Цена бессмертия

      Артур смотрит на эту женщину/девушку/старуху и яркое, слишком ослепляющее, чтобы быть заметным несоответствие бьёт по глазам. Она — что-то слишком нереальное, долбано-мифическое и былое для этого мира, этого года, этого здания здесь и сейчас. Омния глядит в ответ прямо на него [Артур задаётся вопросом, не очередная ли это галлюцинация, ибо внимание к нему одному из всех напоминает холодное дуло револьвера, приставленное ко лбу] и делает шаг вперёд. Ему кажется, от одного её движения вся больница разлетится в железобетонные щепки, пол провалится, а стены подорвутся, скованные столпом строительной пыли и едино-последним визгом тысяч здоровых, больных и умирающих. Но ничего не происходит, её шаг — это всего лишь шаг.              Начало пути, как водится. Но для него, отчего-то, это знаменует его завершение.              К горлу подкатывает холодный, надсадно дерущий изнутри ком.              Артур чувствует себя невыразимо одиноким сейчас рядом с Альфредом, Иваном, Франциском и Скоттом, потому что не чувствует их. Знает, что они рядом, но не ощущает никого вообще. Только она. Омния — мерзкое, жуткое, тошнотворно-протухшее, задеревеневшее имя. Имя, которое уже касалось его слуха. Которое засело глубоко в памяти. Которое шипит отрывисто-отчаянно: «Вспомни меня!».              Но он не помнит.              Артур, кажется, впервые чувствует себя в тупике. Впервые за все эти грёбаные века, чёрт возьми. Столкнуться с Расколом и потерять всё в одночасье — страшно. Идти с высокоподнятой головой, перекатывая при этом привкус хауса и безумия на языке — тяжело. Но столкнуться с живым воплощением всего этого, с кем-то, кто по чувствам Артура силой превосходит все страны вместе взятые и на кого абсолютно нельзя влиять — по-настоящему жутко. Он понятия не имеет, как с этим справиться и как заткнуть подсознание, что отчаянно вопит о безвыходности, призывая к отступлению. Пространство между ними — пара тройка метров — затягивает его в умиротворяющее-клыкастую, чернеющую безвыходностью бездну. Она смотрит на него холодно, она знает его, она видит его, она ненавидит его.              Она смеётся над ним беззвучно и оглушительно громко.              Артура будто запихнули в картонную коробку из-под холодильника. Такую перемотанную сверху доверху непроницаемым скотчем, без какой-либо вентиляции, просветов и надежды выбраться. Бутафорная личность в бутафорном гробу, где только взгляд холодного высшего существа — настоящий. Образ этой чёртовой коробки свербит в его сведённых судорогой мозгах, разрывается взрывами боли под кожей, ноет на том месте, где должна быть душа.              И всё так просто.              И он так жалок.              И он корит себя за то, что не может вспомнить.              Ведь коробка — это его мироощущение, его память, всё то, что он доселе совершил. И ему тесно в ней, она заставляет стирать кожу в кровь, захлёбываться воздухом и собственным дерьмом, корчиться в агонии, увиваться ужом и раз за разом вылезать из старой кожи. Ему тесно здесь. Он хочет вырваться. И — не может.              Коробка валяется на мостовой реального мира. Никто не обращает на неё внимания. Ведь ей заведомо нет места в Настоящей реальности, а тому, кто бьётся внутри — тем более. Ведь он даже не способен приложить усилия и вспомнить, взять и вспомнить, чёрт возьми, где уже слышал это грёбаное прозвище, как натыкался на острое уродство глаз, когда в последний раз так сильно кого-то опасался.              Они знакомы. Она его знает, потому что не секрет для знающего, кто обычно сидит в картонках, переклеенных скотчем. Но он — нет. Потому что нельзя ни черта разглядеть за стеной плотной бумаги. Для этого нужно выбраться.              