Цена бессмертия

      Прикроватная тумбочка на деревянном полу. Электрочасы на прикроватной тумбочке, что на деревянном полу. Четыре утра на электрочасах, что на прикроватной тумбочке, что на деревянном полу.              Артур посреди комнаты в доме, который построил… Нет, явно не Джек. Какой-то хуй, неважно.              Ему снилась какая-то сумятица, смесь детских стишков из цикла Матушки-гусыни, тролли под лондонским мостом, русалки в Английском канале, язык, вывернувший своей топорностью британский наизнанку и отчего-то фиолетовые глаза.              Странный сон. Артуру другие и не снятся.              Но хоть голос, вдалбливающий, как блевоту на вечеринке — из одного рта в другой, — слова о том, что это он, Кёркленд, виновен в Апокалипсисе — не частил над ухом днём и ночью.              Артур почти что выспался. Проспал меньше суток, чувствует себя не живым, разумеется, но способным притворяться им изо всех, чёрт их подери, сил.              Он стоит у окна, отодвигая штору наполовину, чтобы взглянуть утренней морде в глаза, когда за спиной раздаётся скрип.              — Я говорил не приходить, — произносит он, не оборачиваясь, точно зная, кто пересёк порог.              — Нам через час в аэропорт, но ты и дальше можешь строить из себя затворника, дорогой мой, — улыбается Россия. — Голландия без тебя не переломится.              Артур поворачивается спиной к окну, опираясь на подоконник. Он бросает на Ивана враждебно-ясный и лениво-сонный взгляд одновременно. Тот стоит за закрытой уже дверью, зеркало в углу отражает часть его безупречно-выглаженной тёмно-синей рубашки и чёрные брюки. Ноги в белых, почти таких же, как и взъерошенные волосы, носках ступают по полу бесшумно, отдаляя русскую фигуру от зеркала всё дальше, прямо к приоткрытым шторам [прямо к Артуру].              — Нидерланды, — машинально поправляет он, поджимая губы. — Ты сказал «нам»?              Россия стоит прямо напротив него. Его лицо такое же непроницаемо-пугающее, как и в прошлый раз посреди Лондонского паба. Вот только кожа будто посерела, а черты заострились. Глаза — точно такие же, как во сне — буровят его непреклонно-настойчиво.              — Это жест вежливости, — поясняет Иван своим чёртовым расхлябанным тоном рубахи-парня, в то время как во всём его напряжённом до нельзя облике проглядывается какое-то упрямое намерение. Едва ли оно придётся мне по вкусу, чёртов русский говнюк. — России не плевать на судьбу каждого, потерпевшего бедствие. Тем более, когда речь заходит о воплощении Канады, — шаг вперёд, между ними ещё полшага. — А то ещё, знаешь, решат что ты особенный.              Артур буквально чувствует, как свинцевеют его пальцы, приросшие к пластиковой белизне подоконника, и как по лицу расползается ухмылка — гадкая, предвкушающая, довольная — чувствует тоже.              — А разве я не особенный? — бровь дёргается почти неподконтрольно, смешок взрывом просачивается меж ряда плотно стиснутых зубов.              Этот звук, беззвучным рокотом вырвавшийся из глотки Артура, будто впивается России куда-то между ребёр, ибо грудь его сотрясается в подобии смеха, а сам он обхватывает — наконец — чужие пальцы, практически не оставляя между их телами расстояния, нависая над внимательно наблюдающим за ним Артуром, спускаясь к его молочно-белой шее, губами в тысячный чёртов раз пробуя его кожу на вкус.              Насыщенно-солёно, как море, что сожрало его заживо.              Удушливо-сладко, как безумие, что жрёт его с самого рождения, являясь в кошмарах [он бредил большую часть времени, Иван был рядом, он уверен, что Артур этого не помнит, и думает, что это хорошо] и на яву.              