещал сам себе, значит и не должен ничего претворять в жизнь, но попытаться стоит. Просто, чтобы лишний раз доказать себе: «Я не тварь». А потом расхохотаться себе же в лицо. Смешная ведь шутка. Долбанный английский юмор. Все мы твари божьи. — А с этим что? — Скотт кивает на Артура. Россия сверлит его взглядом, словно ждёт ответа, легко пожимает плечами. Вежливо-вежливо, будто говорит «не твоё дело». — Останется здесь. Конечно, разумеется, понятно. Хрен он теперь, когда есть Скотт и все остальные, его от себя отпустит. Артур открывает рот, чтобы спросить: «Не хочешь ли послушать немного моего английского мнения, чёрт возьми?!». Но потом решает, что ему, в сущности, нечего сказать. Не очень-то хочется реально воплощать ледяную окраину вместе с долбанными недобратьями… У него-то уж точно другие планы. Завоевать мир или лечь полежать на полу? Ох, оба варианта соблазнительны. Чертовски просто. Боль ударом молота продалбливает плечо уже не в первый раз за сегодня, так что Артур с нескрываемым раздражением переводит взгляд на вцепившейся в него шотландский хватальник. С еле заметными рыжими волосками на тыльной стороне ладони, сбитыми напрочь костяшками, серыми полосами грязи под ногтями и пальцами с невменяемо-засаленной куревом кожей. Долбанные пальцы — Артур старается не вспоминать, что они творили когда-то, — обещающие фиолетовые синяки на коже рядом с тем, что оставил после себя обезумевший от страха лягушатник. Но находить на себе следы от Франции и вполовину не так мерзко, как от Шотландии. — Хочу курить, — говорит Скотт, ловя на себе взгляд Артура. — Спасибо, — он цедит ответ, как чай — через долбанное ситечко. — Это очень полезная информация для меня. — Россия, где тут у тебя можно? — он не ослабляет хватку, оглядываясь на русского. Чего это он такой любезный? Да харкни ты на пол, закури здесь, продемонстрируй свою чертову шотландскую отрыжку и посыпь их головы пеплом!.. — Балкон прямо, — Россия указывает, где там именно это загадочное «прямо», и Скотт кивает. — Ты идёшь со мной, — он тянет Артура на себя, тот упирается — он по-прежнему намного сильнее, хоть внешне и не скажешь. …или всё дело в том, что тебе нужно уединение, брат?. — Я рад тебя видеть, Скотти, — Франция, похоже, решает, что пора разбавить атмосферу своим слюнявым голоском. — Но, кажется, Артур не очень-то хочет покидать нас. Придурок. Старый маразматик. Он что издевается? Это всё равно, что обрубить любые возможности свести наше грёбаное общение к минимуму. — Отчего же не провести время с… — как бы так помягче выразится… — родственником. (Я так рад, что в тебе больше не течёт моя кровь, братец. Меньше нервотрёпки по поводу нашего родства, и теперь твой позор — это только твой позор. Жалкий неудачник.) Не уходи в воспоминания слишком далеко. Так всегда. Как только ненависть утихает, и прежние обиды затираются, услужливая память не человека подкидывает старые образы в ярких красках, и жажда убийства разгорается сизым пламенем под рёбрами и тлеет, тлеет, тлеет, лишает покоя и надежды на любые родственные чувства. Прямо как сейчас. Ты мои мысли читаешь что ли? Говорил же, что… Нет, чувствую тревогу за тебя. Такое было ещё задолго до всего этого, если хочешь знать. Ясно. А у него, Артура, будто не было. Будто он не пытался каждый раз залить своё чёртово волнение за этого… этого… Все нормально, Россия. И… Отстань от меня уже. (И не важно, что он хотел сказать «спасибо». Не важно, не важно, не важно.) — Что же ты не пошёл за Ларсеном? Смерть не так страшна, как её малюют. Они стоят на балконе, захламлённом старьём, так что кажется, будто Гоголь в своё время Плюшкина списывал именно с России, даром что красные флаги не развешаны. Артур всматривается в безразлично-однотонное небо в попытке определить время. Часов девять-десять утра. Когда же это нон-стоп дерьмо прекратиться? Скотт молча протягивает ему сигарету. Артур хмыкает. Ну да, это уж точно не помешает. Шотландия затягивается, слегка откинув голову вверх и выдыхает