Не смиряться со своей участью, принимая за «вкуснятину» собственные испражнения и довольствуясь редким воздухом. Не переставать дышать, что весьма легко. А вырываться, выдираться, выколачиваться, мать вашу, с корнем, бороться до последнего. Становиться настоящим. Сейчас он манежный, предмет декораций, закоренелый и односторонний, сейчас он — Артур Кёркленд, картонка. Такому и бумага покажется каменной стеной. Чтобы выбраться нужно вспомнить. Вспомнить, кто она и что представляет собой реальный, забытый мир. Чтобы вспомнить нужно стать живым, чтобы стать живым надо…              Надо…              Над…              На…              Н…              Ни черта не выходит. Проходит секунда, две, три и каждая из них кажется вечностью. Бесконечное множество вечностей, прежде чем он отчаивается распознать хоть крупицу бьющихся в разум смутных не-воспоминаний, понять, что такое перед ним, потому что чувствует — она не врёт. Воплощение Земли. Какого чёрта? Как это возможно? Почему она смотрит на него так, будто он сожрал её ребёнка? Так, будто они уже встречались. Так, будто у неё за спиной, чёрт подери, базука, а он стоит абсолютно голый, распластанный перед ней и ничего не соображающий.              Всё это в один миг чёрно-белым вихрем проносится в голове, прежде чем Омния открывает рот, чтобы заговорить снова. Прежде чем Артур осознаёт, насколько не далёк от истины.              — Чер-вя-чок, — со странной, сюсюкающей и выбивающей из колеи интонацией произносит она. — Маленький слепой котёночек, — продолжает с промозглой нежностью, растягивая слова, слоги, буквы, вперивая безумный, немигающий взгляд в Артура и, кажется, не дыша. — Ты даже не представляешь, ведь твоё лицо… И, наконец-то… Что же ты меня не приветствуешь? Не рад?              Артур сглатывает и моргает, ощущая себя только что заживо освежёванным. Её внимание вытягивает из него силы, внимание остальных — тоже. Кроме одного. Артур отстраняет от себя ничего не догоняющего Америку и оглядывается на Россию, борясь с желанием подойти к нему вплотную: Иван единственный, чей взгляд не выворачивает наизнанку и не забирает энергию. Русский переводит настороженный и недоумевающий взгляд с Артура на многоликое и многоголосое существо и обратно. Англия едва заметно ведёт плечом и отворачивается, мол, я сам ни хрена не понимаю.              — Что это всё значит, Арти? — даёт знать о себе Америка, выводя окружающих из странного оцепенения: голос Омнии словно отравляет воздух, так что поневоле не захочешь лишний раз раскрывать рта и вдыхать удушливые пары, нарываться, пытаться выказать неуважение чему-то неизведанно высшему. Но у Альфреда с рождения в глотке свербит долбанный респиратор, так что плевать ему с почившей статуи Свободы на плотную атмосферу, мантией окутывавшую Омнию, — признак её древности, исконности и силы — думает Артур, подразумевая под этим, что просто напросто воспитал долбанного придурка, которому ссы в глаза — божья росса. –Воплощение Земли, серьёзно? Что-то я о таком не слыхивал!              — О, я знаю, кто ты, — по-ребячески восторженно-мгновенно отзывается Омния, проходясь по Альфреду пренебрежительным взглядом и тут же будто забывая про него, снова заливаясь жутким, всепоглощающим смехом. — Какая жалость… Ну так что, Артур… Так ведь тебя теперь зовут? Ар-тур. Мне не нравится, — она хмыкает и ухмыляется, взглядом Англии концы губ у неё растянуты до самых грёбаных ушей, и его передёргивает, он чувствует почти на физическом уровне, как тяжело выкурить из себя хоть слово. –То, что ты меня не помнишь, это даже хорошо. Для меня, по крайней мере. Столько воды утекло… В том месте… о, ты и представить себе не можешь! В том месте доля мгновения тянулась бесконечно… Это было очень жестоко тогда. Но ты сам, каждым своим поступком, всеми своими решениями, ты сам освободил меня. Ты… — она буровит его взглядом, и он отчётливо видит морщины в уголках её глаз и сгущенное безумие на дне зрачков. Она — сумасшедшая, понимает Артур. В самом прямом смысле слова. Она…              — Эй, да что она несёт?! — у Альфреда горящий взгляд воробья, что героически решает спасти выводок трусливых зверей от мелкого тараканища-усача, просто-напросто сожрав его.              /В полевых условиях эта схема работает так, что сначала он выращивает таракана, натравливает его на тупое зверьё, получает из этого максимум выгоды, прилетает ближе к концу, устраняет продукт своей же деятельности и улетает в закат, не забыв, разумеется, отлить себе чёртову геройскую медаль и освободить место под ещё несколько фунтов самомнения./              Но это было раньше, а сейчас он всего лишь ни черта не соображающий щенок с блестящими глазами.              И он явно не правильно оценил масштабы.              Потому что Омния смеётся, щёлкает пальцами — громкий, утробный, быстрый и рокочущий звук — и Артур вздрагивает: Альфред замолкает и валится на землю.              