Цена бессмертия

      Франциск не дурак. Как бы сильно не желал им оказаться. Он понимает со всей ясностью, насколько неуместно то, что он сейчас чувствует.              У него в груди словно свинцово-вытравленная дыра. И гложет его не то, что он воспевает веками, нет. В глубине души Франциск считает, что никогда не любил. Были влюблённости, были страстно-удушливые ночи — больше, чем у кого-либо, — но не было того, что описывают в книгах — мучительного томления, желания обладать, стать единым с кем-то другим [разве что…]. Он видел раз за разом это на лицах своих людей, и корчился в агонии боли, когда оставался один — от того, что всё проходит мимо него.              То, что он перетрахал половину стран, оказывается, не делает его государством любви.              А сейчас ко всему прочему примешивается жгучее, явственное как никогда раньше — одиночество. Его время уже прошло. Франциск чувствует, что лучше не будет, и это убивает его. Гнить здесь в этой сухой, бесчувственной современности — пытка. Худшая пытка для того, кто не раз проходил через истязания Средневековья и всё же успел углядеть его грязную красоту. Которой здесь и в помине не пахнет.              Он слишком очеловечился, чтобы идти в ногу со временем. Он хочет назад.              Но, как оказалось, всё это было более чем терпимым.              Раскол показал ему, что может быть хуже. Гораздо хуже.              — Я точно ничем не могу помочь, mon cher? — спрашивает он тихо, склоняясь к уху Артура, когда они сидят рядом в его частном самолёте, из Парижа направляясь в Амстердам.              Без Англии плохо.              Он не думал, что признает это когда-нибудь, но без него нестерпимо больно и пусто уже сейчас — он его всего сутки не видел. Вообще-то, были времена, когда они не встречались взглядом годами, если не десятилетиями. Но то — другое. Франциск знал, что, в каком бы положении они не находились, Артур рядом. Всего лишь за Ла-Маншем, и это успокаивало. А теперь… Теперь творится чёрти что, и Франциск ступает по улицам своей столицы, как неприкаянный, чувствуя себя уязвимым, голым, умирающим. Соседи на материке одним своим присутствием будто сталкивают Францию в пропасть — солёно-холодную морскую пасть, и форпоста в качестве Туманного Альбиона больше нет. Франциска будто искалечили — отрезали кисти рук или подрубили ноги, а может и вовсе — мда уж — сделали евнухом.              Ему больно, ему нестерпимо больно, но не это его смущает. Скорбеть об Артуре, выжившем, но ушедшем — нормально. Тем более для лучшего врага [и всё равно — врага] и худшего друга [и всё равно — друга].              Другое дело — зависть.              — Не мели чушь, — так же тихо и устало фыркает Артур.               Франциск и Иван договорились, что последний возьмёт билеты до Парижа, а там они уже перелетят вместе. И вот сейчас Россия спит на кресле довольно далеко от них, щекой прислонившись к круглому окошку, к облакам за ним. Артур то и дело поглядывает в ту сторону и нервно перестукивает пальцами по подлокотнику. Скотт — что он тут делает? — с перегаром и заваленный бумагами составляет какие-то отчёты, изредка задавая Артуру вопросы насчёт англичан. Франциск подозревает, что это мнимое бумажное главенство сейчас единственная отдушина для Шотландии. Артур зашивался его делами и даже близко не подпускал к управлению раньше (всего несколько дней назад, боже мой), сейчас Скотт, должно быть, впервые за долгое время чувствует себя хоть на что-то способным. А Артур устал. Франциск тихонько и странно боязливо держит его за другую руку, пока они разговаривают.              Ему пора обходиться без него — и в качестве врага, и в качестве друга, и в качестве соседа, и…              Но он не может.              — Если бы ты мог предложить что-то конкретное, — продолжает Артур с упрёком, но тут же тормозит себя. — Никто не в силах вернуть мне мои земли, тем более ты. Это невозможно.              Голос его жёсткий и колючий, как проволока во время Второй Мировой, на которую грудью бросались простые солдаты, чтобы дать ход остальным.              Артур не хочет мусолить эту тему, понимает Франциск. Он не любит болтать попусту там, где зиждется его интерес.               Франциск бросает на его острый в меру угловатый профиль взгляд и отмечает, что он не выглядит особо лучше с момента их прощания в коридоре русского дома. Он даже не может представить, что должен испытывать Артур после всего произошедшего, и насколько это по нему ударило. Франциск не знает, смог бы пережить такое.              И он всё равно завидует ему.              Глупо, до невозможности глупо и даже бессердечно.              [А есть ли у стран сердца? Франциск сильно сомневается.]              Но ведь Артур, он… живёт. Несмотря ни на что. И он в центре, буквально в центре, и весь мир — судя по поступкам России — вращается вокруг него. Действие перекатило на русскую территорию, теперь вся жизнь, движение будет рождаться там — не на американском материке. И Артур теперь там, и он, вне всяких сомнений, сможет повлиять на всё, что посчитает нужным. А Франциск… Здесь. На периферии, окружённый с одной стороны теми, кто никогда не питал к нему особых светлых чувств, а с другой — тем, что поглотило его одну из немногих отдушин, мотивов двигаться дальше, его трость, ибо он уже давно и безбожно хромает.              А ещё Артур любит.              Превеликий бог, если бы Франциску дали выбирать, с кем быть — по-настоящему, тепло, по-человечески, — ответ был бы однозначным. Но Англия никогда не разделял его энтузиазма, и было легко списать это на чужую природную холодность и оставить всё как есть… Но теперь… Франциск видел, что происходит между Иваном и Артуром, и смотреть на это было больно.              Боже, господи, а что же тогда с ним, с ним не так?              — А магия? — пробует он в последний раз.              Артур моргает. Хмурится и смотрит на него удивлённо.              В зелени глаз читается явственное: «Ты же, невежда, никогда особо не верил в это и даже боялся. Ты всегда боялся того, что не можешь понять. А теперь… Неужели так сильно хочешь помочь? Неужели…»              — Я не знаю такой силы, которая смогла бы поднять на поверхность целый остров, — говорит он ровно. — Раньше, может быть… Но не теперь.              — Мы могли бы поискать в архивах, хоть что-нибудь…              Артур издаёт смешок, который смог бы остановить надвигающуюся лавину, не то что Франциска.              — Всё, что действительно могло помочь сожгли ещё до рождения Христа.              Всё ясно и предельно просто. Артур не верит в то, что можно обернуть всё вспять. Он уже смирился с этим и хочет действовать в ногу с обстоятельствами. Без Франции.              Бесполезного и собственному правительству.              И народу.              И ему, Артуру.              Ненужный, покинутый, отживший своё.              Франция стискивает пальцы Артура крепче, пока острые слова впиваются в разум, сводя с ума, причиняя истинную боль.              Они говорят ещё какое-то время. Артур собран, напряжён и остр на язык, но всё равно дружественен, насколько это вообще к нему применимо. Франциск чувствует еле заметное тепло в своё адрес и списывает это на крепкую, многовековую связь. Не на жалость.              Уже в нескольких минутах от Нидерландов он засыпает на чужом остром плече, прижимаясь ближе, как ребёнок.              Артур не отстраняет его.              

