Цена бессмертия

Его лопатки мягко упираются в тёплый паркет, и разжижено-сладкий, горячий даже дым в глотке создаёт чувство, будто он висит в воздухе. Ощущение невесомости кажется Альфреду странно знакомым. Что-то связанное с космосом, очевидно. Просторная комната медленно плывёт перед глазами, лепнина на потолке напоминает неразборчивую мозаику его собственной памяти, что переполнена доверху ошмётками линейного прошлого огромной страны. Его страны. Его самого. Джейн снизу вверх представляется неразборчивым — размазанным даже, как чёрная тушь под глазами на похоронах — пятном. Альфред поднимает руку выше уровня глаз, напрягаясь, чтобы сконцентрировать своё внимание на указательном и среднем пальцах, удерживающих косяк. Он походит на новоиспечённого ребёнка, впервые заметившего свою конечность. Джейн смеётся с нотками истерики. Альфред смеётся тоже, хотя и не совсем понимает — над чем. — Как, ты сказала, называется эта комната? — он затягивается привычно-плотно, позволяя слабому экстракту травки циркулировать в лёгких и венах. — Комната, где принято лежать на полу, — отвечает она. — Её хозяин считал это лучшей позой для обдумывания всякой чепухи, — добавляет Джейн со странной, щемящей уже отчего-то в сердце Альфреда нежностью. — Что на потолке? — он так расслаблен, что удивляется самому себе — надо же даже в таком состоянии продолжать делать вид, что не всё равно. Джейн садится рядом с ним, от неё веет прохладой, и Альфред тревожится. Распластавшись на чистых приторно-гладких полах с подогревом, ощущая огненное тление в руке, странно чувствовать холод от обычного человека. Странно. Странно. Странно. Вот и всё, что можно сказать о его теперешней жизни, теперешнем состоянии и бытие. Но Альфред способен понять, что когда события из ряда вон переходят дозволенную приделами черту — само понятие «странность» испаряется. И всё становится нормальным. В порядке вещей. Перестаёшь удивляться, перестаёшь задумываться и хмуриться перестаёшь тоже. Поэтому Альфред не удивился, когда после очередной кассеты с крутым парнем а-ля «Я — Герой» в центре фокуса, Джейн предложила ему прогуляться по улицам Амстердама, не удивился, когда она завела его в пусто-уютную квартиру, не удивился, когда предложила прилечь на пол и затянуться как следует чем-то свежескрученным и забористым. Она мимолётно касается его руки в жесте «Вам стоит поделиться, мистер», он смеётся снова — тихо и как бы в себя, исполняя её немую просьбу. — Фотографии, — говорит она. — Мест, где он побывал, людей, которых встречал, абстрактных целей, к которым стремился, — Альфред больше ничего не спрашивает, поэтому Джейн поясняет сама, боясь, что он потеряет нить беседы, и всё окажется бессмысленным. — Ты ещё не понял, почему мы в Нидерландах, м? Это квартира моего… ммм… хорошего друга, сейчас в мире с этим проблемы, поэтому я подумала, что никто не будет против, если мы временно побудем здесь. Тем более что в одной из частных клиник Амстердама сейчас находится твой брат, и президент всё одобряет… — Мой брат? — он закашливается. — У меня нет братьев. Джейн морщится, о чём Альфред скорее догадывается интуитивно, потому что не смотрит в её сторону. — Конечно, есть, не глупи, — она плавит воздух своим иссохшим в мгновение ока голосом. — То, что ты мало что помнишь из своего прошлого и реагируешь на всё… ммм… как человек, не значит, что ты не Америка. Я говорю о Канаде сейчас. — Знаю я, о ком ты. И знаю, что с ним, но… не хочу я его видеть, не хочу и всё. Сам не знаю почему. Когда я о нём думаю у меня, хах, такое чувство… будто я человека убил… Искусственно-дымное ощущение эйфории заменяется привычным нервным напряжением, лёгкой панической атакой, будто сотни воплощений его недосягаемых воспоминаний бьются о подкорку в мозгу, лукаясь из одной стороны в другую — исходя из крайности в крайность. Всё происходящие в мире кажется ему слишком болезненно-несправедливым, чтобы говорит о нём. — Ужасно, наверное, — говорит Джейн, чтобы заполнить нависшую — как скала над морским берегом в шторм — над ними паузу. — Вообще-то, нет, — Альфред затягивается, закрывает глаза и зевает, растекаясь по полу арктическим тюленем. — После убийства появляется эйфория, после эйфории сожаление, после сожаления — жажда сделать это снова. Это вызывает привыкание, и поэтому кажется жутким, любой умный человек боится стать зависимым от чего-либо. Ну, я так думаю. Он смотрит на Джейн сквозь призму мягкого дурмана и улыбается. Он может начать перебирать слайды восприятия в голове. Смотреть на неё, как на сестру или дочь — американское чадо, частица его самого. И при этом желать её, как миловидную девушку, которая будет или не будет против, что не имеет значения. Может желать её, как коллекционер, охотник за свежей кровью, как тот, кто чувствует освобождение в убийстве, тот, кого успокаивают чужие вопли и крики, тот, для кого не существует берегов. Он может видеть в ней просто чужую, незнакомую и неважную девушку, но смотреть на неё, как на друга, помощницу, человека, которому выгодно приводить его, Альфреда, на свою территорию и убеждать в собственных благих намерениях. Он может не смотреть на неё вовсе. И это кажется наиболее приемлемым. Безразличие, как спасение. Из всех вариантов он просто протягивает руку и хлопает её по бедру. — Ты хорошая, — говорит он. — Но зачем ты мне всё это рассказываешь? Зачем мы здесь? Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты навестил своего брата, потому что он, хоть и без сознания, всё же не потерял свойства страны и, возможно, рядом с ним в себя придёшь и ты. — Это я понял, — он хлопает рядом с собой, и Джейн ложится на пол — голова к голове. — Но я слышал, что тебе говорили перестать возиться со мной. Я знаю, что они не верят, что я способен принести хоть какую-нибудь пользу. Я и сам не верю. Хах, это просто тупо. Джейн забирает у него косяк и пускает струю дыма в сторону, Альфред замечает, как часто и судорожно вздымается её грудь. — Я скучаю по прежнему Альфреду Джонсу, — заявляет она, хотя и знает, что лежащему бок о бок с ней по меньшей мере всё равно, что это ничего не изменит. Ничего. — Для него не было понятия невозможного, но ты — не он. — Ещё недавно ты говорила, что я — это всё равно я. А-м-е-р-и-к-а. — Да, он сидит где-то глубоко в тебе, и мы, я думаю, ещё можем его вытащить. — А что, если я не хочу, — Альфред подрывается резко, присаживаясь на задницу и взглядом проносясь по напряжённому лицу Джейн. От смены положения голова кружится и к горлу подкатывает слабость. Всё, чего он сейчас хочет — чтобы его оставили, чёрт возьми, в покое. Какой из него Спаситель мира? — От мыслей обо всём этом у меня болит голова… И из всей этой лабуды на записях я понял только то, как сильно ненавижу своё правительство! Даже если я верну себе память и способности, что с того? Я всё равно умру. Америку всё равно уже не вернёшь! Так может я воспользуюсь шансом и проживу нормальную человеческую жизнь?! Зачем тебе всё это? — Он мёртв. — Что? Кто? — Альфред медлит, но растягивается на полу снова. — Человек, которому принадлежит эта квартира, мой друг, — поясняет Джейн. Альфред замечает, что глаза её закрыты, а губы еле шевелятся. — Я пригласила его в Америку, хотела ему всё показать… Знаешь, я ведь несколько лет выносила ему мозг своей страной, тобой… — Как он умер? — Так же, как и большинство американцев после первого толчка — прибитые к земле обломками их же домов. Альфред затягивается в очередной раз и борется с собой, чтобы приложить к речи Джейн максимум внимания и не казаться бездушным увальнем. Ему не всё равно, конечно, не всё равно, но сознание стремительно туманится, и все события кажутся такими далёкими и его не касающимися. Прекрасная иллюзия. Благодаря этому ему намного легче переживать действительность. — Это не твоя вина, — говорит он. — О, прекрати. Разумеется, не я начала Конец Света, но я пригласила его в нём поучаствовать. Пусть даже и не сознавая это. Он ведь не хотел ехать, понимаешь? Я хотела хоть украдкой показать ему тебя, а то он совсем не верил и не понимал смысл моей работы… Это ведь звучит очень расплывчато, «работаю на Америку», да? Я любила его. — Мне жаль. — …И свою младшую сестру любила, и родителей… А теперь они, — она, по всей видимости, имеет ввиду непострадавших людей, понимает Альфред, — только и делают, что скорбят и говорят о том, что никто не виноват… — Они тоже? — Альфред сглатывает. Значит, всего два дня назад Джейн потеряла всех. И здесь не только скорбь о Родине… — Да. — Но что я могу сделать, послушай, я беспомощен! — Ты можешь больше, чем думаешь! — теперь настаёт её черёд вскакивать. Джейн, пошатываясь, встаёт на ноги и ходит по комнате взад-вперёд, попеременно оглядываясь на Альфреда. — У меня никого кроме тебя не осталось, я хочу сказать, вообще никого. И что мне делать, если ты сдашься? Конечно, руководство не воспринимает тебя всерьёз сейчас, но я точно знаю, на что ты способен! Ты бы нашёл способ начать всё заново, ты бы… Об этом не принято говорить, но часто на ход истории влияли именно воплощения, а не люди. Боже мой, Альфред, я тебя прошу, вспомни, сделай что-нибудь! Не сдавайся, только…пожалуйста не сдавайся… Альфред не сводит с неё взгляда, чувствуя, как всё нутро прожигает замешательство и сожаление. — Я не уверен, что мне это нужно, Джейн, — говорит он. Она приваливается к стене, опустошенная и обкуренная, похожая до чёртиков на него давнего и исходящая горькой патокой раздражения на него теперешнего. — Америка всегда был из тех, у кого за пазухой тысячи вариантов, — вздыхает она. — Я тебя понимаю, точнее не понимаю, но могла бы, если бы хотела… Ты хочешь спокойной жизни, да? Ладно, Альфред, но навести Канаду. Что тебе стоит? Один раз — и всё. Если твоя сущность не вернётся, значит, тебе и вправду суждено прожить обычную человеческую жизнь. Альфред вздыхает, прикрывая глаза и концентрируясь на отзвуках и ощущениях. Он растворяется в комнате, а комната растворяется в нём. Проволока подогрева под полом расцветает грязно-алым в воображении, посторонние звуки и голос Джейн, как змеи, сплетаются с тишиной, превращаясь в умиротворяюще-пугающее кубло, что застревает в глотке Альфреда каждый раз, когда Джейн меняет тон. Он всматривается в себя и не видит там Героя. Видит мальчишку, напуганного и агрессивного, страждущего, не видящего жизни, но пережившего её сотню раз. Он видит того, до кого так и не донесли, что такое хорошо, а что такое плохо. Он видит там Монстра. — Хорошо, — говорит он. — Я не думаю, что что-то выйдет, и делаю это только потому что это важно для тебя, Джейн. Альфред затягивается в последний раз и чувствует, что стоит сейчас за секунду до открытия долбанного ящика Пандоры.