Он едва успевает подхватить его и оттеснить к стене, проверив пульс и убедившись, что под кожей всё ещё бьётся жизнь. Стискивает зубы и больше не смотрит на новоявленное воплощение Земли растерянно. Чёрта с два. Он зол, он невъебически зол и его трясёт от холодного, сворачивающегося внутри змеиным кублом гнева и презрения, он терпеть не может чего-то не понимать. Ему и без шизанутых, повёрнутых на сто восемьдесят градусов дамочек вполне себе хватает проблем. А она ещё и обращается к нему со своей ахинеей! У него что на лбу написано «понимаю бредовый», или как? Откуда она вообще взялась?!              За всем этим он вдруг чувствует ледяное спокойствие и уверенность. Он не один, и он сможет справиться со странным желанием подчиниться. Если Артур когда-нибудь и склонит перед кем-нибудь голову — это будет точно не она. Тусклый свет лампы мелко подрагивает, небо за окном на другом конце коридора свинцово-серое и готовое разрыдаться, одно из мгновений берёт паузу, слышно только сбившиеся дыхание, шаги сзади, тихий шорох сминаемой ткани, когда подошедший Россия кладёт ладонь ему на плечо.              И будто вливает в него свою лучисто-жёлтую энергетику, наполняя светом.              Артур отстранённо думает, что всё под контролем.              Это не только его бой.              — У тебя, Артур, поза такая, словно ты готовишься к прыжку… Смотри, не переломай хребет, зверёныш, — слова резкие, градовые, туманные, а голос звонкий, напевный, почти детский. Она меняется каждую минуту — голосом, внешностью, манерой держаться, поведением. — Он только поспит… Твой мальчик. Плохо, это плохо, червячок. Ты испортил его, ты портишь всё, к чему прикасаешься, помнишь? Ты кормил его гнилью и смотрел, как она прорастает в его сердце с каждым годом всё больше, не так ли? Тогда мне стало легче дышать в заточении, представляешь? Ведь каждый раз, когда ты нарушал равновесие этого мира, дверь моей клетки приоткрывалась, и когда она отворилась достаточно, чтобы можно было просочиться, — я вышла. А до того приходилось лишь незримо наблюдать… Прескверно, — протянула она манерно, на секунду напомнив Артуру Францию. Она ведь воплощение Земли, а значит сборище слащавых лягушек тоже влияет на неё. — Плесневелый хлеб выкидывают, дружочек. Толку от него мало. Чего же это ты так трясёшься за своим мальчишкой? Ох, ты же понимаешь, что во всём этом только твоя вина.              Артур кидает взгляд на бледного, прислонившегося к стене и плавающего в забытье Америку и чувствует, как проваливается. Проваливается, проваливается, проваливается, в долбанную молчаливую бездну, он её уже почти не слышит, она шепчет, но этот шёпот бьёт по нему так сильно, что оглушает. Он одновременно не понимает её вообще и осознаёт каждое долбанное слово.              Во всём этом только твоя вина.              Честно говоря, ничего, чёрт возьми, нового. Ни-че-го.              — Здравствуй, — раздаётся поблизости, где-то на краю прямого эфира, голос России. Его нормальный, обаятельный и вполне дружелюбный голос. — Времена такие, что я уже и не мечтал встретить новое воплощение, тем более подобное тебе. О чём ты говоришь сейчас и чего хочешь?              Вау. Россия иногда такой дипломатичный, в то время как у Артура на языке нет ни одного цензурного слова. О, Кёркленд отлично знает, что русский всей своей грёбаной душой любит [в перерывах между приступами депресняка и ярой достоевщины] «весь этот прекрасный мир», «этих милых людей в нём» и «невероятные воплощения», но сейчас, мать его, не время налаживать связи и пытаться подружиться. Какого чёрта вообще? Серьёзно, «здравствуй»? Она же грёбаный дьявол, а он желает ей здоровья? Да в каждом её слове слышится «вы все умрёте!», а этот дибильный Россия…              Но, к удивлению Артура, тон Омнии смягчается и преображается — она смотрит на Ивана с какой-то даже теплотой и радостью, так что Артур начинает ощущать себя особенно гадко, покинуто.              А спонсор последних дней — вопрос: «Что происходит?». Что происходит? — узнайте, пока ваши мозги окончательно не вскипели в черепной коробке.              Артур думает забить в гугл, при каком градусе извилины начинают растекаться и пениться, потому что атмосфера продолжает накаляться.              