Прохладно-пресно, как вся его суть, сидящая где-то глубоко за имперским аппетитом, странным, только ему понятным вывертом мысли и чайной заваркой, и что, возможно, сожрёт его в будущем, оставив лишь крахмально-бледное, натянутое до дыр полотно.              — Я…              Артур странно для самого себя захлёбывается словами под Ивановыми губами, зубами, языком. Под его, щекочущей Артурову кожу, усмешкой. Под не напирающим напором, под…              — Мы вчера не договорили, — произносит Россия, отстраняясь, заглядывая в глаза, возвращаясь к шее снова, выплёскивая слова уже на кожу, чтобы они, матово-прозрачные, растекались там речной водой, холодя всё английское существо, стекая за ворот, заставляя вздрагивать. — Мне совсем не нравится то, что так сильно тебя беспокоит. Я хочу тебе кое-что показать, но ты должен расслабиться.              Артур сглатывает вместе с застрявшим в горле грёбаным комом беспомощное «что, мать твою?», когда Иван опускается перед ним на колени.              Артур бросает взгляд на зеркало поодаль. На себя — бледного, заспанного, в одной полурасстёгнутой рубашке и боксёрах (брюки валяются у кровати), на Россию — теперь уже буквально, чёрт подери, на коленях, как какой-то… перед ним, смотрит снизу вверх — надменно и почти сломлено, — и зеркало ловит его затылок, его эту позу, от которой обкончаться можно и без рук, и без языка, — отцепившегося от его пальцев, давя одной ладонью на бедро — оставляя отточено-рдяные следы — другой поглаживая его порядком не дремлющий член через мягкую ткань. Ноги у Артура на мгновение подкашиваются.              — Ты, — он рывком тянет Россию на себя, — думаешь, — тот от неожиданности подчиняется, — что это, чёрт бы тебя побрал, — руками обхватывая его лицо сильно-больно-плотно, — поможет мне расслабится?! — и впиваясь, как никогда раньше напористо, в его приоткрытый рот губами, зубами, вжимаясь телом, насколько это вообще возможно и невозможно — тоже.              Он уже хочет забить на всё к чёртовой матери, обвить Ивана руками за шею, забраться на подоконник, и…              Но тот его отстраняет и опускается вниз снова, тяжёлым грузом оседая на и так, должно быть, повидавший много страданий, пол.              — Мне нужно, чтобы ты ничего не делал, чтобы у тебя не было контроля…              Россия слитым движением — мягкая улыбка не сходит с лица — стягивает с него боксёры, вёдет ладонью по бедру выше, начиная оглаживать, мять, да чуть ли не скрести, чёрт возьми, налитую кровью плоть. Ничего такого в его действиях нет, но Артуру хочется скулить. Как же давно, боже, как же… Россия издевается, проводя языком по внутренней стороне бедра, покусывая, оставляя следы.              — Что ты… Творишь?!              Артур не сопротивляется — да и с чего бы? — и запускает руку в мягкие, цвета талого снега, вихры, не прекращая материться сквозь зубы и ворчать.              — Поговорить с тобой нормально у меня не выходит, — говорит Россия между нежными поцелуями и откровенными попытками оторвать от него кусок мяса. — Открывать свой разум полностью ты не желаешь. Поэтому… — он от бедра языком выбивает дорожку к основанию члена и проводит до головки, тут же отстраняясь. — Мм, поэтому мне нужно, чтобы ты расслабился, и я смог, не вскрывая твоё сознание, передать тебе то, что нужно.              — И ты решил отсосать мне, — голос Артура звучит хрипло, бархатно-насмешливо, дерзко, но в ярко-зелёных глазах отражается совсем иное. От России он не может отвести взгляд, его приковало покрасневшими уже, влажно-блестящими губами и сосредоточенно-довольным выражением, его руками, голосом и, чёрт бы вас всех побрал, происходящим. — Только поэтому?              — Не только.              