дым, так что серые клубья струятся из ноздрей и слишком большого рта. Развязный. Первое что приходит на ум. Артур подкуривает от его сигареты, Скотт горбится, приближая своё бледное, слегка оплывшие, как обычно, из-за беспробудных пьянок, лицо к нему. Артур не говорит ничего по поводу обмякшего от солёной воды края фильтра, так что бумага отслаивается на зубах. Он вообще ничего больше не говорит. И чувствует себя легче. Не от горько-тяжёлого дыма в глотке, а от осознания. Осознания, что он не мёртв. Что его народу хоть и повезло куда меньше долбанных французов или обдолбанных голландцев, это всё же не то, что досталось Канаде и Америке. Эвакуация проходила сразу после того, как Россия лишил его возможности бухать в своё удовольствие, за несколько часов до того, как Артур стал отблёвывать грёбаный океан самым что ни на есть буквальным образом. Как ни крути, ему повезло — и нечего жаловаться. Нечего давать повод считать себя слабым. Он, чёрт возьми, жив. Его ужаснейше-лучший брат стоит рядом, живой, его враг всей жизни шатается по кухни и воркует с… с Россией, который тоже что-то да значит. Мда. Чтобы мир виделся ярче надо всего лишь отмыться от крови, выпить чашку английского чая (кто там знает, что он был китайский) и покурить. — Значит, всё это было зря, — голос Скотта с его холёной глоткой звучит на удивление тихо, так что из задумчивости Артура выводит именно это. Оказывается, брат всё же может отключать свои усилители звука в горле. Надо же. — Что именно? — он прилагает усилие, чтобы не смотреть на профиль Шотландии; ветки деревьев, окружающих дом России, полосуют небо, сама жизнь утренней прохладой впивается в лёгкие вместе с дымом. — Все эти войны, объединения, разговоры о независимости, всё это можно было послать к чертям собачьим, — Артур всё же поворачивается к нему и видит замутнённый воспоминаниями взгляд. — Маленький выродок, думаешь, я бы тратил столько времени на тебя, если бы знал, что борюсь за… за пустоту? — Вот только не надо, — Артур фыркает, стряхивает пепел, отводит от огненно-рыжих лохм взгляд. — Ты с самого начала «боролся» за пустоту. Ты бы не ушел, даже если бы я спустил поводок, и мы оба это знаем. Скотт оборачивается к нему, взглядом сканируя чересчур самоуверенное лицо, и решает, что единственное, что он теперь может без последствий с ним сделать, — выдохнуть чёртову струю серовато-белого дыма. Артур закашливается, сначала от разжиженной сигареты напополам с шотландским перегаром, затем от грубых пальцев, плотно обвивших шею. О, кому-кому, а Скотту уж точно чужда предусмотрительность. — Ну, давай, — он смеётся, колеблет воздух стеклянным, почти механическим и тихим смехом и не может остановиться. Сил у него хватит на то, чтобы вывернуться и столкнуть Скотта с балкона, но он не двигается. Не видит смысла в лишних движениях. — Ты же так давно этого хотел. Умру, как пират на виселице, от грёбаного удушья. Жаль, я не смогу услышать, что на это скажут те имбецилы за дверью. Ты никогда не умел уворачиваться, верно? — последнее он хрипит; Скотт давит медленно, смотрит бесстрастно, курит. — А сам ты ничего не хочешь сказать напоследок? — Хотел поблагодарить тебя, братишка, — он склоняется к уху Артура, так что тот кожей чувствует горячий шёпот. – Благодаря твоему ёбарю я жив. Хоть какая-то польза от твоей проститутской натуры. Строишь из себя чёрти что, но я-то помню тебя… Я знаю тебя, и мы оба знаем, что за всей твоей гордостью скрывается доступная, визгливая и тупая тварь. Да ладно, Скотт. Не ревнуй. По Артуру это почти не бьёт. Он знает про себя всё, что ему веками выговаривают Франция, Шотландия, Америка… Он знает про себя даже больше, он не дурак. И только Россия твердит неимоверный бред про то, что ещё не всё потеряно. И от этого — только от этого — действительно больно. А Скотт… К чёрту Скотта. — Пожалуйста, — Артур ухмыляется, когда Шотландия отпускает его, ухмыляется, когда он ждёт реакции, ждёт и не дожидается. — Ради любимого брата я и не такое