Цена бессмертия

      Артур снова чувствует, что ему нужно чем-то занять себя, иначе какая-то долбанная, натянутая в нём до предела нить оборвётся, и лучше не знать, каковы будут последствия. Спать он не может, хотя и хочется до зуда на внутренней стороне век. Он ждёт кое-кого, и не желает быть перед ним уязвимым. Он не хочет быть перед ним вообще.              Не сейчас.              [Когда ему почти удалось так прекрасно обмануться в собственном безразличии.]              Он полусидит на большой — хотя и низкой на его вкус — двуспальной кровати поверх синтепонового одеяла, спиной опираясь на ворох таких же подушек. В комнате темно из-за зашторенных напрочь окон, ноги Артура подтянуты к животу, пальцы, сцепленные в замок, едва заметно подрагивают на коленях. В подобном состоянии он обычно берётся за книгу или шитьё, но в комнате ничего из этого нет, а шастать по дому снова не хочется. Выпивку и всё прочие тоже можно вычеркнуть — едва ли это выставит его в нужном свете.              Остаётся только сидеть здесь, считать минуты, стараться не уснуть.              Он мог бы спросить у Украины клубок ниток и спицы и начать вязать что-то наподобие пледа (он считает себя достаточно мужественным, чтобы не шарахаться от «женских» занятий, как Пруссия или, скажем, Романо, Артуру не нужно ничего доказывать), мог бы включить телик в дальнем углу комнаты и посмотреть новости (едва ли ему этого по-настоящему хочется), мог бы прошвырнуться по кухне и подвалу, где есть всё необходимое для лёгкой взрывчатки, и обрушить всю эту грёбаную русскую махину к чертям собачьим (так же весело, как и бессмысленно, но всё же…).              Вместо этого он вспоминает Украину. Ладно, она не так плоха, думает он. По крайней мере, она всего-то пыталась убить Россию, а не поцеловать. Это обнадёживает. После ухода Франциска они даже выпили по чашке чая на кухне. Она просила у него совета, как мило. Наступать на одни и те же грабли, обращаясь к Западу за помощью — это так в её духе, чёрт возьми. Под властью сонной меланхолии Артур объяснил ей, что имел ввиду тогда, когда выходил из комнаты.              «Ещё не поздно начать им гордиться, и тебе в любом случаи некуда деваться, как и всем нам, вполне возможно, так что смирись. Вот и всё», — что-то вроде этого.              Она предложила шарф, чтобы скрыть его кошмарные синяки на шее, он предложил ей, куда она этот шарф может засунуть и без его участия. И… между этим он всё же сделал кое-что в плане магии, чтобы ей стало немного легче. Он не знает — зачем, и теперь жалеет об этом — сил совсем не осталось.              Их тогда прервал внезапный-как-обычно-когда-ты-уже-подохнешь-скотина Яо, он передал слова России про эту комнату, в которой «Артур сможет отдохнуть» и всё в этом духе.              Посыльный чёртов. Ещё бы записочку от него принёс.       Артур ухмыляется, когда вспоминает непроницаемо-безразличное, без единой морщинки лицо Китая с жуткими жёлтыми, как мёд, глазами чего-то древнего, чего-то знающего, чего-то могущественнее, чем он сам. Яо вечно собранный, прилизанный, из его конского хвоста вкривь никогда не торчит лишнего волоска. Мега аккуратное воплощение самой дешёвой рабочей силы. У Артура от сердца отлегло, будто что-то тяжёлое ворочалось там с того самого момента, как Китай вошёл в русский дом, когда холодная вода оросила его набитую самодовольством башку. Когда она смыла с лица пластмассовую маску сдержанности и указала на старые шрамы и морщины на отточенном до нельзя лице. Упоение и восторг, думает Артур. Плохая регенерация говорит о слабости или, если верить сказаниям воплощений, скорой смерти. Так что если Яо решил потешить свою душеньку в последний чёртов раз этим союзом с Россией — Артур не против. Милосердие, мать его.              — Ты не спишь? — мягкий, обволакивающий даже, голос звучит из-за приоткрытой двери.              