***

Артур чувствует себя странно. На самом деле, кто-то мог бы сказать ему, что это нормально. Его феи, например. Типа: «Да брось, друг, ты пережил Апокалипсис, потерял свой дом и всё, что строил так долго, оказался рукой или ногой (может, даже хвостом, чёрт побери) России, постоял рядом со страной, чью духовную составляющую съедает невидимое нечто, увидел прижатых впритык друг к другу славян, которым явно не до тебя — и это только начало охренительно-длинного списка дерьма, в которое превратилась твоя жизнь. Когда ещё чувствовать себя странно, если не сейчас?». Это бы даже пригодилось за пазухой, как грёбаное утешение на все случаи жизни, если бы Артур чувствовал болезненный гнев или, скажем, тревогу, превращающую мозг в искромётное, несвежее марево чёрт знает чего. Но ничего такого он не ощущает вовсе. К его губам беспородной кошкой ластится блуждающая ухмылка. И он не в состоянии толком контролировать её. Голова кружится, хочется спать, хочется не просыпаться. Наверное, он просто устал. Устал чувствовать себя Алисой из Зазеркалья, устал падать в яму бесконечно-долго, устал подчиняться новым правилам (что, видимо, писали на пальцах гранатовым соком безумные боги тысячелетья назад), устал ходить по краю Бездны (хотя, разумеется, звучит это неплохо и эффектно, ему бы алое платье, алую помаду, разразившийся под ногами обрыв и чёрно-белый фокус, чтобы, как в лучших голливудских фильмцах Альфреда, сброситься в пропасть), устал копить в себе вопросы и дышать русским воздухом (что весьма губительно для воплощения главного рассадника русофобии, не так ли?), устал существовать. Он смотрит на Россию лениво, закрывая, сам не зная зачем, наотмашь ментальный канал, чтобы даже краем уха не слышать чужих мыслей. Убеждая себя всеми фибрами души, что боже-господи-чёрт-возьми-мне-так-похуй-на-всё-что-здесь-происходит, Артур зевает и преодолевает раздражение на Россию, потому что каждый грёбаный раз, когда он только-только начинает его понимать, эта двухметровая хреновина в шарфе проворачивает очередной невъебически-неадекватный кульбит, и всё «понимание» разбивается в щепки. [Ты говоришь, что больше и взглядом меня не удостоишь в неформальной обстановке. Говоришь, что согласен — с этим надо заканчивать. Говоришь, что мои сомнения убивают тебя. Говоришь, говоришь, говоришь, говоришь, говоришь… Говоришь, что всегда держишь слово. А потом заваливаешься в мой паб, не зная ничего ни про Раскол, ни про эту долбанную подставу с Украиной. Зачем?..] — О, вот вы где, — Артур застывает в дверях в очередной раз, ощущая себя в чёртовой временной петле. Путешествия по русскому дому он начинает с созерцания двери подвала, продолжает дверями душевой и кухни, через балконную упирается в украинскую дверь и вот теперь — белорусскую. Он знает, всё циклично, так что круг вполне возможно замкнётся подвалом снова. Скорее бы. Скорее бы уже с этим покончить. [А ещё ты говоришь, что хочешь мира для всех нас. Что устал от войн и крови, что всеми возможными путями будешь избегать жертв. Ты говоришь, как это важно для тебя, и я понимаю. Понимаю до зубовного скрежета. Понимаю, но не верю. И никогда не поверю. Россия-пацифист. Только вдумайтесь в отзвук ничего не значащих слов. Невероятно и ирреально. Я убеждён, что в тебе жажды крови ещё больше, чем во мне. Я убеждён, что в твоих венах течёт жижа твоих врагов, потому что твоя собственная вытекла в нескончаемых войнах ещё несколько веков назад. Я убеждён, что безумен ты ровно настолько, насколько невинен. И я прав. Я всегда прав. В своём злосчастном подвале ты в очередной раз доказал, что убивать для тебя ничуть не труднее, чем щёлкать орехи. Щёлк-щёлк-щёлк. И скорлупа, раскалываясь вдребезги, заполняет собой комнату. Ты доказал, что сила управляет тобой, а не ты ей. В очередной раз дал понять, что недоступен моему разумению.] — А где Франция? — Артур делает вид, что не замечает взгляда Беларуси. Будто он вляпался в смачный кусок дерьма по дороге к России, и сейчас жирно уделывает в нём порог. — Я по всему дому его ищу. На самом деле он искал Россию, но… Но пошёл он к чертям собачьим, грёбаный мудак! [И ты говорил, что любишь меня. И звучало это, как приговор нам обоим. Смертный приговор. Но я только поверил тебе — вправду поверил — и только позволил себе сделать выводы, выдохнуть уже и принять это, как ты… Видно решаешь, что такой вариант для тебя