Цена бессмертия

— Кажись, блефует, — шепчет Иван невнятно, уставившись в пустоту. Он сидит напряжённый за письменным столом напротив шкафа и окна, в стекло которого бьются тускловатые утренние лучи. Он бы думал об уличной прохладе и росе, отвлекаясь в сторону света, но на подоконнике рядом с горшками герани и алое сидит Беларусь, а на неё смотреть хочется в последнюю очередь. Из шкафа торчат старые, аляповатые корешки книг, так что Иван приковывает взгляд к ним, пытаясь вспомнить историю появления в доме каждой из них, заглушая мысленно тираду сестры и отвлекаясь попеременно на что-то неясное, бросая взгляды в никуда и шепча бессмыслицу. Беларусь не покидает ощущение, что в комнате есть кто-то третий. На мгновение ей становится жутко рядом с Иваном. Ему жутко с ней всегда. — И как это вообще понимать? Брат, может, это козни наших врагов… — фраза подползает к Ивану, как вёрткая змея в дверную щель, и он сдерживается, чтобы не ответить: «У нас больше нет врагов». Он хочет всё ей объяснить, но если начнёт делать это прямо сейчас — ввяжется в ненужный и только отнимающий силы спор. — Ты так странно себя ведёшь… Ты же знаешь, Ванечка, я согласна с тобой во всём, я… Но, может, этот чем-нибудь тебя опоил, а? Ты ведь не мог, ты ведь всё это не мог… сам. Как мне тебя понимать? Вопрос не риторический и требует хоть какого-то мало-мальски вразумительного ответа, Иван выдыхает и всё же смотрит в глаза Беларуси, которая всегда ведёт себя агрессивно, когда хочет плакать. Доводить её до слёз — последнее, чего он хочет. Но так вечно бывает. Не всегда получается быть верным себе и другим одновременно, иногда идти на зов собственного сердца — значит оставить позади всех родных, разбив уже их сердца. Горько. Горько и правильно. И ещё Ивану не нравится чувствовать себя перед ней заблудшим и потерявшимся, кричащим, чтобы его вывели на свет. Это ведь не так. Правда? — Это всё я, Ната, что бы ты там не думала, это всё я. Это моё решение. — Именно так ты бы и говорил, если бы был околдован, — кивает Беларусь так, будто выяснила всё абсолютно точно. — А что мне ещё думать? Мир рушится, и нам бы быть вместе, когда мне так страшно, когда я не знаю, проживу ли ещё мгновение, но ты приводишь в дом этого и закрываешься с ним в подвале! Как мне себя чувствовать, братик? Ладно, я думала, что ты хочешь отомстить ему за всё, он ведь этого заслуживает, правда? Я не мешала… А потом ты выходишь и просишь Украину не травить тебя! И… и… оставляешь её в нашем доме, будто так и надо. Она предательница! — Она моя сестра, — Иван сцепляет пальцы в замок на столе и смотрит куда-то сквозь Беларусь. — И твоя — тоже. Она нас вырастила, если помнишь. — Украина хотела твоей смерти! –она вскакивает с подоконника и ходит туда-назад, держа Ивана в поле зрения. — А сейчас делает вид, будто всё нормально, ходит за мной, как приклеенная, еле удалось отцепить её от себя. Ну как ты можешь? — Она же одумалась, и я не хочу больше воевать ни с кем, и с ней — тем более. Ради мира я готов и не такое забыть. И ты должна помнить, что она нам не чужая, и никогда не станет чужой, что бы ни сделала. — Вань, так нельзя… — Беларусь вздыхает, чётко осознавая, что переубеждать его — безнадёжное занятие. — Но ладно Оля, я с ней… Ладно. Но что мне думать про тебя и этого лицемера? Он же так долго отравлял тебе жизнь, а ты… Даже мне не объяснил, зачем снова туда спускаешься, такое происходит, а тебя нет рядом! И ещё этот французишко! Меня от него тошнит, никогда не понимала твоей привязанности к нему, говорила же, что до добра не доведёт. Иван сглатывает неубедительное «Он мой друг», продолжая особо не вникать в сестринские претензии. Ему бы сейчас посмотреть на аловато-размытые следы от пальцев Шотландии на шее Артура, о появлении которых он знает наверняка, но уйти в очередной раз без разъяснений уже невозможно. Скоро вернётся Китай, он согласует их план с правительством и должен привезти ответ. Ивану хочется, больше всего на свете хочется, чтобы всё получилось с первого раза и без применения силы. Но если нет — цель оправдывает средства. Он в любом случаи добьётся своего. Нужно ковать железо пока горячо, нужно объясниться с Беларусью, нужно поскорее со всем покончить и попробовать — впервые за века — дышать свободно. — Ворвался в дом в такую рань с таким видом, будто готов убивать, жалкий слизняк, — она морщится, и Иван думает, что кое-где у Наташи и Артура всё же есть общее. — Обшарил весь дом, пошёл в