Полоса света не прорывается в комнату, потому что коридор — самое тёмное место в доме после подвала, и Артур может вовсю наслаждаться полумраком. Он чувствует себя защищённым, как бы жалко это ни звучало. Сейчас он словно в сказке о чудовищах, скрывающихся во тьме ночной. Только теперь чудовище здесь — он сам.              — Не включай свет, будь добр, — говорит он.              Если бы он не стал якшаться с Украиной и помогать ей, зрение у него было бы куда острей, как у чёртовой кошки. Он всё же пытается рассмотреть выражение лица России — тот улыбается нехорошо, что, впрочем, ничего не доказывает, он ведь, Артур знает, даже не может это контролировать. А вот по его энергии можно сказать, что в нём… что-то печально-злое, тянущее вниз и Англию, и его самого. Ему плохо.              — Ладно, — он — кажется — пожимает плечами и отходит от выключателя подальше — к Артуру в постель.              Он склоняется над ним, так что Артур неизвестно на сколько мгновений престаёт дышать, он замирает, не отводя взгляда от аметистовых глаз. Детское лицо Ивана теперь — в полумраке — выглядит отчётливее, чем за все эти сутки, когда они находились неимоверно близко друг к другу.              — Что ты задумал, Брагинский?              — Я тоже самое хочу у тебя спросить, Кёркленд.              Он заносит над Артуром руку, но вместо того, чтобы ударить — стискивает — не так уж и больно — его, пропитанные ещё каким-то гадким русским шампунем, волосы. И тянет вверх так, чтобы их лица были на одном уровне. Артур отчего-то по правде верит, что его сейчас ударят, приложат затылком о стену или кулаком в морду, но Россия только целует его лоб — не больше пары мгновений — и отодвигается.              Артур, разочарованный, пытается, как может, абстрагироваться от этого, не ощущать секунду за секундой влажное место чуть выше бровей.              — Ты горячий, — говорит Россия.              — Ну, ещё бы, — Артур ухмыляется ядовито и паскудно, как умеет только он, и вырывается из чужой хватки.              Горячий лондонский парень, ух прям!              Россия смотрит на него тяжело, будто решает что-то важное в эту самую секунду, будто только от поведения Артура зависит исход. Последнему это ой как не нравится.              — Ты пришёл сюда, чтобы молчать?              Иван не настаивает ни на чём, сидит с краю угрюмой совой, не произносит ни звука. Артура от этого пробивает дрожь. Ему хочется — если говорить откровенно — до боли хочется сказать ему, что он на самом деле чувствует, что он хочет, чтобы Иван был ближе, намного ближе, чем сейчас. Но… Именно этого русский и добивается, разве нет?              На последнюю реплику Иван оборачивается с таким видом, будто сейчас скажет: «Вообще-то этой мой дом, и моя комната, я волен здесь делать всё, что захочу, и поверь — молчать, не самое худшее». Но такого он, разумеется, не произносит. Может, он и не думает об этом. Может это просто всё старая добрая английская паранойя.              Привет антидепрессантам.              Или бухлу.              Или наркоте.              Разрешения затруднений у людей и стран не очень-то различаются. А что касается саморазрушения — так вообще точь-в-точь.              Но не сегодня.              Может, и не завтра даже.              Потому что это — слабость тоже. Слабость, которую Артур позволяет себе слишком часто.              — Я тебе мешаю? — боже, звучит так, будто он реально думает, что может мешать, чёрт возьми. Будто он уйдёт, если Артур скажет «да». А вдруг он пойдёт к Беларуси? Или Китаю? А вдруг он больше не вернётся?              Его ведь это не должно волновать, верно?              А вот херушки.              — Ммм, — выцеживает Артур. — Мне всё равно. Можешь остаться.              — Ну, если ты ставишь вопрос так…              — Да оставайся уже, чёрт возьми!              