слишком прост. Разумеется, гораздо интересней засосать собственную сестру, чтобы почувствовать эйфорию родства крови и древнюю связь, которую я тебе дать не способен. Хотя…] — Думаешь, наш секс будет такой же, как раньше? — острые слова врезаются в Ивана, как метательные ножи в мишень. — В смысле, мы же теперь гораздо ближе, чем когда-либо, и это должно отразиться на- — А с чего ты вообще взял, что- Беларусь не успевает договорить. Артур уверен, что она собиралась выразить свои сомнения в том, что Иван теперь в таком заинтересован. Ну, ещё бы, я прям вижу, как у него голова кружится от твоих слюней во рту. В комнату заходит Китай, он задевает Артура плечом, когда проходит мимо, на что последний не ленится выгнуть бровь. Вот же ж узкоглазая погань. — Нихао, Яо, — приветствует Россия. — Здравствуй, Ваня, — Китай ограничивается еле заметным кивком головы. Видно, что они не так давно расстались, иначе обнимались бы сейчас, бедные, несчастные и, кхм, пережившие Армагеддон, надо же. Отвлекаясь на Яо, Россия лишь на пару мгновений отводит от Артура взгляд. Заметно, что он вовсе не удивлён пребыванию китайца в своём доме. И даже рад ему. Видно с точки зрения русского Китай появляется как раз вовремя. Меньше неловкости — меньше проблем. — Ну что? — с напряжением спрашивает Россия, обращаясь к своему красному, чёрт возьми, товарищу. — Ответ положительный, — выдыхает Яо. Он старается не смотреть на стоящую рядом Беларусь, ибо, насколько Артур в этом осведомлён, оба они переносят друг друга довольно болезненно. Ревнивые жёнушки русского гарема. А вот на самого Артура китаец попеременно смотрит во все глаза (взглядом довольно узкой направленности). На самом деле Англии, как борцу за лояльность, не положено отпускать расистские шуточки в чью-либо сторону, но английский менталитет предполагает, что нет ничего скабрёзного в том, чтобы делать это в своей голове (или за чужой спиной). Не пойман, не вор, чёрт возьми. И, ну да, у себя в голове он готов признать, что относится к другим нациям весьма скептически. В конце концов, истоки нацизма лежат в Англии, и не так уж трудно догадаться, кто подал Германии идею. (И если уж пошла такая пьянка — он не сделал ничего плохого. Просто хотел ослабить набиравшего обороты Ивана, но у чёртового немца планы, видимо, были куда обширней. Зато грёбаный Альфред нажился на всём этом так, что Артур потерял свою долбанную империю, и мог винить в этом лишь себя самого. Вот и спрашивается, почему каждый раз, когда он собирается вредить России всё выходит настолько боком, чёрт возьми? И последние дни — к его ужасу — попахивают тем же алгоритмом). Есть три вещи, которые Артур хочет единовременно и прямо сейчас до чесотки в ладонях: Виски. Спать. И узнать уже, наконец, что тут, чёрт подери, происходит. — Что ещё за ответ? — встревает он, удивляясь тому, как от слов Китая светлеет лицо России. — Что это вы задумали?! …чёртовы коммунисты… — Обсудим это со всеми, — отвечает Иван, который, как предполагает Артур, до сих пор не может отделаться от привычки собирать толпы народа перед тем, как обсуждать что-то важное. Это нормально, когда у них сознание, как у тараканов, одно на всех, но на дворе не СССР, у каждого есть своё чёртово мнение, и теперь оно куда важнее того, что может сказать Артур. Это-то его и беспокоит больше всего. Он не хочет просто плыть по течению, шастая по комнатам и вздыхая. С ним должны считаться. И если грёбаный китаец думает, что отсутствие территории Артура что-то меняет — о, он глубоко ошибается. Не так глубоко, как в твоей китайской заднице, разумеется, но всё же достаточно обширно. На самом деле в душе ему чертовски претит мысль, что Россия может растрачиваться на такого, как Китай. Или Беларусь. Или… В общем-то, он не имеет права даже думать об этом, но всё же… Как они оказываются в гостиной, Артур не помнит. Он уже говорил, что чертовски устал, не так ли? И он подозревает, что эти полудурки сейчас будут обсуждать чёртов Раскол — как да почему, да что за фигня ни с того, ни с сего, с бухты Барахты, и всё в этом духе — а это последнее, чего ему бы хотелось. Он не хочет слышать в подробностях о том, что случилось сегодня ночью. Он не хочет слышать об этом ничего вообще. Но это же слабость, да? Пока он прозябал в доме русского, его люди были там, страдали, и хоть он чувствовал их боль, всё же это ни на миг не сравнится с тем, что реально испытывал остров. Крайне малодушно при всё при этом бояться разговора о Расколе. Поэтому — хоть и скрипя зубами и сжимая кулаки мысленно — он не говорит ни слова, следуя за остальными и выбирая место отдельно от всех. Старое кресло у камина спиной к толпе. Скотта среди них нет, и либо его просто не пустили, либо он нашёл себе занятие поинтересней. Шотландия не из тех, кто может заскучать. Россия с Беларусью сидят на одной из соф напротив Украины, Франции и Китая, которые вовсе не против зажатой между ними девушке. Их разделяет прозрачная столешница с графином воды, стаканом и кипой каких-то документов. Артур располагается