Иван ухмыляется и оставляет на тазовой косточке мимолётный поцелуй — он всегда такой, чёрт возьми, церемонно-сладко-тягуче-невероятно медленный — прежде чем поддаться ниже и вобрать в себя уже — наконец-то — эту грёбаную пульсацию, истому тянущую силы, распутывающую клубок изворотливых мыслей, заставляющую сосредоточиться лишь на этом — долбано-болючем удовольствии, желании прекратить, желании получить всё, больше, чем всё, несоразмерно больше, чем всё, желании вечности, скоротечности, конца.              Артур плохо понимает, что Иван имеет ввиду. С его разумом ничего не происходит. Он смутно вспоминает, что Скотт ворвался вчера как раз, после того, как он отчего-то выказал своё «фи» тому, что застал на втором этаже — будто имеет право, и будто это не является детским садом «Ромашка». Ну, или «Подсолнух», на худой конец.              Хотя почему худой…              Мысли ещё с полминуты вьются в голове, как разъярённые пчёлы, но — секунда, две, три — и их накрывает волна. Всё смывается, перед ним предстаёт лишь жаркая пустошь из удовольствия и хлюпающих звуков.              Он запрокидывает голову и старается не смотреть на себя же по ту сторону серебра. Лицо у него красное, а глаза блестящие. Беспомощные. Артур отбрасывает тень на лицо Ивана — и не одну только тень, — а тот — на пол. Какое-то скрещенное вместе, жарко-дрожащие кубло с самого утра. Пальцы снова и снова зарываются в чужие волосы, попеременно спускаясь ко лбу, вискам и — иногда — губам. Чтобы как можно сильнее чувствовать и ярче запомнить каждое чёртово движение.              И вот оно… То, чего он бы предпочёл не видеть, потому что — он знает, что Иван хочет быть с ним, блять, честным, но… — это его вообще не успокаивает.              Артур подаётся вперёд, руками нашаривая широкие плечи и цепляясь за них мёртвенно-сильной хваткой, покачивая бёдрами в такт и в какой-то момент просто срываясь, вколачиваясь в податливо-горячую глотку. Иван не отстраняется, Артур успевает за всем прочувствовать движения его языка и стонет сквозь плотно стиснутые зубы, закрывая глаза, оказываясь в кромешной тьме.              Наедине с воспоминаниями России.              — Ваня… — слышит он собственный почти что скулёж.              Блядство. Блядское до невозможности блядство.              Он кипит от ярости, от нежности, от тепла, от желания и снова от ярости, в то время как буквально ебёт в рот весь мир, и не может остановиться, мать вашу.              В какой-то момент Иван просто расслабляет горло, отдавая весь контроль Артуру, который, вообще-то, не должен был его получать.              Но он и так всё увидел.              Боль. Глубокое родственное чувство посреди холодных зим и растерзанных тел. Стоны и всхлипывания. Обещания всегда быть вместе. Не смотря ни на что. Клятву. Любовь, любовь, любовь, чёртову грёбаную любовь — настоящую, не больную почти, сильную, живую. И ни к нему. Ни к Артуру.              Как и должно быть, не правда ли?              Что-то в нём надрывается.              Он смотрит на Россию почти безразлично, опустошённо, но притом гневливо. Тот недоволен. Но послушен, и Артуру хватает этого с лихвой.              Он кончает.              И это самое надрывно-болезно-прекрасное, что он ощущает за последнее время. Всё тело сжимается в судороге, это длится лишь мгновение, пронзительно-острое, горькое, как кофейные зёрна, а затем — боже, боже, боже — его отпускает. Дрожь сладко проходится по всему телу, а затем он весь — с головой — обмякает, растворяется в воздухе, и будто падает, проваливается сквозь пол, стоя на месте, не двигаясь, не дыша.              Иван отстраняется, с угла его губ стекает белёсая капля, Артур стоит неподвижно, смотрит, ждёт. Его брови сведены, высокий аристократичный лоб рассекает неглубокая морщина, губа закушена. Он сдерживается, чтобы не дать каким-то странным, булькающим изнутри, рыданиям прорваться наружу. И ярости, кипящей на дне сознания — тоже. Он в шаге от того, чтобы заехать России по лицу с ноги, смотреть, как к сперме и обрывкам слёз — всё-таки он был чересчур несдержан — примешивается алая клокочущая кровь.              