***

      Согласно вселенскому закону равновесия, яркие, ослепляющие и вытягивающие ливень эмоций вспышки оставляют за собой тусклый, едва ощутимый след. Так сознание Артура с утра подверглось слишком серьёзному воздействию и разного рода мыслям, чтобы улавливать реальность в полной мере. Он будто смотрит кино — скучноватое и на один раз — и не чувствует никакой своей причастности к происходящему. Это похоже на транс или, как ещё говорят, автопилот. Завтрак, склока со Скоттом, пробка, задержка рейса, перелёт, шпик Эйфелевой башни, разговор с Франциском, спящий Россия, кроваво-багровые поля тюльпанов — всё это проносится насквозь, не задевая ни одного органа, оставляя, может быть, лишь миллиметровые расщелины между клеток соединительной ткани.              Очухаться заставляет собственное слишком громко бьющееся сердце. Набат. Гонг. Гром.              Тудум.              Очертания двух людей вдали коридора клиники. Один горбится над другим, нависая, придавливая к стене, проговаривая слова так громко, что они эхом стреляют Артуру по ушам.              Тудум.              Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы узнать в этих людях воплощения стран.              Тудум.              Высокий, воняющий куревом за версту, со светлыми, стоящими торчком патлами и плотно-удушливой энергией страны, на которую у Артура откровенная аллергия. Нидерланды.              Тудум.              И он…              Он… Здесь.              Беспомощный, такой, каким Артур видел его уже слишком много десятилетий назад, чтобы помнить точно, слабый, с человеческой энергетикой, загнанностью и каплей крови, стекающей с угла губ.              Тудум.              Артур подрывается вперёд, куда раньше остальных.              — Господин де Вард! — кричит кто-то слева, женский грудной голос. Белая одежда, пропитанная обеззараживающим раствором и смертью кожа. Медсестра.              Кулак Нидерландов бьёт по стене в дюйме от лица Альфреда, оставляя глубокую впадину на бетоне, сквозь зло стиснутые зубы сочатся слова, суть которых Артур понимает пока, как ему кажется, в один рывок преодолевает расстояние между ними.              Тудум.              Америка налажал, понимает Артур. В очередной раз налажал со своим мелким братцем. Только теперь перешёл черту. Чёртов идиот.              Но если тут кто и будет его наказывать, то это точно не Нидерланды.              В каких бы позах он там не обхаживал Канаду, это не даёт ему право даже пальцем грозить в сторону его, Артура, Америки.              Так было, есть и будет.              Даже сейчас.              Тем более сейчас.              Тудум.              — Тим, боже, отойди от него! — слабо, срывающимся голосом просит Бельгия, за плечо пытаясь оттащить своего долбанного братца в сторону.              Тот издаёт звук похожий на рык, продолжая выскабливать из американской глотки хриплый, кроваво-надсадный кашель.              — Отвали.              Одно движение и Бельгия отлетает в сторону. Артур заливается хриплым смехом, оказываясь в метре от Нидерландов. Ему интересно, действительно ли Альфред полностью смертен, но — опять же — он не позволит проверять это кому попало.              Сердце колотится, как бешенное.              Тудум-тудум-тудум-тудум-тудум-тудум…              — Чем же ты лучше него? — проговаривает Артур. — Чем же. Ты. Мать твою. Лучше него?              Он перехватывает занесённый над лицом Альфреда кулак и пытается отцепить мертвецки-холодную руку от кровоточащего американского бока.              Силы у них — на удивление — равны, так что Нидерланды вырывается не сразу. Он бросает на Артура убийственный, лихорадочный взгляд, будто и не сразу понимая, кто перед ним.              — О, выблядок, — бросает он. — Я думал, ты сдох. Змеи… Слишком… Живучие твари, не? — ухмыляется.              Приступ безумной агрессии будто вытягивает из него силы, кожа сереет на глазах, пот со лба капает так, будто он пробежал стометровку.              Альфред скулит и поднимает на Артура мутный взгляд.              — А…              Он жмурится, бьётся, пытается вырваться, истекает кровью, не спускает с Артура глаз.              — А… — давит он из себя.              — Ты не лучше него! — чуть ли не орёт Артур, чувствуя какую-то глубинную, изначальную злость, ненависть, желание раскатать по стенке. Одно дело, когда выступают против тебя, другое — против твоего ребёнка. Такое даже попытаться простить сложнее. Невозможно. — Посмотри на свою сестру, ублюдок! Какое право ты вообщ…              — Англия… — на удивление чётко проговаривает Альфред.              В нём что-то меняется.              Артур это чувствует. Энергетика из по-человечески белёсой, полупрозрачной, становится ярко-красной, плотной, ватно-войлочной и губительной.              Когда подоспевают Россия и Шотландия — где чёртов Франция, мать его? — и перехватывают Нидерланды, чтобы оттащить его в сторону, Альфред вырывается сам.              Его взгляд проясняется, раны перестают кровоточить, разбитые губы дёргает ухмылка.              — Англия, — выговаривает он снова.              Артур, не спуская с него взгляда, чувствует, как неуклюже-тяжко ворочается внутри сердце, а затем замирает.              — Я вспомнил. Я вспомнил… Я…              Он падает к стене. Стукается головой. Закрывает глаза, харкая кровью…              Нет.              Водой.              Солёной, должно быть, водой.       