в пол оборота от них, всем своим видом выражая незаинтересованность и готовность мгновенно влезть в чужие дела одновременно. — Ну, я думаю, что пришло время обсудить текущее положение дел, — заговаривает Иван, смотря на кого-то напротив и напрочь игнорируя Артура, который, по всей видимости, должен быть благодарным, что его вообще сюда пустили. Как это, чёрт возьми, мило. — Эта… встреча носит негласный характер, и от неё зависит дальнейшее положение дел. В связи с начинающейся истерией по поводу моего ядерного потенциала и отсутствия буфера в лице Америки, я думаю, нужно менять положение дел на политической арене и быстро… Ох, срань господня, Артур никогда не признается, что чувствует облегчение сейчас. Никто не собирается тыкать ему в лицо статистикой погибших. Славно. Вот только... Поскорее бы этот русский упырь к делу перешёл! — К чёрту официоз, — не выдерживает он. — Ты вроде говорил что-то о всеобщем разоружении? Так не тяни кота за яйца! С упоминанием Альфреда Артур чувствует отблеск вины, и это ему не нравится. Боже, Америки досталось ещё больше, чем ему, а он даже не думал о нём за всем этим дерьмом. И если Россия продолжит размазывать эту кашу со своими бомбами и буферами, ему точно грозит узнать, что такое английское сумасшествие. А с Альфредом надо увидеться — при памяти он или нет. — Кто ему вообще давал право голоса? — незамедлительно реагирует Китай. Он вытягивает шею за Украиной и Францией, чтобы удобнее прожигать на лице Артура дыру. Симметричную провалу в твоих азиатских мозгах, думает Англия. — Россия, ты теперь все свои области сюда тащить будешь? — Твоё место вообще на кухне, слабак, — Артур чувствует, что не может остановиться, что сейчас его попрёт перемалывать кости всей грёбаной китайской истории, которая неизвестно кем выдумана, и «раз ты такой древний и, чёрт тебя подери, мудрый, то какого чёрта ты проиграл державам в разы тебя младше? Неприятное, наверно, чувство быть таким неудачникам, ненавидеть всех, ненавидеть Россию и цепляться за него, за неимением лучшего, боже, блять, какой же ты жалкий мудила…». — Прекратите оба, — Россия не даёт мыслям Артура сорваться с языка, за что тот даже благодарен, ибо несдержанность — последнее, что помогает держаться на плаву. В русском «прекратите оба» слышится отчётливое «завалите уже свои хлебальники, я тут о деле говорю», так что они затыкаются. Злить Россию в его доме, когда привычный уклад вещей летит к чертям собачьим — не самая крутая идея за всю историю человечества. — Если понадобится, Яо, я приведу сюда каждый свой город, не то что область. Артур, — он кидает на него взгляд «пожалуйста, блять», — просто заткнись. Я сказал разоружение взамен на мою политику, и теперь нужно обсудить, чего хочу я, не находишь? — А если твоё хотение не придётся по вкусу мне, я смогу отделиться от тебя? А если оно не понравится кому-то ещё, насколько это затормозит процесс? — Я не думаю, что в этом случаи у тебя есть право голоса, — отрезает Россия. — И я не думаю, что это имеет смысл. — Ты так говоришь, будто каждый раз заменяешь свои воплощения. Откуда тебе знать, на что я теперь способен? — Артур ухмыляется, замечая, как Франция, которого, должно быть, всё это порядком достало, закатывает глаза. Беларусь никак не реагирует, потому что, скорее всего, об этом её попросил Россия. Украина чувствует себя уже немного лучше, чем недавно, насколько Артур может об этом судить. Она не думает, что имеет право голоса, а Англия не думает, что её это хоть как-нибудь волнует. По сути, как догадывается Артур, этот разговор должен происходить только между Иваном, Яо и Франциском, потому что на политической арене они всё ещё что-то да значат, нахождение же здесь остальных — элементарная вежливость. Что не может ни задевать. — Я предлагаю мир без войн, делёжек и нападок друг на друга, я предлагаю вечный мир, — спокойно говорит Россия, игнорируя Артура, меняться с которым ошмётками острых слов можно бесконечно. Бесконечно бессмысленно. — Поэтому вы здесь — Восток и Запад. Ваше сегодняшнее решение должно решить исход дел. Китай подаст пример Азии, а Франция — Европе. За исключением Японии, который, скорее всего, будет ориентироваться на Запад, и которого я не рискнул приглашать сюда сейчас. — Все хотят мира, — говорит Франция тоном старшего всезнающего брата. — Вот только войн до сих пор не удаётся избежать. Каков твой план, mon cher? — Всё просто… Россия начинает уверенно отвечать, но на взгляд Артура это мгновение застывает, и всё происходящие сгущается до одного-единственного мига на периферии сознания. Фея подлетает к нему, и всё вокруг начинает трястись, так что Артур мёртвой хваткой вцепляется в подлокотники и не может повернуть голову в сторону других стран от страха, сковавшего тело. Что происходит?! Спросить фею мысленно — это всё, на что его хватает. Внезапно выражение лица его тихой маленькой магической подданной меняется — ухмылка прошивает мёртвенно-бледное лицо, ментально источая вонь того цветка из тропиков, что жрёт насекомых, привлекая