Артур подрывается к нему резко, касается плеча, замирает и дышит часто и громко, отстраняясь, списывая это дикое, первобытное даже желание дотронуться до него на собственные раздавленные молотком для отбивных нервы. Чтобы как Украина, как ни в чём не бывало, как будто, так и надо…              — У тебя такой кавардак в голове, — замечает Россия, голос его сочиться чёртовой теплотой, так что Артур даже не отвечает: «Как будто у тебя в черепушке всё в порядке, ага». — Почему ты закрылся от меня?              Россия пододвигается ближе к нему, берёт его за руку, и Артур тупо пялится на место, где должны быть их сцепленные в одно пальцы, чувствуя собственное давление на кожу Ивана, как будто он — его последний чёртов шанс. Спасательный круг, если угодно.              Но в том-то и загвоздка, что Артур умеет плавать. По-другому и не могло быть. Разве ему нужна помощь? Разве он всё время не просто развлекался? Разве он сказал хоть раз «я люблю тебя»? Нет. Боже, конечно, нет.              Тогда какого чёрта он чувствует себя таким уязвимым? Какого чёрта ему это нравится?              — Мне и без тебя голосов в голове хватает, — говорит он спокойно, будто это совершенно нормально — слышать голоса. — А поговорить мы и так можем.              — Можем, конечно. Было бы не так плохо, знаешь, если бы ты мне объяснил, зачем было опрокидывать на голову Яо графин с водой? Зачем ты предлагал идти ему против меня? Может, это всё из-за жара…              Он смотрит на Артура с нетерпимым ожиданием, но в его голосе нет ни злобы, ни обиды, ничего. Абсолютная пустота. О, ты уже думаешь о том, что ошибся, втиснув меня в свою чёртову федерацию, м?              — Оправдание своего окружения говорит о том, что ты не можешь полюбить его таким, какое оно есть, — Артур откидывается на подушки, не выпуская руки России, так что тот невольно, едва заметно поддаётся вперёд. — Ты меня оправдываешь, м?              — Я просто ищу причину.              Артура начинает потряхивать ещё с того момента, когда Иван просто меняет точку опоры, убирая руку с одеяла и хватая его за лодыжку. Невзначай проводит от колена до пальцев ног по штанине и, должно быть, ухмыляется. Слаженным движением выпрямляет ноги Артура вдоль, всё ещё не отпуская его руки.              — Ты же знаешь меня, — шипит, бьёт по руке, слышит смех. — Мне бывает просто интересно. Это только у тебя на всё причины, хотя… Нет, ты такой же, как и я.              — Интерес, родной, это тоже причина, — и вот опять этот самоуверенный тон профессора философии, который будет каждый грёбаный день вбивать в головёшки студентов, что такое добро, а что — зло, есть ли справедливость, свобода и равенство, а в конце концов подведёт итог, что всё, черт подери, бессмысленно. Вот и спрашивай потом, нахуя было вливать в уши всю эту заумную муть, если в итоге любое действие, любая мысль, любая секунда — равны нулю. — Реакция Китая была предсказуемой, разве нет? Он хороший друг, Артур, пойми ты уже, наконец, что и так бывает.              Вы на него посмотрите! Невинность во плоти! Может, пришить ему крылышки (от прокладок) и хай себе летит в прекрасное, чёрт бы его побрал, далёко.              А потом ещё говорят, что это у него, Артура, друзья воображаемые. Ага, как же.              — Каждой стране отдаётся свой срок, Россия. И потому что я сегодня увидел, думаю, Китаю недолго осталось. Морщины и шрамы у него за тональником знатные. Не знаю, что произойдёт… Эпидемия или война, или ещё один Раскол, но твои россказни, видимо, убедили его, что всё это можно предотвратить. Узкоглазый дурень… Кроме того, что на этом этапе ты его сильнее в плане вооружения, так ещё и это — у него просто не было выбора, как ты не понимаешь! Даже когда я предлагал ему избавиться от тебя, он ответил не сразу. Вот тебе и вся дружба. Говорю тебе, он тебя ненавидит.              — Не суди по себе.              — Я не-              Россия раздвигает ноги Артура окончательно, так что тот издаёт полувсхлип-полувздох и давится воздухом, когда русский нависает сверху. Дрожь пробивает неподконтрольно, и Артур позволяет ей бродить по телу, прошивать насквозь — дальше, глубже, сильнее.              — Что ты-              Иван склоняется над ним неимоверно близко, ноги Артура поневоле прижимаются к его бокам, руки отведены в сторону. Артур всё пытается сделать вид, что ему безразлично всё, что находится за пределами его сознания, когда Иван склоняется к его губам.              В уголок губ, мягко, неловко, слепо. Дальше — уверенней, жестче, ближе, знакомей, чем когда-либо. Язык проходится по зубам, сердце стучит оглушающее громко (никто не знает — чьё), одна рука Ивана забирается под чужую рубашку, другая — оглаживает шею, место стыка с головой, где расплылся лилово-жёлтый синяк от указательного пальца Шотландии рядом с алеющей памяткой от Америки. И Артур не может вспомнить, как дышать. Буквально. Ему так хорошо, что умереть под Россией сейчас — кажется плёвым делом. Он дрожит, и даже не думает о том, что делает это шибко часто, он не думает вообще. Следует за языком Ивана, чувствует и сладость и горечь, и — главное — тепло. Оно обволакивает его, хоть ему никогда не нравилось это слово, хоть он никогда особо не был любителем целоваться, хоть он чёрствый кусок чего-нибудь самого наидермовейшего, что только может, чёрт возьми, зачерстветь, хоть он, хоть он, хоть он, хоть…              Он вообще перестаёт уже что-либо понимать.              И вот он достигает мгновения, когда хочется, чтобы это не прекращалось. Вообще. Никогда. Никогда вообще. И тут же отстраняется, так резко, так неожиданно даже для себя самого, словно ошпаривается — банально, но точнее и сказать нельзя. Кипятком окатывает от осознания, что всё это зря.              Зря, бессмысленно, он ведь… Он ведь сам попал в эту ловушку, сам зашёл, сам приковал себя наручниками, сам отказался есть, и умирает сейчас тоже сам.              Он ведь обещал себе однажды, что никогда не раскроется, никогда не привяжется, никогда не сделает своим смыслом жизни того, кем не сможет управлять.              Россией он управлять не может. Больше нет.              Иван может привязать его к кровати и сделать всё, что захочет. Может уходить когда захочет, и приходить, когда вздумается со следами от тех, других… А Артур — он знает — будет ждать даже этой подачки, в конце концов, он сломается, он не железный, он уже надломлен, выжат, иссушен до чёртового предела. Он уже близок к тому, чтобы заламывать руки и рыдать.              Господи, как же хуёво…              Россия не его судьба, он знает это точно. Он расплатился возможностью встретить кого-то по-настоящему его, когда решил, что не пойдёт по навязанному не пойми кем пути, что будет сражаться, вгрызаться в силу, которой нет вовсе, до зубной крошки. Тяжеловесный заговор, требовалось отдать что-то взамен. Он, не раздумывая, швырнул в лицо огню все эти сопли из-за которых страдали миллионы. Он подумал, что сделка как нельзя выгодна, одним махом избавиться от собственной слабости — людской извечной болезни — и получить возможность иногда подтасовывать карты в чужих судьбах, за могущество, за всё, чего он добился. Любовь и Судьба — мифическое дерьмо, от которого нужно избавляться в первую очередь, если не хочешь витать на задворках мирового господства.              Он не хотел.              Артур убеждён, что не может полюбить, что это что угодно, но не любовь.              И это «что угодно» не повод раскалывать своё сердце на части, чёрт возьми. Артур ведь знает — чтобы он там не чувствовал, — Россия не его. Он знал это с самого начала. Игрался. Допустил привязанность, допустил зависимость, допустил… Он не его. Не его, не его, не его. Чей угодно, но не его. Он может уйти в любой момент, властвовать над миром, оставляя Артура за кормой, его в этом даже винить нельзя будет, чёрт возьми.              