готов. — У тебя глаза красные, — Скотт продолжает цепляться, будто ему жизненно-необходим удар под дых. Которого он никогда не дождётся, даже если будет умирать от неизбежной нехватки своего долбанного способа разрядиться. — Ныл что ли? — Смешно, — Артур приподнимает бровь. — Что-то не вижу, чтобы ты надрывал свой прилипший к спине живот от смеха, мелкий придурок, — он затягивается ещё одной сигаретой, Артур выдыхает. Они страны, и нужно быть, по крайней мере, втрое хуже Нидерландов, чтобы заработать себе зависимость от чего-либо. На удивление, у Шотландии её нет не по одной из статей, ему нечего удовлетворять, и он не знает предела. Он курит пачку за пачкой и даже не замечает этого. Наверное, поэтому чертяга не разу не чувствовал настоящего желания затянуться. Просто, чёрт побери, не успевал. — Твои попытки задеть меня шутовские, и я не буду поощрять тебя смехом, — Артур включает, сам того не замечая, менторский тон. — Очень глупо с твоей стороны, Скотт. Особенно сейчас. — И всё же, — он сверлит взглядом его лицо, будто до сих пор не успел насмотреться. З а б о т а. — А ты не думал, что я на такое способен? — Артур не находит ничего лучше, как обернуть свою недавнюю слабость в достоинство, при этом испытывая склизкое ощущение из детства, будто отчитывается перед старшим, всезнающим, как в то время казалось, братом. Тупым ублюдком, даже тогда. Особенно тогда. — Рановато я на себе крест поставил, а ты так и оставайся бездушным увальнем. — Слёзы говорят только о том, что ты неспособное держать себя в руках дерьмо, и не о чём больше, ты до сих пор это не запомнил, бра-тиш-ка? Артур не стирает ухмылку с лица. Ему вправду весело, потому что Скотта не меняет даже чёртов Армагеддон. Он всегда остаётся собой. Упёртым, уверенным в собственной правоте, и притом придавленным своим прошлым и упущенными возможностями к месту, всегда не трезвым, всегда туповатым засранцем. В отношении Артура к нему мало что изменилось с тех пор, как Англия стала главенствующей на острове, а Артур начал воспринимать братьев, как часть себя самого (личных демонов, с которыми стоит сражаться или впустить глубже — в затхлые комнаты английского дома). Шотландия — всего лишь очередное тёмное пятно на его истории. Он не имеет права раскрывать рта, пока не спросят. И его слова не должны задевать даже краем сознания. Они и не задевают. Артур не зря тратил столько времени, убеждая себя в этом. — Думай так, Скотт, — он улыбается и хлопает Шотландию по плечу дружественно, так что тот отшатывается с неприязнью. Конечно, это «думай так» значит — и всегда значило — только: «Ты понимаешь лишь то, что способен переваривать твой дырявый котелок, тупой деревенщина. И нет смысла тратить своё время на разжёвывание очевидных для меня вещей. Блуждай в своём невежестве и дальше, удачи, парень». Или короче: «Ты тупица, Скотт. Наитупейший из тупиц, поздравляю, хоть в чём-то ты преуспел». А вот ещё вариант: «Закрой пасть». А если вспомнить джентльменские корни английского сознания, то: «Закрой пасть, пожалуйста». Артур может быть вежливым. Скотт может быть достаточно сообразительным, чтобы разобрать каждое, из трёх посланий в одном коротком «думай так». А ещё он может быть чертовски вспыльчивым, вот только, очевидно, не сейчас. Он закуривает снова (и Артур уже не знает толком, какая это, чёрт подери, по счёту сигарета) и оборачивается к Англии с видом человека, который только что осознал, что всё это время шёл не правильной дорогой, и теперь готов к пути назад. Артур чувствует некую одухотворённость со стороны брата, и это могло бы его и испугать, если бы не казалось частью уже замыленной череды необъяснимо-болезненных событий. Очередной странностью. — Ты разочарован, что я жив, да? Честно говоря, Артуру не так много раз удавалось застать Скотта в уязвимом состоянии. И сейчас, чувствуя, что похожий момент настал процентов на девяносто, он явственно ощущает себя тем, кто может контролировать ситуацию. И… Он уже давно ждёт этого