Но это не то, чего он на самом деле хочет.              Секунду наблюдает за тем, как тяжёло Иван пытается отдышаться, как водянистая капля пачкает его подбородок, и — резко, чертовски быстро, плохо осознавая этот момент, едва ли соображая сейчас вообще — валится вниз, прямо на Ивана, в его руки, к его лицу, губам, глазам. Ближе, на одном уровне, закрываясь от пресловутого зеркала.              Между нами нет разницы. Никто не смотрит снизу вверх и сверху вниз. Так гораздо — гораздо, гораздо, гораздо — лучше.              Целуя Ивана, прижимая его к себе, кусая его с остервенением, с рыком, до крови, зализывая всё тут же, он чётко понимает одну единственную вещь — плевать, любовь это или нет. Плевать. Он хочет, чтобы этот чёртов не человек был его. И только. Стоять рядом, ощущать его взгляд, смотреть в ответ — вечность.              Долго ли это желание будет зиждется на первом плане — не ясно. Но сейчас оно настолько сильное, что хочется выть по-волчьи, вгрызаться в другого, любить, делая больно и делать больно, любя.              Будет чёртовым эгоистом до самого конца, а не тем, кто сворачивает на полпути, чтобы осудить каждого в округе и себя — в первую очередь.              — Ты не всё видел, — шепчет Россия, когда Артур отрывается от него. — Это только часть…              — Не хочу ничего слышать…              Он шарит по русскому руками, забирается под рубашку, сминая её изнутри, тянется к обжигающей холодом пряжке ремня.              — Она гладила, да? — спрашивает издевательски, справляясь с ремнём, справляясь с ширинкой, справляясь с собственной дрожью. — Что же ты такой неаккуратный? Придётся заставлять сестру работать по новой.              Их языки сплетаются, когда Артур гладит чужое возбуждение под тканью. Иван стонет, звук выходит глубоким, хрипло-надсаженным и восхитительным. Артур отрывается от кровоточащих губ на секунду, чтобы глотнуть воздуха, рукой приспуская ненужное тряпьё и проводя пальцем по влажно-горячей головке. Иван повторяет стон, Артур накрывает чужие губы своими, и на этот раз чувствует его горлом и всем своим грёбаным нутром, ухмыляясь до невозможности откровенно прямо в поцелуй — выглядит это, будто они ходят сожрать друг друга, и мысль о том, что кто-то может их так увидеть возбуждает ещё сильней.              — Вообще-то… Мм, — хрипит Иван, когда Артур заглядывает ему в глаза. — Это была Оля.              — Да плевать, кто из них, — Артур отстраняется, уговаривая себя сбавить обороты и прекратить оставлять на русском следы, продолжая быстро и сильно — как понравилось бы ему самому — надрачивать до боли в руке. Но выражение лица Ивана и не такого стоит. — Расскажи мне. Я хочу, чтобы ты озвучил.              — Ты видел, — он облизывает губы, Артур жадно впитывает это движение.              — Нет, — рычит он, всё-таки склоняясь к чужой шеи. — Мне нужно, чтобы ты сказал. Ты.              — Сомне… Сомневаешься в своём… — пытается включить надзирательный тон, ошпаривается о мучительно тягуче-сбавленный темп, давится воздухом. — Восприятии? Мммм… Быстрее. Блять, не тяни.              — То же самое и я тебе хочу сказать, — ухмыляется Артур, намекая жирным шрифтом, что рычаги управления буквально в его руках.              Ну, руке.              Они сверлят друг друга взглядами, пока Россия не моргает — светлые ресницы на миг прикрывают фиолетовый, как снежная пурга, бывает, заслоняет собой северное сияние — и выдыхает рвано, толкаясь в тёпло-скользкую ладонь и чувствуя, наконец, что что-то в сознании Артура крутанулось в нужную сторону.              — Мы были вместе всегда, Артур, — проговаривает Иван тихо. — Сколько я себя помню. Конечно, было время до Беларуси, но тогда всё воспринималось иначе… С плохих времён и до сегодня она единственная, кто неизменно со мной.              Артур, забываясь, сдавливает член Ивана у основания, когда тот уже почти на пике, тот едва заметно дёргается, и всё продолжается в прежнем темпе.              Горячо.              Влажно.              Грубо.              Так хорошо, что даже плохо.              — Та любовь, что была у меня с Наташей — единственная, которую я знал. И я не видел других воплощений кроме тех, что желали мне смерти. Я любил её, люблю и буду любить. Ты это хотел услышать? — голос у него, конечно… Севший и будто раненый, с вкраплениями крови.              Артур поджимает губы. Хотел. Хотел ли?              Любит… Вот оно как.              — Я ошпарился о твои чувства к ней, — цедит он, не в силах скрыть толику — одну десятую, если не сотую — того, что чувствует на самом деле.              Ведь он не может сказать, что любил когда-нибудь хоть кого-то, кроме…              — Видел, как ты обещал ей, что не бросишь и что вы всегда будете вместе. Свадьба, все дела. Не с пустого места она за тобой, ублюдком, бегает. Имеет, оказывается, право.              И он снова стискивает пальцы сильнее, чтобы Иван бился под его рукой, заглядывал в глаза, умолял…              И всё это происходит.              Пусть и не так жалко-жалобно, как в его представлениях.              Артур водит рукой медленно, растягивая терпкую пытку, иногда отводя взгляд от лица Ивана вниз, сдерживая чёртово иррациональное сейчас желание взять в рот.              Он не верит, что после этого разговора ему ещё представится случай… Но это-то как раз и останавливает.              — Но если всё так, — не выдерживает он, — зачем вся эта хуйня со мной? Зачем слова?..              — Ты… — Иван всхлипывает, когда Артур наращивает, не сбавляя, темп — желание продолжать это вечность внезапно сменяется хотением закончить со всем поскорее и уйти. — Нетерпеливый идиот.              — Правда?              Артур хмыкает и, растягивая губы в отрешённой ухмылке, толкает Россию вперёд, склоняется ниже, пробует сочащуюся смазкой головку на вкус, проводит вдоль языком, отстраняется. Ловя странно уязвимый взгляд Ивана, катая солоноватый вкус во рту, втирая его в нёбо, жмурясь на мгновение, пытаясь запомнить.              Мало чем отличается от того, что было раньше.              И это великолепно.              Артуру нравится постоянство.              Иван пачкает белым свои скрупулёзно отглаженные брюки, Артурово острое колено и ладонь. Тот приподнимает бровь, желая тыкнуть в это Россию лицом и держать так долго, долго, долго, пока тот не задохнётся. Вместо этого собирает всё пальцами и подталкивает к губам Ивана. Тот смотрит несколько секунд, что-то для себя решая, и наконец, проводит многострадальным языком по среднему пальцу, вбирая его в себя.              Боже, хорошо-то как…              — Я тебя ненавижу, — вырывается у Артура, который верит каждому своему слову.              А что ещё он должен сказать, чёрт возьми, этому ублюдку, который заставляет его прочувствовать такое, а затем заявляет, что любит Беларусь.              Да похуй. Он сейчас отдышится и убьёт их обоих, блядские сукины дети. И станет управлять миром.              Ха-ха-ха-ха-ха.              Или подохнет в одиночестве.              Ха-ха-ха-ха-ха.              Безумие подкатывает к глотке.              Ха-ха-ха-ха-ха.              Хочет, чтобы его выблевали.              [Не оставляй меня.              Обещай.              Но твои обещания, оказываются, стоят не больше моих.]              