их своим трупным запашком. Жуть пробивает Артура насквозь, он стискивает зубы, чтобы не заорать что есть мочи, когда потолок начинает обрушиваться в метре от него, на куски разнося пол ко всем чертям. А ты думал, что всё закончилось?! Думал, что спасся?! Ты умрёшь прямо сейчас вместе с остальными, Англия! Весь мир умрёт прямо сейчас! Из-за тебя. Из-за твоих ошибок! Артур чувствует, что задыхается. И может только догадываться, насколько громко кричит сейчас. Почему-почему-почему? Почему сейчас? Почему здесь? Причём тут я? Он чувствует, что его разрывает надвое, натрое, на тысячи мелких осколков. Теперь это он — он — не цельный. Артур в шаге от безразличия ко всему. Он за секунду до того, как потолок над ним обрушится окончательно. За секунду до… …потому что ты должен был умереть тогда вот почему потому что это всё из-за тебя потому что ты гниль на лице земли червяк снующий туда сюда праздно перерывающий почву ты гнойный нарыв от которого стоило избавиться давным-давно но ты всё ещё жив и ты не оставляешь мне выбора… Лицо феи кажется ему знакомо-незнакомо человеческим. С разным глазами — карим и голубым, — что смотрят на него с отвращением. Ты моё порождение. Её голос слышится отчётливей в наступающей тьме. И только я могу занести над тобой клинок. Артур думает, что мёртв. От этой мысли ему становится в разы спокойней. Тьма кажется ненатуральной, он понимает, что смотрит на мир за веками и открывает глаза. — Артур… Ты в порядке? Россия склоняется над ним снова, и Артур думает, что они уже проходили это совсем недавно. Он оглядывается. Вокруг все встревоженные, но, кроме всего прочего, он чувствует и раздражение, отчаянно вцепляющееся за воздух над ними. Никому не нравится, когда ты причиняешь неудобства, излишне привлекая к себе внимание. Даже если на самом деле ты этого не хочешь и не можешь контролировать. Даже если тебе плохо от этого. По уставшему выражению лица Ивана, Артур не может понять, что он на самом деле чувствует. Может, он уже жалеет, что спас его. Скорее всего, так и есть. — Ты кричал, — он держит его за предплечье, почти запястье, когда говорит это. Артур смотрит на свою руку, на бледные пальцы России, на колеблющую воздух дрожь от них. — Да, — выдыхает он полувопросительно. — Извини. Он хмурится, только сейчас понимая, что видение — не реально. Дом не рушится в одночасье и Раскол, кажется, правда больше не заявит о себе. Россия не уйдёт под воду, это просто невозможно. Всё нормально. Эти ублюдки странно смотрят на него, ожидая чего-то вразумительного, и вроде как не собираются подыхать. Вот только… — Как вы можете быть уверены?! — он вырывает руку из русской хватки и порывается вскочить с места, но вспоминает, что это едва ли поможет ему быть выше России и остаётся там же. — Вы тут собрались обсуждать новый мировой уклад, а что если, Китай, прямо сейчас твой Пекин разваливается на куски? А Париж догоняет под водой Лондон?! — он бросает взгляд на Францию. — Твоя башня станет ещё уродливее на морском дне. — Успокойся, прошу тебя, — он рукой подпирает щёку, всем своим видом показывая, что волноваться не о чем, — всё закончилось. — Грёбаный лягушатник, меня воротит от твоей тупости, — Артур выговаривает это спокойно, пытаясь — безуспешно — обуздать своё нетерпение, раздражение и страх. — Я тебя ведь предупреждал, что случится что-то плохое, ты меня послушал? — Я сожалею об этом, поверь мн- — Да знаю я! –он переводит взгляд на Ивана, у которого, должно быть, башка раскалывается от всех этих склок (хотя раньше его это забавляло: «Придурки из ЕС срутся, надо же, как весело! Я надеюсь, они перебьют друг друга, и я захвачу мир!»), но, даже не имея особого желания досаждать России сейчас, Артур не может перестать исходить ядом в сторону остальных. — А сейчас я предупреждаю снова, и что, что ты мне говоришь? «Всё закончилось»?! А потом ты будешь говорить: «Мне жаль». А что толку? — Какой умный нашёлся, — Китай не унимается, и Англия подумывает проверить собственные слова, сказанные Скотту недавно. Если у него получится убить Яо — территорий и людей хватит на очень и очень многое. На то, чтобы к нему научились прислушиваться, хотя бы. — Мне вообще кажется, что ты специально срываешь нам дело! — Тебе кажется, — отрезает Россия и оборачивается к Артуру, от которого капсом исходит «Не подходи ко мне!». — Тебе не нужна помощь? — А тебе не нужно продолжать «дело»? Говори уже, что задумал, если я ничего не упустил… — Не упустил, — Китай не унимается, и Артур продолжает планировать его убийство мысленно. — И остальные не упустили тоже. Из-за твоих криков! Сумасшедший… — Прежде чем я расскажу о своих планах, вы должны уяснить, что это единственный способ добиться избавления от ядерного потенциала с моей стороны, — звучит так, будто он говорит: «Мотайте себе на ус, ребятки, у вас нет выбора», думает Артур. –Мы уже говорили об этом с Китаем, и ему понадобилось некоторое время, чтобы обсудить всё со своим правительством. Он меня поддерживает, — Россия не спускает взгляда с Франции, которого