вопроса. Несколько столетий так точно. Ждёт, чтобы, в первую очередь, объяснить всё самому себе. И вот Время Пришло. — Ты когда-нибудь убивал нацию, Скотт? — спрашивает тоном, который должен предполагать ухмылку, и который при этом исходит из каменного выражения лица, а затем бьётся о другое — непонимающее и растерянное где-то под кожей, мышцами и глазными яблоками. — Ты всё ещё жив, — говорит Скотт таким тоном, будто реально убеждён, что единственная нация, заслуживающая смерти — Англия. — Хм, тогда ты точно не знаешь, что может произойти, верно? — Артур скалится в пустоту. — Одно время я тесно общался с Китаем, знаешь, он довольно древний, — смешок колет глотку, он умалчивает о том, что заставил Яо «общаться тесно», как заставлял многих других до и после. — Не те четыре тысячи лет, о которых он так любит разглагольствовать, разумеется, но всё же ему приходилось кончать с целыми нациями. Знаешь, что тогда происходило? — Ну, просвети, — Скотт скрывает интерес за показным безразличием, это заметно настолько, что он сам понимает, как всё выглядит со стороны, — раз тебе так охота потрепаться о своих дружках. — Убивая нацию, вся память, сила, люди и земли мертвеца переходят к убившему. Россия озвучил, что хочет мира для всех нас, но я убеждён, что для этого придётся убить каждого, став воплощением всего материального. И только тогда не будет войн, Скотт. Шотландия швыряет последний окурок в сторону и суёт руки, непривыкшие висеть безвольно, в карманы потёртых джинс. — И к чему ты клонишь, умник? — О, ну сам подумай, идиот, — Артур снисходительно выдыхает и оглядывается на балконную дверь: этот разговор подходит к концу. — Если бы я мог допустить смерть одного из вас, думаешь, я бы тратил столько сил и времени на то, чтобы всё это, наш с тобой союз — твой и мой, Скотт — не развалился? Об этом свойстве я знаю давно. Если люди ослаблены, или у мёртвого с убийцей схожа кровь — это верный способ добиться могущества. Однако были прецеденты, когда нация воскресала. Но к тебе это не относится. Ты мой брат. Ирландия мой брат. Уэльс мой брат. У меня всегда хватало сил убить вас троих вместе взятых, и, если бы я хотел, думаешь, ты бы сейчас стоял здесь? И ты думаешь, — Артур разворачивается и открывает дверь, чтобы сказать последнее уже по ту сторону (он ловит себя на мысли, что всё же подвержен чёртовой театральщине), — что терпя твоё общество столько лет, вместо того, чтобы отрубить твою безобразную голову раз и навсегда, я сейчас чувствую разочарование? Я тебя умоляю, включи уже свои мозги. Артур очень надеется, что оставил Скотта в удушливом вакууме, потому что сейчас чувствует себя не лучше. Он вправду мог убить их всех за раз и не париться. И не то чтобы ему так уж претило братоубийство. Вовсе нет. Но… Это скорее тренировка — выбирать пути сложнее, муштровать себя, смотреть на самых ненавистных существ, лицезреть их в своём доме каждый чёртов день, и просто жить… А, может, ты просто боялся остаться один? Артур не может — и никогда не мог — застопорить свой внутренний — противоречивый и такой же бессмысленный, как само человечество — диалог. Единственная нация над которой Англия действительно так и не одержал вверх — он сам. Артур ухмыляется горько — с привкусом табачного дыма и въевшейся во всё его существо усталости. Он и сам не знает ответ.

***

Дом России — двухэтажная раритетная развалюха, по мнению Артура — есть не что иное, как пережиток времён Российской Империи, к которому Иван вернулся после развала СССР. Собственно, что и требовалось доказать — Англия насквозь видел его барские замашки даже сквозь призму вихря-калейдоскопа бесконечных хрущёвок и коммуналок. Разрываясь между материальным и духовным, Россия всё же стремится к богатству, что является скорее влиянием Запада (и тайным стремлением к нему, конечно), чем его исконным желанием. Иван сущий ребёнок и в плане плохого иммунитета — он быстро заражается чужими повадками (девятнадцатый век с его французской модой, литературой, языком, конец