Ха-ха-ха-х…              — Я показал тебе это для того, чтобы ты понял, — говорит Россия, закончив со скульптурно-тонкими, длинными, родными пальцами.              — Да я уж понял, — Артур подрывается встать, но Иван возвращает его, тянет на себя, прижимаясь всем своим существом к чужому — замершему то ли от страха, то ли от гнева ледяной глыбой в его руках.              — Я хотел показать… Чтобы ты понял, но ты слишком всполошился из-за моего прошлого, детства практически, не стал смотреть дальше… — Иван хмыкает, сиплый и без того голос теперь дрожит, будто он хочет сказать нечто важное. — Все мои чувства к Наташе, я… Ты затмеваешь всё, слышишь? Всё. Я хотел, чтобы ты увидел это, почувствовал, насколько… важен… Я люблю тебя. Неимоверно. Я забыл все вечера, все клятвы, все планы. Я хотел лишь быть рядом с тобой. Не сразу понял, но… Ты же понимаешь, о чём говорю. То, что я тебе показал — моя просьба. Не сомневайся во мне. Мне нужно твоя вера, без неё мало что останется. И когда она меня целовала, я думал именно об этом. О том, что мне это не нужно.              Артур выпутывается из объятий, смотрит на запыхавшегося Ивана, выдыхает. Проводит ладонью по его испарине на лбу, сглатывает рвущееся из глотки признание.              [И мы продолжаем ходить по кругу.              Ты — паук.              Путаешь меня с каждой секундой всё больше.              И я задыхаюсь в твоих сетях.]              Они поднимаются, подставляясь под утренние лучи, вихрем впивающиеся во влажные от пота корни волос. Иван по-хозяйски плюхается на край кровати, Артур каменным изваянием замирает у окна.              — Но ты сказал, что любишь её, — как-то озадаченно и глухо произносит он.              Иван не может отвести от него взгляда — что-то лихорадочно соображающего, не пришедшего ещё в себя для того, чтобы проявлять характер, с таким видом, будто у него земля из-под ног уходит, с едва натянутыми боксёрами, расхлябанной рубашкой, бедрами в красных пятнах и синяках — отражением того, что на шее и груди, нахмуренными бровями, пустым взглядом.              Смотреть на него можно вечно, и до Ивана не сразу доходит вопрос.              Он хмурится, замечая, что наткнулся на очередную простую, как две копейки, для него истину, которую Артур или отрицал, или игнорировал до этого дня.              Он такой старый ребёнок.              У Ивана внутри лавой распаляется нежность, он хочет обнять, но и боится спугнуть, поэтому не двигается, отвечая Артуру неловко, пытаясь подобрать слова.              — Любовь бывает разной, можно любить многих одновременно, и каждого — по-разному.              — Я на такое не способен, — произносит Артур, дёргая острым подбородком вверх задиристо-уверенно, будто ему всё это нужно в последнюю очередь — и обсуждать, и ощущать.              — Как же с тобой сложно, — в голосе России — улыбка, как он и говорил, они справятся с этим, даже если Артуру и дальше придётся объяснять всё на пальцах. — Ты любишь многих, Артур. Просто не можешь этого признать. Дело опять же в твоём взгляде на вещи… Ты сам роешь себе яму и…              — Это не так, — обрубает резче и судорожнее, чем хотелось бы.              — И ты даже не представляешь, как сильно заблуждаешься порой!              — А ты всегда прав, да? — Артур смотрит куда угодно, но не на Ивана.              — Да, — жёстко, теряя терпение, кивает Россия. — Мы оба знаем, что у тебя с твоим братом было, и, по крайней мере, с его стороны, есть сейчас. Что у тебя с Францией. И, — он стискивает в кулаке простыни, чувствуя какую-то старую, глухую обиду — растравленную сегодня незажившую рану, вскрытый шрам, — Америкой.              — Ты ни черта не знаешь про то, что у нас с Альфредом. И ты не поймёшь. Но это не любовь. А с остальными — тем более. Скотт просто больной ублюдок, который всё никак не может забыть прошлое, а Франция… Он мой друг, что поделать. Это не то, что ты чувствуешь к Беларуси и… Не то, ясно?              — Да как хочешь называй, но ты привязан к каждому из них, мог бы просто признать.               Артур смеётся. Громко, заливисто, беспрерывно, безумно.              — Да оставь ты уже свои фантазии, дружба, любовь, шоколадки, тупой ты осёл, — сквозь хохот выдаёт он. — Они просуществовали со мной бок о бок, срослись с моей жизнью, это неизбежно, но о каких чувствах ты говоришь? Я вырежу их собственноручно, если они перестанут быть мне полезны. И они сделают то же самое. Вот. И вся. Любовь.              — А со мной не так?              — Думай, что хочешь.              — Я думаю, что тебе нужно хотя бы попытаться пойти мне навстречу, иначе мы так и застрянем во всём этом твоём вареве. С ума с тобой сойти можно… Ты подставляешь меня на протяжении десятилетий, спишь со всеми подряд, а теперь тебя задевает то, что я люблю не одного тебя?! — он практически срывается на крик, вкладывая в него всю свою ярость, всю боль. Но, по сути, повышает голос он на себя самого. Он обещал себе уже, что не будет ничего припоминать, что всё начнёт заново, потому что не стоит прошлое и одного мгновения с Артуром в настоящем, потому что он бы и большее простил, не зная толком, есть ли предел этому прощению и насколько это выходит за рамки. Безумство. Контролированное и дозированное, но безумство. — Я сейчас уйду, отпустишь? Я оставлю тебя, не вернусь больше.              Артур сотрясается в какой-то незримой, холодной дрожи. Вот и всё. Он не должен держать его. Это всё неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно…              Но блять. Блядский боже, да похуй ему на всё. На то, что он не заслужил и толики того, что на него манной небесной валится каждый раз рядом с Россией. Пусть он уёбок, да — всё верно. Ну и что дальше? Так не проще ли быть им до конца? Это ведь в его правилах? Брать, если дают? А если не дают — вырывать силой, красть, да что угодно, лишь бы получить желаемое. Но Иван не будет с ним счастлив… Тот заговор… Из этого ничего не выйдет. Да блять.              Артур уже давно мало что понимает. Россия сейчас уйдёт? В смысле, навсегда? Окончательно?              Это как выбирать между виселицей и плахой.              Такой себе выбор.              Вот только Артур убеждается в эту секунду окончательно в одном и уж точно: Иван — грёбаный пиздабол. «Я буду с тобой, не смотря ни на что, я не уйду до конца, мы со всем справимся», а сейчас… Ну, ясно. Это как с Беларусью. «Мы будем едины, вместе, всегда, я никогда тебя не покину!» и бла-бла-бла, а потом такой «О, Англия!». И помашите ручкой обещаниям. Артура это не устраивает. Россия предпочёл его сестре, а он злится, неимоверно злится, и не может прекратить перемалывать это в голове.              [А за кем ты побежишь в следующий раз?              Ведь побежишь же!              Там где-то ходит твоя чёртова судьба.              И что ты мне потом скажешь?!              «Извини, я всё ещё люблю тебя, но того хуя больше», так что ли?              Да чего же стоит такая любовь?              Чего же тогда стоишь ты сам?]              Боже, как же он зол.              — Вали, — выцеживает, стискивая кулики и отворачиваясь.              Вот и всё.              Вот              И              Всё.              — Да ты совсем ебанулся что ли?! — Иван подскакивает к нему, Артур успевает заметить только его смазанное лицо совсем близко, а затем удар — по губе, скуле, так что металлический привкус окончательно стирается собой вкус Иванового семени. Артур шипит, дёргается, тут же оказывается в объятьях и — отчего-то — улыбается. — Никуда не уйду, придурок!              — А сам-то… — выдыхает он. — Ай, легче…              — Видишь? — шепчет Иван. — Если бы не наша связь, я бы сильно сомневался в твоих чувствах. Но, несмотря на них, ты ничего не делаешь. Я боюсь, что тебе это вовсе не нужно.              — А если не нужно, тебя это остановит?              — Нет, — ровно-уверенно отвечает Иван. — Ну, конечно, нет.              — Ты говорил, что любишь меня намного больше, чем её, так? — в нём что-то меняется, Иван чувствует это. Тот, кому интересно, выползает наружу. Глаза — невозможные — раньше были, как сверкающие изумруды, сейчас же напоминают настойчиво о ведьмовском вареве, зелье, отраве. Иван кивает. Формулировка ему не нравится, но, чёрт возьми, так и есть. — А смог бы убить её ради меня?              Россия отшатывается от него. Дёргает углом губ, преодолевая желание приложить Артура затылком о стену, выколачивая всю дурь вместе с мозгами.              — А ты пошёл бы на такое ради меня? — вырывается неожиданно и хрипло вместо однозначного «нет».              — Убил бы я твою сестру ради тебя? — ухмыляется Артур, но затем становится серьёзным. Издаёт какой-то тихий, утробный и гудящий звук, подобный брюзжанию холодильника, в который пускается всякий раз, когда размышляет о том, что его не задевает. – Скотта, например, определённо, да.              Ивану до дрожи хочется узнать, что насчёт Америки, но он не выдаёт этого. Знает наверняка, что… Слышать такое не хочется.              — Потому что это он или потому что это я?              Артур покачивает головой, строя картинную задумчивость, снова издавая этот звук — будто какой-то умственный мотор запускает процессы. Иван вообще-то давно заметил, что Артуру нравится размышлять о смерти близких людей. Это помогает ему развеять скуку.              — И потому что это он, и потому что это ты, — довольно скалится Артур. — Я бы выколол ему глаза, они выводят меня из равновесия.              — Они такие же, как у тебя, — косится на него Россия, чувствуя, как напряжение, сковавшие их в себе змеиной хваткой потихоньку отпускает и можно выдохнуть.              — Да, — кивает он. — Это не очень здорово, смотреть в них.              — Может, это подсознательное желание стереть ему память? Потому что он слишком много видел? Тебя. Другим.              — О, заткнись, — Артур хватает Ивана за плечо. Тот не знает, притянут его ближе или оттолкнут. В конце концов, разумеется, ничего вообще не происходит — как и всегда бывает с Англией, — Артур отстраняется, убирает руку, отходит подальше, придирчиво осматривая себя в зеркало.              Россия встаёт позади. Обнимает Артура, прижимая его к себе со спины, чувствуя, как тот напрягается, и как замирает — бледно-холодный, выкованный больше тысячелетия назад для того, чтобы строить вокруг других ловушки, и попавший в одну из них сам. Или не в одну. В целый лабиринт, из которого Ивану жизненно необходимо его вытащить. И как можно скорей. Они отражаются в зеркале — такие разные, и такие похожие. Слабо-уязвимые и твердокаменные, неизменные, величественные.              — Она сейчас за дверью, ты в курсе? — слышит Артур свой собственный тихий голос. — Я чувствую, как её мысли колотятся о стену.              — Ага, — проговаривает Россия стеклянным и беззаботным одновременно тоном. — Мы опаздываем, — зевает. — И вот ещё что. Раз просьба об убийстве для тебя равносильно просьбе смывать за собой в сортире… Я попрошу о другом. Не вреди никому. И себе не вреди. Ради меня. Это-то ты можешь обещать?              Артур моргает, всматриваясь в Ивана через зеркало. Мимолётное движение тому напоминает розу ранним утром, когда на неё падает роса и она еле заметно вздрагивает, чтобы через миг снова застыть навечно в осознании собственного совершенства.              — Вообще-то, да, — проговаривает Артур, едва заметно улыбаясь. — Могу.