***

      Бельгия уже стоит рядом с Тимом, когда неизвестно кто выходит из палаты Канады. Нидерланды готов поклясться, что после него туда никто не заходил, он напрягается физически ощутимо, и желание рвануть проверить Мэтта становится единственным ориентиром, но тут его буквально пригвождает к месту чем-то тяжёлым, удушливым и неосязаемым. Что-то вроде колдовских штучек низкорослого выродка, только много сильнее. В глотку будто заливают свинец аккурат после того, как в теле атрофировалось всё, что может сообщить о боли, парализовав и заставив сидеть не двигаясь, глаза будто кто-то давит пальцами, так что держать их открытыми — не самая приятная затея. Связки не слушаются, остаётся лишь наблюдать картинку с помехами, что-то небывалое в нескольких метрах от него. Тим только и может, что стиснуть зубы, ему нужно к Канаде, жизненно необходимо взглянуть в его лицо и убедиться, что всё в порядке. В лицо Мэтта, а не бликующей девки посреди коридора, чёрт побери.              Остальные рядом с ним то ли чувствуют то же самое, то ли прохлаждаются. Осознание, что от них всех ничего не зависит, отнюдь не радует. Тим проклинает чёртового англичашку мысленно, потому что это новое и бесцеремонное воплощение говорит именно с ним, а это не с проста. Он с радостью придушит экс-Англию собственными руками, если выяснится, что он вправду причастен ко всему этому дерьму. Тим только надеется, что ошибся насчёт России, и тот никак не причастен к тому, что ублюдок жив-здоров. Иван ведь не настолько туп, правда?              

***

      Окружающий мир Омния ощущает из рук вон плохо. Она еле держится на ногах, еле концентрирует энергию, чтобы — впервые за все эти гадкие века — быть осязаемой, еле подбирает слова на языке доступном этим простым, схематичным даже воплощениям. Они совсем забыли себя и свою суть, раз говорят на языке людей, думает Омния. Раз подчиняются людям. Это стоит подправить.              Только бы не свалиться сейчас… Только бы не дать им понять, насколько она сейчас слаба. Не так-то просто материализовываться в мире, который выплюнул тебя, вычеркнулраз и навсегда, и перестраивать сознание, чтобы удерживаться на одном уровне с новой действительностью — сложно тоже.              Это произошло. Надо же — это произошло. Единственной её целью всё время заточения было лишь одно — вырваться. Сделать всё, что угодно ради этого, пойти на всё, забыть себя, если потребуется. Но в итоге она не сделала ничего. Кое-кто похлопотал за неё, и вот теперь — она на свободе. Свобода — свежая, тяжёлая и враждебная, но заставляющая дышать легко так, как никогда раньше. Это произошло. Действительно. Она осязаема, она разговаривает с теми, за кем веками могла только наблюдать незримо, она чувствует свою власть, она… Она не знает, рада ли. Всё произошло так стремительно. Очередная подлость Англии и Америки стала последней каплей, врата её заточения проржавели окончательно, и она стала той, кто борется за справедливость. Она и справедливость. Она. Бывает же.              Но это всё присказка. Сказочка ещё впереди. И, это можно полагать стопроцентно, цензуры для впечатлительных в ней не будет.              У городов есть воплощения. У областей, краёв, штатов и прочей лабуды есть воплощения. У стран есть воплощения. У Земли есть воплощение. Это всё, конечно, здорово, но Омнии нравится в последнюю очередь. С момента её исчезновения со всех радаров подобные ей сущности стали дробиться и мельчать. Какой в этом смысл? Может, такими темпами появятся воплощения улиц, домов, дверей в этих домах и чайников на столе? Зачем всё это? Зачем всё это, когда есть она? Омния и одна отлично справится. Или — она кидает тёплый и вымученный [но он этого ни за что не заметит] взгляд на Россию — почти одна.              