двадцатого с американскими джинсами, музыкой, моралью или точнее её отсутствием), и не понятно вообще, как он при всём при этом умудряется сохранять собственную культуру, своё мнение и менталитет. Похоже, он не знает, что такое болеть всерьёз, и богатством — в том числе. Артур думает с усмешкой на переднем плане сознания, что вкуса у Ивана как не было, так и нет. Да и дом по английским меркам, откровенно говоря, бедноват. И тут по идеи он должен прикусить язык, но монолог не выходит за пределы головы, и значит, что с его пресловутой — довольно-таки длинной — мышцы в глотке ничего не слетало, и что люди прикусывают в этом случае, Артур понятия не имеет. Но думать о русском доме, проходясь по нему в поисках хоть-кого-нибудь-живого-мёртвого-не-важно-но-лучше-мёртвого, желание отпадает напрочь. У тебя-то дома теперь вообще нет, так что заткнись. Даже в своей черепной коробке — з-а-т-к-н-и-с-ь. И он слушается, отгоняя другой голос, звенящий о том, что теперь это и его дом тоже, и не в его привычках ставить под сомнение значимость своей собственности. Он даже братьев никогда не оскорблял прилюдно, потому что они — часть его Великой Британии, старался меньше принижать Америку на собраниях, потому что это он — он собственной персоной, чёрт возьми — вырастил его, и молчал — в редких порывах держания себя в руках, разумеется — обо всём том дерьме, что представляет собой Россия, когда его подбивали на это, потому что… Потому что иногда вопросы должны оставаться без ответа, а неточности — без разъяснений. Возможно, он просто считал его своей собственностью, как и всех других, с которыми соприкасался лично (на которых повлиял, которых изменил, в ком сумел задержаться дольше, чем на миг). Возможно, он до сих пор так считает. Даже, чёрт побери, сейчас. В одной из комнат на втором этаже Артур застаёт Украину. Она сидит в кресле в углу комнаты рядом с окном и вяжет что-то шерстяное и продолговатое. — Что это у тебя? — спрашивает он, чтобы привлечь к себе внимание. Дверь приоткрыта и на удивление не скрипуча, так что погружённая, по всей видимости, в свои думы Украина так и не чует английский дух, тощей массой сгрудившийся у порога. Артур едва ли испытывает угрызения совести за то, что вошёл без стука. И ещё менее его грызёт чужой — испуганный и взбаламученный — вид, когда их — голубые, как фосфорное свечение недавнего захоронения на кладбище и зелёные, как болотная топь, под толщей которой покоятся серые кости, и над которой летают неупокоённые души — глаза встречаются. Украина слабым жестом стискивает своё рукоделие и морщится, как будто вид Артура доставляет ей физическую боль. Они наедине впервые, должно быть, за всё время вообще. При таком развитии событий его довольно сложно игнорировать, так что она отвечает: — Шарф брату. Забавно. Артур сам не замечает, как из горла выплёскивается смешок. Эта непроизвольность и не подконтрольность на миг пугает и его самого. — Куда ему ещё шарфов? Или это всё, что ты умеешь делать? Вязать шарфы, серьёзно? — Артур чувствует, как гнев алым потоком расходится по всему телу, и с трудом останавливает тираду о чужой бесполезности и любезное предложение научить её управляться с носками, шапками, пледами, телогрейками, вашу мать, в конце концов. — И с этим ты собралась в Европу? Знаешь, тебе там никто не отдаст территорию за грёбаный шарф, это не прокатит снова. И вину этим ты не сможешь загладить. Это… — «непроглядно тупо, эгоистично, по-выблядски просто» — смешно. Украина шумно выдыхает. И, кажется, закусывает щеку с внутренней стороны — за всеми этими событиями она сильно похудела на лицо, так что Артуру легко подмечать и не такие вещи. Всё это, разумеется, замечательно, но он ожидал всхлипываний, слёз, оправданий, просьбы «не сыпь мне соль на рану», или обвинения в том, что её жестоко вынудили. Вместо этого она всего лишь моргает ресницами часто-часто несколько секунд, отворачивая голову, и неуверенно улыбается. — Я не понимаю, о чём ты. И я не