Но Артур не может без него.              Он попросту не сможет. Вот почему после каждого дибильного плана он проверял, насколько всё плохо, и если очень — был рядом. Вот почему он набирал его номер в баре. Вот почему выложил всё тогда, привязанный к стулу и умирающий. Если бы не Раскол, он бы всё равно рано или поздно рассказал. И, скорее всего, рано. Он же не самоубийца, чтобы доводить Россию до такого.              Но смерть не так уж и плоха.              Он-то точно знает, что будет за Гранью, ему не о чем беспокоиться. И плевать, что любит он этот мир больше, чем всё волшебство других миров вместе взятое.              Лучше бы он был с Америкой. Господи, боже, блять, лучше бы это был Альфред. Артур бы смирился с его любовью. Болезненной, не переросшей, тяжёлой, как горб за спиной, мешающей расправить плечи. Для Америки он — просто наркотик, не в самом романтичном из смыслов. Доза всего того, что Артур ему когда-то не додал, чему не научил, во что не посвятил. И от этого неизбежно нет лекарства, что Артур знает наверняка, но… Это было бы лучше. Альфред — его, он не уйдёт, он не покинет его, от него знаешь, что ожидать, он всегда у ног, как бы ни было противно от себя самого. Если бы он мог переводить на человеческие эмоции, то чувство к Америке было бы сродни тому, что ощущает отец к сыну. Плохой отец к хорошему сыну. Но — боже — будто раньше его это останавливало.              А Иван, в его жизни Артура не должно быть вообще, так что…              — С тобой всё хорошо?              Ну вот, он даже не списывает это дерьмо на себя и не злится, только волнуется за него, Артура. А тот хочет врезать по русской харе или прижаться ближе — сейчас даже не видно, есть ли разница.              — Можешь и дальше идти к Беларуси, или к Китаю, или как их там, — он слышит свой голос с ужасом, слова вырываются сами, он не хочет, не хочет, чтобы Иван знал, насколько ему не всё равно.              Мало же было, чтобы его мир разрушился буквально, так ещё и это…              — Так в этом дело? — Артур слышит, как облегчение впивается в тембр родного голоса, и его это злит. Умом, старой памятью злит, но не реальными эмоциями. На них сил не осталось.              Иван принимает прежнее положение, тепло от него исходит слишком тягуче-судорожное, Артур не сопротивляется, он стискивает зубы, чтобы не проронить больше ничего действительно важного.              Он боится быть использованным. Боится поменяться с Россией местами. Уж лучше пускай ничего не будет, пускай Иван не узнает о его мыслях, чем… Чем в один момент обнаружить себя холодным, обессиленным, пустым, ненужным. В крови и сперме. На краю чужих — неважных — мыслей. Отголоском по старой памяти.              Он ведь поступал так с другими… Почему же это не может случиться с ним?              Россия нестабилен, а Артур знает точно, где придел его сил. И он на исходе.              — Дело? — смешок облаком проплывает мимо них и испаряется где-то у двери. — Иди куда хочешь, делай, что хочешь. Только оставь меня в покое. Просто, чёрт возьми, не подходи ко мне. Я ни о чём тебя не просил, так что ты не смеешь мне всем этим тыкать…              — Заладил шарманку, какой же ты… – Россия так и сидя между его ног, нависая сверху и стискивая тонкие запястья одной рукой, другой касается горячей щеки, чувствуя чужую дрожь. — Идиота кусок. Я даже не думал. Блять, ты такой истеричный, что я всё думаю, почему ты не баба.              — О, тебе бы это понравилось, деревня ты неотёсанная.              — Не могу представить, — Россия хмыкает. — Завязывай уже. Мы вместе. Не осталось ничего из того, что нам мешало раньше. Ничего.              — Я тебе не верю, — Артуру и самому от себя медленно, но верно становится тошно. Всё так смешалось, что он бы сходу и не смог объяснить, чего именно добивается и зачем. — Отвали.              — Блять, — вырывается у России как-то особенно обречённо и устало. — Ты меня заебал.              — Вот и отвали.              — Не могу, — он склоняется над ним, их лица близко, одно дыхание бьётся о другое в вечном противостоянии, зрительный контакт — зелёно-фиолетовый, острый, немигающий — не разрывается и на мгновение.              — Это твои проблемы, — Артур фыркает.              — Ты меня любишь, — произносит Россия упрямо и без тени сомнения. — Можешь говорить, что хочешь, но так и есть. Я это чувствую. После всего этого ещё и буквально — нет смысла отпираться.              — Твои фантазии меня не заботят.              — Почему ты мне не доверяешь?              Россия отстраняется. Голос звучит жёстко, требовательно. Артур обводит его немалую, ещё более зловещую в полутьме фигуру взглядом, сглатывает бесшумно, моргает часто, выдавливает воздух из лёгких порывисто, прежде чем заговорить.              — Дело не в тебе, — слышит он собственный голос, сам не чувствуя в этот момент никаких эмоций — он так устал, так загнал себя до предела, что ему уже почти что всё равно. — Я хочу покончить со всем этим. Вот и всё. Я больше не буду подходить к тебе. У меня нет ни сил, ни желания продолжать.              Россия смеётся. Глухо и как будто в себя, но смеётся. Что происходит не часто. Будто Артур выдал какую-то мега смешную шутку. Знал бы он, паршивец, скольких душевных сил стоило произнести это вслух, пообещать прекратить их недоотношения не только мысленно, на задворках сознания — а вот так, прямо в лицо, хоть и увитое темнотой и нежеланием ничего слышать.              — Брось, — Россия хлопает его по руке, как старого товарища, без какого-либо подтекста, просто, чтобы он реально перестал. — Ты не сможешь. Я не смогу. Да и… Серьёзно? Сейчас? Даже если и допустить твоё сухое обращение, ладно уж, то разве это не выгодно для тебя? Ты ведь отказываешься от многого, автоматом уходишь на периферию.              Да как он не понимает, тупой придурок. Артур устал. Ему больно, ему плохо, его гложет слишком много всякого дерьма, чтобы думать о выгодах. Он хочет умыть руки. Он сдался.               — К чёрту всё.              А он, Россия… Он так хочет удержать его, что предлагает какие-то привилегии? Покупает почти что. Надо же. Будто правда сомневается, в том, что нужен без этого. Если бы Артур был хорошим, если бы он был способен думать не только о себе, он бы поставил себе целью доказать России, за всё это чёртово время впервые доказать, насколько тот важен и значим для него. Сам по себе. Без ничего. Но Артур не был хорошим. И не мог думать о ком-то ещё кроме себя.              И              Не              Собирался              Меняться.              В Англии чтят традиции, не правда ли? От века к веку одно и то же и это — правильно. Ну, или удобно. Разница не велика.              — Я обещал тебе показать свою точку зрения и свой мир, помнишь? — О, ещё бы не помнить. — Но как я смогу, если даже не могу сообразить, что с тобой сейчас происходит. Мы оба не достойны того, чтобы просто расходится не разобравшись. Тем более, сейчас. Я люблю тебя. И я не заткнусь, — Артур слышит улыбку в его голосе, сердце начинает отчаянно тяжким центнером тянуть вниз. — Моя гордость при мне. Но ты всегда будешь на ступень выше неё. Так что я не отпущу тебя. Понимаешь? Я буду идти напролом пока до тебя не дойдёт наконец. Я буду…              Какой же ты неугомонный…              Артур приподнимается — без мыслей, без чувств даже почти. Механически. [Как обстоят дела? Если коротко — он боится остаться ненужным куском дерьма. Перестать быть тем, кем Россия его считает для него. Перестать быть. Но если… Если Россия не врёт, то… Артур просто идиот. Вызывающий тошноту и гадливость у себя самого.] Он протягивает руку к Ивану, тянет его на себя. Кожа под его пальцами тёплая, влажная, подрагивающая. Он ведёт от щеки до шеи, цепляется за неё мёртвой хваткой, давит, чувствуя огонь чужого пульса, раздирающий ладонь к чёртовой матери.              