от такого внимания и от такой важной роли (он уже успел отвыкнуть от этого, хотя едва ли когда-нибудь привыкал, учитывая, что до того всегда по-настоящему рулил Артур, а не он) прошибает дрожь. Внимание России, оно, кхм, всегда чревато. — Единственный путь к мирной жизни для нас всех — отмена границ, министерств и правительств. Вы можете старательно сохранять свою исконность и культуру, но об остальном и речи быть не может. Всё общее и никаких претензий. Артура разбирает смех. Боже, когда в последний раз его на «поржать» прорывало до слёз в глазах? Банально, вообще-то. Он реально собрался мир захватывать походу. — Ты, блять, издеваешься? — Артур несколько раз вдыхает и выдыхает, чтобы успокоится. Мельком проносится мысль, что со стороны его поведение явно попахивает безумием, но — боже-господи-чёрт-возьми — ему так плевать на то, что думают другие, что рыдать охота. — Серьёзно? И центр всего этого свободного безграничного, чёрт возьми, мира будет, дай угадаю, в Москве, м? — Да хоть в Питере или Владивостоке, — спокойно кивает Россия. — Это не существенно. Если у всех будет одна общая цель — жить мирно, то и термин самой политики уйдёт из обихода. Центр, как ты выразился, нужен для сплочённости, абсолютно всё равно, где он будет. — Абсолютно всё равно, из какого города России управлять миром? — Артур отвечает так молниеносно и зло, что остальные уступают ему дорогу в словесных баталиях на пару минут, забывая даже, что его мнение уже, вроде как, ничего не значит. — О, понимаю. Всё-таки как же тебе всё это выгодно… Будто ты это спланировал… И все эти «весь мир будет со мной единым» и прочие… — Да ты бредишь со своей магией! — не выдерживает Китай. — Не позорься. Ни одному воплощению не под силу провернуть такое! Хватит уже кидаться голословными обвинениями, ты весь мир с этим задрал, и всё продолжаешь! — Боже мой, Яо, помолчи, — Франциск смотрит на Китай скучающе, взглядом «Твоё мнение вообще никогда никто не спрашивал», и Артуру это нравится. — Но Артур отчасти прав, звучит это так, будто ты захотел взять под бразды правления весь мир, — о, Франциск, разумеется, знает, что такое хотеть взять весь мир, да. — Сейчас без Америки шансов у тебя больше, но я не уверен, что другие страны это устроит… — Другие страны хотят ядерную войну, да? — тон Ивана повышается, Артур не может ни признать, что ему нравится это ситуация. О, это, должно быть, его дальневосточная сторона взыграла. И для части России такое будущие до нельзя выгодно. Но не для Англии. — Послушай внимательно, Франц, мне не нужно управление миром. Я за то, чтобы каждый имел равные силы и права. Чтобы все были главными и никто одновременно. Я правда заинтересован в справедливости. Чтобы все жили одинаково хорошо. В каждой стране будут органы самоуправления для благоустройства и разрешения внутренних конфликтов в стране, но политический курс у нас должен быть один, понимаешь? Ты должен любить других, как себя. Китайцы и американцы не хуже французов. Англичане и японцы не лучше русских, понимаешь? Ни о каком управлении миром и речи не идёт. Мне это не нужно. Это в принципе бессмысленно, если мир един. Украина хмыкает, Артур единственный, кто замечает это. Он понимает её. Не здорово так долго пытаться выбраться из под тени брата в Европу только для того, чтобы Европа точно так же в этом погрязла. И теперь она предательница, у которой, как и остальных, нет свободы. Но к остальным и счёт меньше. Артур всё ещё не верит в благие намерения Ивана, хотя интуиция и говорит ему стоять ближе к русскому плечу. Разговор с Украиной, всё же, не мог ни повлиять на него. Он тянется своим грязным телом к его — чистой в основном, но с кровавыми вкраплениями — душе, хотя и знает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Ничегошеньки. Его привлекает в нём, кроме всего прочего, бескорыстно-белое стремление к чему-то высшему. Правильному и истинному. Но теперь он не уверен — может, это просто русское безумие. Но в то же время Едва ли что-то изменится Если оно Окажется Таковым. И в конечном итоге его сомнения не имеют смысла. Беларусь сидит тише воды, и Артура это малость напрягает. А если быть совсем откровенным — угрозы бомбами России пугают куда меньше, чем молчание Наташи. То есть это жутко. Это реально, чёрт возьми, жутко, мать вашу. Она может молчать в другом месте? Нет? Как жаль. — Мне нужно подумать… Я не совсем понимаю, mon cher, как ты собираешься это сделать… И… Нужно время. Франция мешкает и поглядывает в сторону Артура, но тот думает, что кое-кому стоит перестать быть лениво-слащавой свиньёй и научится брать на себя ответственность. — Если убрать границы начнётся анархия, — говорит Артур, уже порядком успокоивший себя и решивший, что исхождение ядом в сторону России и топанье по полу мало что прояснит. — По-моему это будет мало чем отличаться от ситуации с эмигрантами у вас на Западе. Смысл в том, что люди должны чувствовать дом в любом уголке мира. Для этого потребуется не один десяток лет, но это лучше, чем когда в твой дом приходят темпераментные восточные люди и начинают грабить чужбину, потому что «не у себя же». Иван выглядит достаточно самоуверенным. — Это невозможно, идиот, — спокойно возражает Артур. — Ты очень узко мыслишь, — говорит Китай. Такой умный, ужас прям. — О, тебе-то отсутствие границ выгодно в первую очередь, ещё бы, — ухмыляется Артур. — Земля, небось, стонет от плодовитости населения, а? Слушай, Брагинский, он же тебе всю страну заполонит, мне кажется, термин «славянская наружность» тогда уйдёт из обихода вместе с «политикой».