думаю, что ты можешь врываться сюда так просто. Она говорит это вяло. У Артура такое ощущение, что ей в этой комнатке сидеть по крайней мере неуютно. Ну ещё бы. Русский дом никогда не станет и её домом тоже, он пожирает её изнутри, ложась чёрной тенью на бледное и истёртое временем лицо. Теперь Артур видит это, и с удивлением понимает, что сам не чувствует ничего подобного. Он подозревает, что Украина сейчас предпочтёт разговаривать даже с ним, чем оставаться одной здесь. Что бы он ни стал кидать в её адрес. Чёрт, теперь у Артура появляется не маленький такой соблазн закрыть её здесь, наглухо затворив запор, и ждать, пока Дом сделает своё дело. Он подавляет порыв только потому, что своё благо всегда важнее чужого страдания. Если дела так плохи, что это вообще нельзя совместить, разумеется. Сейчас за благо он принимает высказаться вполне, чтобы немые слова не долбились о зубы каждый раз, когда им придётся сталкиваться. А сталкиваться придётся, сестрёнка. — А я не думаю, что ты можешь здесь быть вообще, но мы оба тут, и с этим ничего не поделаешь. По крайней мере сейчас, — Артур складывает руки на теле, проводя невидимую черту между желудком и сердцем, и продолжает подпирать собой косяк. — У меня тут информация разнится. Не поможешь мне? Ты же всегда горазда на помощь, не так ли? — он ей подмигивает издевательски и щурится, будто стараясь разглядеть напротив что-то новое. — По-крайней мере, таким, как я, как Америка, и как дружная европейская семейка, — он фыркает, откровенно не понимая, насколько нужно быть слабым, чтобы хотеть попасть в ЕС. Чтобы какие-то хрены из комиссии навязывали своё долбанное мнение? Ну нет, увольте. Будь он проклят, если до него когда-нибудь дойдёт, как можно погребать под руинами чужого дерьма своё собственное мнение. У него, в отличие от некоторых есть своя голова на плечах. — Видишь ли, с одной стороны мой мозг и моя память говорят мне, что Россия точно знает, что ты сделала, более того, он видел своими глазами, как ты подписала ему смертный приговор. А с другой — моё зрение утверждает, что ты всё ещё здесь, в его доме, жива, вяжешь свой чёртов шарф. Как так вышло? — Тебе этого не понять, — Украина говорит почти так же, как Россия, и, похоже, понимает это, потому что стопорит себя и отводит взгляд. — Ты это предложил, ты был там, ты позвал меня туда, это всё ты… — она вздрагивает, голос становится скрипуче-плаксивым. — Ты, ты же любишь его, — в её тоне звучит что-то странное, будто она сейчас поднимет на него глаза и спросит «Как такое возможно?», и это едва ли касается того, что они оба мужчины. Артур предпочитает пропустить последнюю фразу мимо ушей. Так проще. — Я не спускала с тебя глаз, когда это случилось там, на кухне. Тебе ведь правда… больно. Так к чему ты продолжаешь в этом ковыряться? Это Россия, — и, боже, даже с губ Артура это слетает менее пренебрежительно, — он всегда и всех прощает. Он верит в то, что нужно отдавать последнюю рубашку, когда кто-то в ней нуждается. Просто забудь и всё, брат не будет ничего тебе вспоминать. И… оставь меня в покое. — Что? — Артур отрывается от дверного проёма и встаёт напротив Украины; его силуэт отбрасывает тень к двери в коридор, словно он — единственный путь к выходу из комнаты (из всего этого). — Ты думаешь, меня интересует, будет ли он мне это припоминать? Да пускай хоть каждый день взрывается упрёками перед обедом вместо молитвы, мне всё равно. Я только хочу знать, как он тебя простил. Не мог же он просто взять и притвориться, что ничего не было! Ты травила его день, и он уже был много хуже обычного, он терял себя. Ты. Ты сама. Ты сама смогла бы такое простить?! — Я отменила поставки ещё до того, как он приказал мне это сделать… Я не смогла. Не смогла, ясно тебе?! — она всплескивает руками, вязанье падает на пол, с глухим звуком соприкосновения спиц с деревянным полом. Артур не двигается, не меняет выражение лица и глаз, не меняет мыслей и помыслов, когда отвечает ей: — Что ж. Мы могли бы организовать