подвал, я даже его остановить не успела! А там вы с этим… Что происходит, Вань? Ты правда переписал на него Приморье? Почему? Ты же не… Не… — Она останавливается напротив него и стискивает кулачки, такая хрупкая, уязвимая и опасная в своём гневе. — То, что ты говорил на кухне… Это ведь не правда? Иван пожимает плечами почти безразлично, выдерживая тяжёлый — тяжелей, чем когда-либо — взгляд сестры. Здесь уже точно нужно забыть о мягкости, сделать вид, что его не мучают сомнения насчёт Артура, потому что у Беларуси их хватит за двоих. — Правда, — говорит он. Говорит и чувствует, что горло словно сковывает раскалёнными цепями и ничего больше не выходит, ни звуков, ни отзвуков, ни отголосков. Он вдруг понимает, что не хочет ничего озвучивать, не хочет делить это с кем-то, будто если он заговорит об Артуре без присутствия самого экс-Англии, уйдёт что-то важное. Что-то важное заберут не дрожащими и холодными руками. Внезапно мысли о чувствах становятся слишком личными для того, чтобы выпускать что-то за пределы головы. Он смыкает губы в тонкую линию и смотрит на Беларусь так, будто короткого подтверждения хватит ей с лихвой. — Но… Ты ведь понимаешь, — она отходит от него к окну и голос её дрожит, — что ему нельзя доверять. Он… чужак. Не давая брату заглянуть в раскрасневшееся лицо, Беларусь проходится по комнате ещё раз, останавливаясь напротив книжного шкафа. Она встаёт на цыпочки, макушкой закрывая собрание работ Гумилёва, и достаёт с антресоли блюдечко с какими-то конфетами, и губы Ивана трогает улыбка. — Всё кормишь дедушку Домового? — спрашивает он. Она кивает: — А ты всё время о нём забываешь. Это не хорошо, Ваня. Она говорит что-то ещё, явно пытаясь игнорировать бьющее по внутренностям осознание о выборе брата, но Иван уже не слушает. Он снова уходит в себя, растворяясь в естестве Дома. Его взгляд ничего не выражает, он медленно бледнеет и произносит что-то беззвучно, так что Беларусь снова и снова чувствует холодок, исходящий от него. Россия полон тайн. Полон тайн даже для неё. — Как будто нельзя без этого, — разбирает она надрывный шёпот Ивана, его нахмуренные, подрагивающие брови вдруг расслабляются, молодое лицо разглаживается, опущенный в фанеру взгляд приковывает внимание к Беларуси. Он что-то знает, думает она. И глупо было надеяться на другое. Это же Россия. — Он ведь питается энергией от подношений, верно? — спрашивает Иван чересчур спокойно. — Ты всегда разбиралась в этом лучше меня. — У меня больше времени на это, — пожимает плечами Беларусь (она всегда старается сглаживать углы и не допускает сравнения себя и брата — никто из них не делает ничего лучше, ничего хуже другого). — Да, энергией предназначенной именно для него, самим жестом доброй воли, поминовения. Это даёт Хозяину силу на нашу защиту, он нам благоволит. — Здорово, что ты заботишься об этом, иначе он бы уже обиделся на меня, — улыбается Иван, но глаза его холодны. — Я больше привык общаться с Генералом Морозом и Лешим, осёдлый образ жизни мне до сих пор не привычен за всеми прошлыми завоеваниями… А времена Союза прошли, как в тумане, — он чувствует, что заходит на опасную почву и останавливает себя. — Но не суть, я просто хотел сказать, что мне очень повезло, что ты у меня есть, сестрёнка. Мало кому ещё так повезло. Ты же никогда не поступила бы наперекор моей воли, да? Ты же помнишь, что обещала когда-то? Наташа хмурится, чувствуя нежность пополам с тревогой. Она хочет ринуться в объятия брата, но не двигается с места. Что-то не так. — Конечно, помню, как можно забыть… — Беларусь заправляет ломкую прядь за ухо, чувствуя себя, что редко бывает, ещё совсем маленькой и беззащитной рядом с Россией. — Я всегда с тобой, брат, это едиственно-верный путь, правда? Я хочу поступать правильно, ты же знаешь, что я люблю тебя. — Знаю, — Иван выдыхает с ощутимым движением плеч и груди, будто он затрачивает последние силы на этот тяжкий, неподъёмный выдох. –Тогда почему я не чувствую, что он даже прикасался к твоим подношениям? Энергия не тронута, а так — ты знаешь лучше моего — не заведено. Если только… — Хозяин не голоден, — прерывает Беларусь. — Так бывает. Это всё слишком сложно для понимания, у него свои правила… — И эти правила мне известны, — он встаёт из-за стола, чувствуя потребность быть выше всего в комнате, будто это может придать сил. — И меня очень расстраивает твоя ложь, — он обходит стол, опираясь на него полусидя, замерев гранитной статуей в ожидании