***

      Это длится не долго. Альфред задыхается, насыщенно-солёная вода ошпаривает его изнутри и бьётся в горле, будто кто-то встряхивает колу с коньяком в бутылке, и она плещется о прозрачные стенки, пенится, желает вырваться наружу ко всем чертям. Артур склоняется над ним, рискуя стать напрочь захарканным мутно-кровавой дрянью, Альфред цепляется за него крепко-прочно-отчаянно, выскуливая «Англия» тихо, попеременно и едва различимо.              Не Англия. Больше нет.              Артур стискивает зубы и не сводит взгляда с лица Америки.              Я и не представлял, что это будет так, думает он. Что на это будет так больно смотреть.              Америка, выблёвывающий собственные внутренности, болью придавленный к стене, зовущий его одного посреди всего этого блядского, чёртового мрака.              Что может быть прекрасней?              Ему бы смаковать довольство и садистское удовлетворение, но в голову пулей бьётся лишь одно.              Потерпи.              А ведь этот грёбаный день так неплохо начинался. Надо же, блять, этому укуренному ублюдку всё испортить. Артур отворачивается от Америки лишь на секунду, взглядом цепляя происходящую за спиной картину: Россия давит на плечи Нидерландов, приковывая к седушке и что-то усиленно вдалбливая — и на мгновение ловя его, Артура, взгляд и мешая в фиолетовом что-то завораживающе-странное — какую-то злую тоску пополам с просьбой, — Скотт крутится вокруг раздосадованной Бельгии, Франция появляется, как всегда, в конце, когда всё уже улажено, роняет свой долбанный стаканчик с кофе из автомата и, должно быть, готовится охать, ахать и всплёскивать руками, наматывая вокруг них невъебечиски-французско-галантные круги.              Ясно.              Артур вновь переключается на Америку. Того трясёт крупная дрожь, изо рта выходит уже просто морская пена, останки долбанной датской русалочки, багровая атмосфера вокруг него набирает обороты. Ещё какое-то время его потряхивает. Артура шатает вместе с ним, он будто проваливается в русский подвал снова и снова, чувствует грёбаную адскую боль, хочет сдохнуть как можно скорее.              А затем всё прекращается.              Тёмно-синяя радужка, едва заметная на фоне вселенских размеров зрачков Америки, становится небесно-голубой, он выдыхает, запрокидывает голову, дышит глубоко, прерывисто, с каким-то надсадным присвистом, будто отголосками вопля. И Артур чувствует, как оттаивают его пальцы, заледеневшие на плотно-чёрной ткани американского шмотья.              — Арти, — хрипит он, и Артура пробивает дрожь, он мгновенно понимает, что хочет, отчаянно хочет, чтобы Альфред был жив и — что уж там — здоров, но, чёрт возьми, подальше от него. Это грёбаное родное «Арти» только всё усложняет. — Ха-ха, что у тебя с лицом? Испугался за меня?              Артура чуть ли не передёргивает. Америка может и ведёт себя как дурень, но не двадцать четыре часа в сутки. Он пережил такое и первое практически, что он выдаёт — смех?! Он хоть в курсе, что стало с его территорией? Он хоть… В своём уме?              — Здравствуй.              И в одном слове, в одном дурацком, ничего не значащем слове, столько всего… Столько всего, что он не может сейчас сказать, но неизбежно хочет [не хочет] выразить.              Голос дрожит. Почему? Почему он так безбожно дрожит?              Гадство.              — Эй, — Артур дёргается в душе, когда Альфред притягивает его к себе — до хруста в костях, как никогда-никогда-никогда раньше, как нужно было в последнюю чёртову очередь. — Я в порядке! Ты вернул меня, эй, это ты, ты вернул меня! Я думал, не выберусь, этот человечишка… Чёрт, ты здесь! Как ты? Ох, чёрт, как ты? — уже с нажимом произносит Америка, будто что-то вспоминая.              Например, то, что находится сейчас в чёртовой клинике, где без сознания валяется его брат, которого он избил перед грёбаным Концом Света.              То, что почти вся долбанная Северная Америка сгинула на дно вместе с Великобританией.              То, что… А вот про Россию он ни черта не знает, да. Его имперские замашки — не лучшая из новостей. Они проиграли, вот как это называется. Но Артур именно из-за этого не особенно расстраивается –честно говоря, не расстраивается вообще — он только волнуется за Альфреда. Это-то ему позволительно?              Но как… У него ведь сила, они с Россией должны друг друга уравновешивать, что будет с миром? Даже если Иван не брешет — это может закончиться грёбаным дерьмом. Но… Магия возвращается, о причинах Раскола мало что известно, всё встаёт на круги своя, только без них с Америкой, будто их вышвырнули, отмели из обихода, как что-то себя изжившее. Но они всё равно карабкаются, и Артуру повезло [едва ли стоит называть их с Иваном взаимоотношения чёртовым везением, ну да ладно], а что с Америкой? Почему он вернулся в качестве воплощения… и как это повлияет на мир?              — Отцепись, — выдыхает Артур ровно. — Твоя блевотина — последнее, что я желаю на себе ощущать.              Америка отстраняет его от себя, заглядывает в глаза, улыбается поломанной и дрожащей улыбкой.              — Значит, в порядке, — проговаривает он, хмурясь. — Ладно, мы справимся с этим. Справимся… Ты мне всё расскажешь, и… Не зря ты меня вернул, ох, не зря…              — Да с чего ты решил, что это я, мальчишка?              Артур ещё пару мгновений оглядывает его и, наконец, успокаивается. Альфред в порядке, он всегда был в порядке, ему никогда по-настоящему не была нужна помощь, так что можно отойти в сторону. Отойти и смотреть. Что Артури делает прямо сейчас вполне себе буквально. Но Альфред сам тянет к нему руку — ощутить снова эту узкую, тёплую ладонь, вечно направляющую и висящую Дамокловым мечом длань, — и Артуру не остаётся ничего другого кроме как помочь ему подняться.              — Это… Я даже не знаю, как это описать. Что-то перещёлкнуло, как только я тебя увидел. Я просто знаю, что это ты, это ты вернул меня. Меня. Настоящего, — с нажимом повторяет Америка, будто кто-то собирается оспоривать его слова. — Не отходи от меня. Мало ли…              — Боишься, что снова станешь человеком? — приподнимает бровь Артур.              В голову свинцом снова и снова бьются его слова. «Что-то перещёлкнуло»… Ясно.              — Мы с тобой связаны, — Америка улыбается. — Так всегда было.              — Дело не в этом, — устало [растравлено, тревожно, неотёсанно-объяснимо] отмахивается Артур, переводя взгляд на Россию.       