свой клуб, знаешь? Скажем «Частный клуб тех, кто не смог убить Россию пока была возможность», как тебе? Собирались бы и обсуждали всё в мельчайших подробностях, размазывая слюни, сопли и слёзы по лицу. Вот только когда это он приказал тебе это сделать? После того, как я решил нарушить договор, который всё равно не собирался выполнять, — он не спускает с её лица внимательного взгляда, боясь упустить эмоцию понимания — дойдёт до неё наконец, что её с самого начала использовали, как расходный материал? Реакция Украины не самая живописная — она просто застывает, как воск, уходя в каморку собственного сознания, чтобы понять окончательно, что шансов не было с самого начала. Она просто не та. Легко так говорить, когда ты практически воплощение чёртовой масонской ложи, и дьявольски трудно осознать это будучи той, коей она является. Вот только Артур не ощущает сочувствия. — Когда я сказал ему, из-за чего с ним творится неладное, Америки как территории уже не было. И ты должна была понять, что теперь выгодно стоять только за братским плечом, не так ли? Да и выбора было не особо. Бедняжка, ты же не знала, умрёшь ли сама. Никто не знал, что оно остановится на мне. Но подстраховаться ты могла. Так не в этом ли причина? Наблюдая за гибелью Америки, ты резко почувствовала вину, вспомнила, может быть, ваше милое детство или что там у вас, и решила всё прекратить? Так всё было, м? — Я тебя ненавижу, — она стискивает зубы, и Артур понимает, что ей, может, намного-намного хуже, чем ему. Ей-то уж точно придётся стоять за Ивановым плечом, быть его тенью и, в конце концов, умереть в этой тени. Она загнана в угол, и ей никто — никто — не поможет. Отчего-то Артура эта мысль не прельщает, его всё это время выводило из себя, что Иван прощает слишком легко (и не только его одного, что самое худшее), а теперь он не уверен даже, милосердно ли такое прощение. Украина больше никогда не будет полноправной страной, иначе она бы сидела сейчас в своём доме, наблюдая за украинским народом и влача за собой приказы правительства, но для неё это теперь непозволительная роскошь. Артур вдруг понимает, что она едва ли сможет теперь выйти из Дома, что она будет обречена стать его частью, страдая и не смея даже подавать виду о том, как ей плохо (что смеет делать он, так легко и просто показывая слабость у всех на виду и не отхватывая оплеух при этом). Она наказана. А ты наказан, Артур? Чувствуешь себя поставленным (загнанным, загнанным, загнанным) в угол? Артур мотает головой мысленно. Нет. Нет. Нет. В каком-то плане, сейчас ему даже легче дышать. Надолго ли? Больше всего в России его пугает то, что он не понимает его. Знает ближе, теснее, глубже, чем все прочие, но в то же время — не понимая вообще. Какие у него мотивы? Что будет с Украиной? Что будет со всем миром? Что, чёрт подери, будет с ним? Украину трясёт. Энергия вокруг неё буквально вопит «ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу-ненавижу!», так что Артуру становится малость не по себе. — Ты, он, это место, вы… Я… я… — и тут её накрывает. Она всхлипывает и даёт волю рыданиям, вцепляясь в подлокотники кресел, как молодая роженица. Та, кто извергает из себя реальные чувства впервые за долгое время. — Мне так страшно, мне ещё никогда не было так страшно… На его месте должна была быть я… Если бы я знала, я бы убила его ещё в детстве… Ему, безумцу, досталось всё, что было моей мечтой так долго, не понимаешь? А он ещё и не доволен… Он говорил, что хотел бы иметь силу меньшую, что ему сложно это контролировать, что не всегда может себя сдерживать… И это правда… Сила делает его самым слабым и сильным одновременно, она ломает его, она… Он слишком слаб для этого, я бы справилась лучше… Я вырастила его, вырастила чудовище, и теперь заканчиваю предметом мебели в его доме… Артур слушает её несвязные речи между слёзными вибрациями голоса очень внимательно, всем своим ментальным телом впиваясь в её слова. Боже, думает он, боже, насколько же мы похожи. Оба вырастили