ответа. — Я… — Беларусь чувствует на себе глаза Дома и понимает, что тот всегда будет на стороне Ивана. Он — его истинный хозяин, его начало, продолжение, и конец, заворачивающийся в начало снова, его сердце, как и сердце этой страны. И он может сколько угодно забывать подливать молока в миски, печь пирог раз в месяц и покупать конфет — как можно менее вычурных и с тёмной начинкой, — а она может сколько угодно делать это за него, но ничего не изменится. Это и не её место тоже. В них течёт родственная кровь, и Наташа — она уверена в этом на сто процентов — со своим белорусским народом к России ближе всего, но это не значит, что они едины. Ни сейчас, ни раньше, ни в будущем. Ни-ког-да. И теперь даже сволочной Кёркленд ближе к её брату, чем она сама. Она, которая всегда старается быть рядом. Которая не хочет ничего кроме единения. И которой он может дать всё, кроме этого. — Что ты хочешь услышать? — Почему он питается энергией моей сестры, например, — Иван стискивает зубы, убеждая себя в душе, что его вправду волнует состояние Ольги. Её состояние, а не то, что о нём теперь думает Артур после разговора с ней. — Ты принесла её в жертву Дому? — Это безобидный заговор, — на глазах Беларуси наворачиваются слёзы, она никогда не думала, что будет чувствовать себя предательницей перед Россией, но сейчас он смотрит на неё так, как даже на Украину не смотрел после того, как узнал, что она сделала. — Она ведь… Она ведь даже вины не чувствовала, я видела! Думала, что ей всё сойдёт с рук, но за всё ведь нужно платить! Разве я не права? — Ната, послушай меня внимательно, послушай, — Иван смотрит на свои пальцы, внутренним взором замечая, что Артур скоро должен быть здесь. Слова даются ему нелегко, он чувствует дикую усталость. Ему нужен кто-то рядом, кто сможет увидеть с его точки зрения, понять его, хотя бы попытаться понять. — Я не сержусь на тебя, это ведь ещё можно исправить, верно? Но ты не должна уподобляться тем, кого считаешь своими врагами, понимаешь? Если это продолжится, ты будешь ничем не лучше их, — он не представляет никого конкретного, когда говорит это, решив пояснить свою мысль как можно доступней для воинственного сознания Беларуси. — Видишь, что получается теперь? Тебе пришлось мне лгать, ты чуть не перешла черту, после которой пути назад уже не будет. Это всё бессмысленно, сестра. Ты не представляешь, насколько это теперь мне кажется глупым. Мне потребовалось много веков, чтобы понять, что склоки ничего не решают. Они делают только хуже и единственный выход — прощение. Месть сделать тебя такой же, как и ту, которой ты мстишь. Я знаю, что ты это всё ради меня, но… Не нужно, радость моя, не расстраивай меня… Ты поговоришь с ней, — его мягкий тон будто прокручивается через стальную мясорубку, голос срывается на приказ, — поговоришь, и вы снова станете сёстрами. И будете искренни друг с другом… и со мной. Он смотрит на неё, протягивая руки для объятий. Беларусь не медлит. Это нужно ей сейчас больше, чем когда-либо. Она облокачивается на Иванову грудь, горячим лбом ощущая быстрое биение его сердца. Всё, что он сказал, коробит её, и она даже не пытается скрывать это хотя бы от себя. Но… Это не важно, и никогда не будет важным. Беларусь знает, что должна делать всё, что он говорит, если хочет быть рядом. А она хочет, желает это больше всего на свете. — Но как ты узнал? — Это же мой дом, — фыркает он, утомлённый только-только начавшимся днём. — От меня не укроется ничего из того, что происходит в его стенах. Иногда это мешает… Некоторые вещи про себя лучше бы не знать, — он обнимает её крепче, чувствуя родное тепло и нерушимую связь доверия. — Она сказала что-то плохое про тебя? — настораживается Наташа. Иван прикрывает глаза, по ушам всё ещё бьётся Олино «Если бы я знала, я бы убила его еще в детстве». Иногда лучше не заглядывать в закоулки Дома, не читать мыслей родных людей, не доверять. Он знает, что она слишком напугана и всё сказанное ничего не значит, он всё ещё не может отучиться считать её лучшей на свете сестрой. — Ничего нового, — отвечает он ровным голосом. Наташа прижимается к нему сильнее, так что давление на грудную клетку брата, должно быть, нестерпимое. Словно она хочет заполонить его всего, без остатка, разрезать, в каком-то смысле, от ключичной впадины до низа живота, вытащить внутренности и влезть в него, как солдаты во времена зимних войн влезали в своих распотрошённых лошадей в попытках согреться. И, при всей их родственности