Россия и не думает сопротивляться.              Для него эти пальцы на коже — игрушки. Мог бы переломать каждую фалангу и засунуть Артуру же в зад.              — Я понимаю, ты веришь во всё, что говоришь, — цедит Артур. Губы против воли растягивает ухмылка, он почти слышит, как из глотки вырывается змеиное шипение. — Но это пока. Вера — дело временное. А что будет потом? Ты любишь всё какой-то болезненной, противоестественной даже любовью. Ты не можешь по-другому. Так и с твоими людьми. Они для тебя одновременно и целый мир, и грязь под ногами. Так и с твоими родственничками. Так и со мной. Ты сейчас говоришь, что я для тебя важнее гордости. Но потом тебя переклинит. Или ты переболеешь. Или решишь, что есть что-то поважнее. Просто оставишь меня позади, как и давно должен был.              В голосе, тоне, тембре, движении губ — слёзы. Но глаза сухи. Он раскраивает себя мясницким ножом поперёк и показывает то, что так долго зиждилось внутри. Вот оно. Знание, явственно-горькое, что он не тот, никогда не будет тем, и ему вообще лучше отойти в сторонку. Пока не стало ещё больней.              — Да с чего ты вообще взял? Совсем больной? Не, ну конечно, я столько терпел тебя, чтобы потом кинуть! Да блять, ты раскусил меня!              Везувий взрывается. Артур вспоминает, что Иван тоже человек [страна] и его терпение не безгранично.              Он отцепляет от себя бледную холодно-ледяную руку с какой-то даже брезгливостью в движениях и поднимается с кровати. Артур прекрасно понимает, что Россия сейчас чувствует — будто он пытается дозваться до кого-то близкого, но слова лишь бьются о стену. И никто не слышит. Стена — хороший образ. Артур видел его с самого начала. Они стояли по разные её стороны и бились об неё изо всех сил в попытке достучаться один до другого, но в итоге никому и отзвука не доставалось. Они были вместе и каждый наедине с собой. С тем, что свербит именно у него под рёбрами. С тем, что уже нет надежды хоть как-нибудь выразить.               — Ты понадумал себе всякую херь, а теперь плаваешь в этом, как в отстойнике, — обрушивается на Артура поток слов откуда-то сверху, он не смотрит на Россию. Сейчас он уйдёт, наверняка. Это, может, тот самый момент. Артур сам его приблизил и только теперь понял, что не готов. — Я тебе уже говорил — ты никуда от меня не уйдёшь. Вообще. Ты грёбаный английский уёбок, но мы с этим справимся. У нас с тобой целая вечность, чтобы вытравить из твоей головёшки всех тараканов до последнего.              — А если это на самом деле твои тараканы и они не дают тебе увидеть ситуацию, как она есть. В конце концов, это не я зажимался с сестрой в комнатушке, — говорит он вместо того, чтобы выпустить наружу рвущееся «так ты не уходишь?».              Конечно, это не ревность. Он знает, что за отношения у России и Беларуси. И он знает, что чувствуешь, когда спишь или хотя бы целуешься с тем, у кого в жилах течёт схожая кровь — это невыносимо глубоко уносит в прошлое, к самым корням. Кончаешь только от одной ностальгии, а не потому что чужой язык у тебя во рту, а член…              — Конечно, ты всего лишь предпочитаешь ложиться под братьев, праведник!              Дверь раскрывается хлопком одновременно с зычным пьяно-весёлым голосом. Раскатисто-полоумный смех разряжает обстановку. Артур думает о том, как сильно ненавидит Скотта. Иван медленно оборачивается к рыжему придурку в дверях, и, наверняка, думает о том, что вписывать в Приморье именно «Великобританию» было не ахти какой идеей. Будто ему своих родственников мало. Не дом, а цирк какой-то.