***

      — Он ведь прав, — настаивает Россия. — Я не знаю, что сделал Америка и, ей-богу, не мне его оправдывать. Но с Бельгией… Ты не должен срываться на сестре.              Он вспоминает Беларусь, и на душе становится невообразимо гадко.              «Почему ты не ценишь сестру?», — хотелось бы спросить у Нидерландов, но кто он, Иван, такой, чтобы упрекать Тима в этом?              Он ведь и сам… не лучше.              — Это не твоё дело, — бросает Нидерланды, но успокаивается. Больше не вырывается под давлением Ивана, не смотрит испепеляющим и ненавидящем взглядом, не… Просто «не». Становится воплощением отрицания, сгорая в своём пылу и ярости, перестаёт быть вообще. — Отпусти уже.              Он достаёт пачку из кармана, щёлкает изящно-грубой, дорогой, с глубокими позолоченными — «T» и «V», — рассекающими чёрный металл, буквами, затягивается и смотрит сквозь Ивана, так же, как одаривал бы взглядом пустое место.              Иван отпускает его. Оглядывается на секунду, встречается взглядом с выбеленным, накрахмаленным от страха за долбанного Америку, Артуром. Отойди от него, проносится в мыслях. Я не прошу у тебя выбирать и никогда не просил. Но это лишь потому, что я хочу увидеть твою инициативу.              Пожалуйста.              Но Артур отворачивается от него, стремительно и увлечённо разглядывая бывшего подопечного.              Иван не удивляется. Ему даже не неприятно. Почти.              — А я тебе ещё полтора века назад говорил, что ты идиот, — выдаёт вдруг Нидерланды ровно-задумчиво, ни на кого не смотря (только один раз бросает тяжёлый взгляд на Францию, чтобы он отошёл от них как можно дальше и как можно навсегда). — А ты всё пытаешься впихнуть какое-то огромное чувство — у тебя всё огромное — в пустышку. Только зря тратишь время. И сейчас, — он хмыкает, за дымом не видно выражения его лица. — Что этот змеёныш тут делает? Да ещё и со своим выблядком… Что ты сделал, Россия? Что ты натворил?              

***

             И в какой-то момент всё становится неважным.              Всё разрывает заливистой, живой, живее жизни смех.              — Итак, — доносится справа от Артура и сзади от Ивана. — Настало мгновение мне оказать вам честь, дети мои.              Голос сладострастный, томный, громкий, тихий, звонкий, грустный, манистовый, женский, девичий, подростковый, старческий, умирающий и как крик новорождённого.              Все заворожено оглядываются. И каждый видит разное. Волосы — рыжие, как лисий хвост, белые, как залежалая на солнце солома, чёрные, как помыслы каждого из них, русые, как правда. Фигура — пухло-мягкая, материнская и точёная, резкая, и пьяно-манящая без болезненной худобы и — одновременно — с ней. Выражение лица — человека перед покаянием, после, только собирающего покаяться и даже не думавшего об этом. И только одно остаётся неизменным — глаза. Живые, зоркие, влажные, блестящие. Один глаз — голубой, другой — карий.              Артура пробивает дрожь. Он это уже видел. Сталкивался лицом к лицу, пусть и в своих галлюцинациях, пусть и через воображаемую фею.              — Кто ты? — вырывается автоматически и на удивление не дрожащим голосом.              — Омния, — следует ответ. — Воплощение Земли.              И смех поглощает пространство.              Его, Артуров, смех.              Но из её рта.