то, что теперь не в силах обуздать. И любили слишком сильно, чтобы убить, зная наперед, во что это выльется. Он представляет Альфреда, своего маленького Альфреда — чужака, брата, самого родного и близкого, сына, врага, маленькую, бьющуюся своим тельцем о его собственное, жизнь, спящую на его руках. Он вспоминает, как они гуляют вдоль реки, как русалки зовут их в тёмные глубины, и как он уводит малыша-Америку подальше от соблазна. А нужно было отпустить. Он не смог когда-то, Украина не смогла тоже, и вот — теперь они здесь. Артур не может отогнать от себя образ маленького России. Слишком близкий и далёкий Альфреду, слишком богатый и слишком бедный для мира, слишком противоречивый, чтобы любить его всего целиком и без остатка. При мысли о том, что во власти Украины когда-то была его жизнь, Артура воротит. Он с удивлением осознаёт, что понимает со всей ясностью, о какой силе она говорит. Сила — особое предназначение для таких как они, связанная с территорией, ресурсами и взглядами народа. Страны, обладающие силой, влияют на всех остальных, пусть даже и не осознавая это. У Артура силы не было никогда. Но были кое-какие знания, была магия, и — разумеется — амбиции были тоже. Ещё в детстве ему сказали, что он — колыбель всего непризнанного во внешнем мире, но никак не его правитель. «Ты — Знающий, но не Воин», — голос друидов звучит в ушах и по сей день. Он плюнул на них, рассмеялся им в лицо, разразился хохотом, когда понял, как на самом деле жалок и слаб. Это должно было заставить его скрючится под мешком смирения и ветхих книг, но он сбросил с себя чужое мнение, проклял тех, кто заявлял о его не избранности и стал Воином без силы. Без предрасположения судьбы. К чёрту судьбу, к чёрту тех, кто ей покланяется, к чёрту правила. Он — и только он — решает, как поступать. Добившись многого, он уже перестал верить в силу, издеваясь над жалкими фаталистами и веря в своё бессмертие. Пока не встретил Америку. Пока не понял, что на самом деле таится на дне души России. Они должны были стать столбами, на которых покоится равновесие и спокойствие мира, но Альфред каким-то боком чувствовал это, чувствовал и не хотел делиться. А Артур не мог и не хотел ему отказывать. И всё было бы проще, если бы к России не тянуло, как магнитом. — Это не могла быть ты, никогда не могла, — Артур подходит к Украине и заносит над ней руку. Она смотрит на него расфокусированным за пеленой слёз взглядом лихорадочных глаз на багровом лице. Бледные пальцы касаются её щеки, Артур понимает, что не хочет её смерти. Больше нет. — Милая моя, — говорит он мягко, — если бы тебе правда была подвластна сила, ты бы её получила. Но осознание того, что ты не такая, как он, не должно было стать твоим оправданием. Тебе придётся довольствоваться статусом его сестры, которая одна ничего собой не представляет, до конца твоих дней. Я надеюсь, что долго. Ты должна понять, что это только твоя ошибка. Он чувствует на себе глаза Дома помимо ещё одного взгляда, о котором не хочет думать вовсе. Воздух сгущается вокруг них, Артур разворачивается и выходит из комнаты с чувством, будто покидает чёрную дыру или воронку в никуда. С чувством, будто отходит подальше от своего отражения в комнате кривых зеркал. С чувством, что всё так, как должно было быть. С чувством безумного хирурга, вскрывшего человека на операционном столе и оставив сердце с лёгкими незащищёнными остывать за рёбрами. — И в итоге каждый получает то, что заслуживает, — говорит он в пределах досягаемости до Украины. — Единственный способ этого избежать — не подводить итог. И раз ты уже не в силах быть плохой сестрой, будь хорошей. И тогда Дом не сожрёт тебя. Тогда Россия, оставаясь твоей любовью, больше не будет твоим генератором ненависти, и ты сможешь хотя бы гордиться им. — Добро пожаловать, — невнятно доносится голос Украины, и Артур подозревает, что это её мысли, бьющиеся о кость головы слишком громко, так, что он может всё услышать, — чувствуй себя как дома, жена Синей Бороды.