И хрен он подойдёт к Приморью, там и так от китайцев не протолкнуться! — выдаёт он, выгибая бровь тут же — он, чёрт возьми, вообще не в курсе, что там за обстановка, в этой грёбаной дыре, но связь с тем местом даёт о себе знать. Забавно же. Их прерывает звонок телефона. Франциск извиняется и выходит из комнаты, поясняя коротко: «Правительство». На звонке у него, на удивление, стоит какая-то шепелявая певичка, а не Марсельеза, которую он ставит в исключительно-патриотическом настроении. Такой легкомысленный и непостоянный. Впрочем, ничего нового. Когда Франциск возвращается, лицо его бледно, а вид чересчур задумчивый. Артур, конечно, радуется, когда Франция истекает кровью или молит о пощаде, или унижается перед ним, или… Но вот когда он думает — это может разве что испугать. Что с тобой, чёрт возьми? Винишко из старых закромов испортилось? Протух весь сыр? Ну, не расстраивайся, он ведь и до того вонял, как носки Шотландии. Никто не заметит. — Где нужно подписывать? Вид у него такой, словно Россия собирается отправить его на эшафот. До Артура доходит, не сразу, но доходит, что Франция здесь изначально был только для того, чтобы подписать бумаги. У него никогда не было хороших отношений с правительством (и у Артура каждый раз к горлу ком подкатывал, когда Францию избивали его же люди — нищие или знать, снова, снова и снова, это в сотню раз больнее любых английских козней, и Артур вечно боялся оказаться на его месте), и теперь его президент даже не спросил его мнения. Он просто посчитал, что сейчас безопаснее быть с Россией и вспомнил, что, мол, вот, мы же всегда отлично ладили и ква-ква-ква. А Францию откровенно жаль. Артуру искренне это не нравится. Даже если взять одну только полуулыбку Китая. На Востоке чтут свои воплощения, конечно, он тоже внёс свою лепту в решение быть с Россией, конечно, он не чувствует себя бесполезным дерьмом, конечно… Конечно, Артур хочет ему врезать. А Франция, быть может, и не упирался бы слишком, и — ну это и сивому мерину понятно — согласился бы быть с Россией за неимением выбора, но ему просто не дали почувствовать себя хоть сколько-нибудь значимым. Это неприятно. Артур выдыхает шумно, когда это дерьмо более-менее подходит к завершению и все начинают рассасываться. Бумаги о сотрудничестве подписаны, хотя каждый в комнате прекрасно понимает, что они ничего не значат. Просто их боссы очень любят формальности. Китай ведёт куда-то Россию «поговорить», Беларусь тащится за ними (что у Артура даже нет сил комментировать), Украина сматывается куда-то на кухню, Франциск собирается к себе, Артур хочет проводить его. Просто хочет проводить давнего врага до двери, что в этом такого. — Я собираюсь завтра навестить Канаду, — говорит Франциск на выходе, — ты со мной? — Если я не под домашним арестом, — усмехается Артур, он находит это забавным, но у Франции сейчас, по всей видимости, период печаль-беды, так что он только грустно тупит глаза, типа «Прости, мой дорогой друг, я совсем забыл, что ты больше не принадлежишь себе, мне так жаль». Иногда Артур думает, что его ухоженная морда нужна только для того, чтобы тренировать английское воображение, представляя, как искромётно и чертовски привлекательно она будет растекаться по стене. Эх, мечты, мечты. — Господи, не делай такое лицо… — Что? Как будто бы я ем твою еду? — поднимает бровь Франция. — Придурок. — Не убей Китай, мне с ним ещё сотрудничать. — О, ты мои мысли читаешь, — Артур наблюдает за тем, как Франциск обувает лакированные туфли и думает о том, что они практически нормально, чёрт возьми, общаются. Надо же. Тут должна быть шутка про то, что они уже слишком стары для склок. — Сраный китайский ублюдок. И твой президент ублюдок, — не выдерживает Артур. Франциск распрямляется и смотрит на него недоверчиво. — Из-за чего ты кричал, mon amour? — Ничего особенного, — ну вот, так всегда, стоит на секунду дать слабину, и он уже считает себя твоим лучшим другом из разряда тех, кто вправе задавать такие вопросы. — Вали уже, лягушка. Франция улыбается натянуто и протягивает руку для пожатия. Артур колеблется, но всё же следует правилам приличия. Потому что не уверен толком, что они доживут до завтра. — Я не думаю, что так всё и закончится, — говорит Франциск, и Артур удивляется его проницательности, что бывает редко (вообще-то не бывает никогда). — Держись, ростбиф. Он уходит, и Артур остаётся в коридоре в одиночестве. Да ладно, думает он, «лягушка» всегда звучало остроумней, чудовище ты болотное.