и духовной близости, это — влезть ему под кожу, смотреть своими глазными яблоками через его зияющие дыры в черепе, циркулировать его кровь своим сердцем — сделать ей гораздо проще, чем поставить себя на место брата мысленно. Она не знает, и знать не хочет, в отличие от Украины, какого это на самом деле — быть на его месте, смотря на окружающие пространство, ловить его ассоциации, любить тех, кого любит он, страдать из-за того, из-за чего страдает он, дышать его воздухом, осязать мир его кожей, пронзать воздух его мыслями. Быть им. — Ты же меня любишь, братик? — она поднимает голову, так что острый подбородок утыкается ему в майку и заглядывает в аметистовые глаза. — Конечно, — выдавливает он. Это правда. И то, что любовь бывает разной — правда так же. — Тогда почему ты меняешь меня на этого? — она прижимается к нему сильнее, Россия чувствует себя пойманным в ловушку. — Ради него ты убил Влада, ведь его больше нет, Англия занял его место. Неужели он дороже тебе меня? Я делаю всё, что ты скажешь, Вань. А что если я у тебя один-единственный раз тоже кое-что попрошу? — Попробуй, — он знает наперёд всё, о чём она может попросить, но всё же надеется на что-то другое. На то, что он действительно может ей дать. — Оставь его! — её голос становится острым, как лезвие только что наточенного ножа. Тон фиолетовым потоком пронзает Ивана насквозь, он окончательно понимает, что она способна быть с ним рядом на протяжении иссиня-чёрной вечности, слушаться его приказов и наставлений, идти ради него на уступки и жертвы, но всё же не слышать о чём он говорит по-настоящему. В действительности она может слышать — и понимать — только себя. Но и он, и он ведь не лучше. Он ведь не готов уступить, так, может, хватит требовать от неё невозможного? — Мне больно смотреть на вас с ним… Иван пытается отстранить её от себя, но выходит плохо, и он смягчается. — Ты моя младшая сестра, Наташа, — говорит он серьёзно, но уже ничего не навязывая. — И я люблю тебя, как сестру и как друга, я доверяю тебе и очень сильно тебя ценю, ты же знаешь. Но всё же это не даёт тебе права просить меня о таком. Это всё равно, что предложить отцу семейства выбирать между ребёнком и любовью к другому человеку, понимаешь? Конечно, всегда выбирают ребёнка. И я выберу тебя, — он чувствует в себе отторжение на эти слова, но предпочитает откинуть это в сторону. Как можно дальше. — Но тогда я не буду счастлив, просто не смогу. Ты хочешь этого? Это есть твоя любовь и преданность? — Господи, конечно, нет… Я хочу, чтобы ты был счастлив, — она теребит ткань замусоленной майки, чувствуя всем своим существом тщетность всех дальнейших попыток стать ещё ближе. Не выйдет. Пора надавить на стоп-кран. Давно пора. — Я просто не верю, что это возможно, Вань… Как же наши ценности? Как же наше прошлое? Он точно… — Он ничего не делал, — Иван подавляет в себе раздражение. Боже, если бы она только знала, сколько раз Артур пытался всё прекратить и как мучил этим их обоих, она бы не считала Россию жертвой английской магии или ещё какого сверхсильного заговора. — Я тебе говорю, что я счастлив, разве этого мало? Мне мало. Слишком-слишком-слишком-слишком-слишком мало. — Нет… Но, может… Можно тебя тогда попросить о кое-чём другом? Иван хмурится, прилипчивое чувство, будто он выторговывает у бабок на базаре килограмм ранеток подешевле не отпускает его. — Конечно, что угодн- Она подрывается к нему, встаёт на носки, обнимает за шею, притягивая его к себе. Иван зажмуривается, когда чувствует её горячие искусанные губы на своих собственных. Его прошивает неприятная дрожь — тяжесть на сердце, тревога и липкий жар оседают в горле. Он её не отталкивает. Держит поцелуй лишь на уровне губ — почти цивильно — стараясь не замечать, как она трясётся обледенелой в мороз тряпкой, повисая на нём. Кроме всего прочего, он чувствует что-то странное, из-за чего не может взять себя в руки и оторваться от Беларуси. Что-то из далёкого, давно забытого, затёртого прошлого. Будто они — единое существо, ещё не родившееся в утробе матери-Руси, но уже готовое, раскромсав пространство земель надрывным криком, разорвать её на части. Не оставить и следа. Это пугает и завораживает, заставляет чувствовать себя уязвимей младенца и сильнее в разы, чем можно представить на самом деле. — О, вот вы где, — тон превосходства заставляет Ивана разорвать поцелуй. Он оборачивается на открытую настежь дверь и встречается с тёмно-зелёным взглядом. Артур ухмыляется.