Она смеётся.              Это произошло, это произошло, это произошло, это произошло, это произошло.              [Вы думает Конец Света закончился?              Что ж, детки.              Это только начало.]              Она всё это время наблюдала за миром — миром без неё. Ей не оставалось ничего другого. Она знает все воплощения и все миллиарды когда-либо живших людей. Она — отражение каждого из них. Но из всех сущность её тянулась так неимоверно сильно, магнитно, тепло лишь к одному. Омния небрежно отмахивается от открывшего было рот чтобы ответить Артура и с наслаждением вслушивается в голос России. Этот голос, она так рада слышать его, реально слышать, на одном уровне, и при том — сейчас он обращается к ней.              От довольства всей ситуацией с её губ готово сорваться распроклятое: «Господи…».              «Господи, он говорит со мной, он говорит именно так, как нужно».              «Господи напрасно я боялась разочароваться в нём, и остаться одной…»              «Господи, всё идёт именно так, как нужно мне, я собственными страданиями заплатила за этот исход».              «Господи…».              Но она не верит в бога. Она считает себя им. По-крайней мере здесь и сейчас, потом и всегда. Омния видит это в глазах, замерших, как кролики перед лисой, воплощений.              Она сожрёт их.              Она точно сожрёт их всех.              За всё это время успел, знаете ли, нагуляться аппетит. И это не месть. Она голодна, и они ответят за это. За то, что у неё появилась новая потребность, которую нужно удовлетворить.              [Вот только сейчас у неё есть лишь иллюзия силы, но остальным об этом знать не обязательно. Вся магия ушла на Раскол, теперь она восстанавливается, и Омния сможет взять энергию от неё. Только второй раз силы Земли к ней не потянуться, у них уже есть держитель и светоч. И эту проблему нужно решить. Она не может пойти против всех в открытую прямо сейчас, её ещё можно убить, она слаба, всё, на что она способна — поддерживать иллюзию могущества. Так выходит, пока они в это верят. Нужно, чтобы они верили и дальше. Нужно…]              За Англией она наблюдала долго и особенно пристально. Как методично он заводил себя в могилу, думая, что поступает правильно. Глупец. Он сам обрёк себя на проклятье и проклял того, кто должен был дать этому миру надежду (она не знает, кого имеет ввиду точно — Америку или Россию). Два главных столба человечества — Западная [Америка вырвал у Англии главенство, по крайней мере, внешнее] и Русская [Россия] Цивилизации. Чтобы не случилось, они должны существовать, иначе неизвестно, что станет с мироустройством. Западная Цивилизация — эта не только Америка и Англия, но ещё и вся Европа, Южная Америка, Австралия, Африка и всё прочие, чего коснулось влияние Артура и его дружков на континенте. Западная Цивилизация огромна. Поэтому отдельные государства, возможно, не такие уж доблестные и самоотверженные, как Россия, который столько потерял только обороняясь. Просто на задворках сознания европейские страны понимают, что конец их суверенитета — ещё далеко не конец их Цивилизации. Французы спокойно себе сидели в баре и ставили ставки — в какое время вражеские войска возьмут Париж. Они не бросались грудью на захватчиков, потому что решили, что всё уже проиграно, и что это не конец света. Это заложено у них в генах, вот и всё. За исключением разве что Англии — тот, являясь чуть ли не воплощением Запада (все играют по его правилам настолько давно, что уже принимают их за свои), мнит себя самодостаточным и исключительно держится особняком, ему не станет легче, от того, что есть ещё Америка, Франция, Испания, Германия и куча других, если именно его государство падёт. Плевать ему на остальных, он сражается до самого конца — лишь за себя одного. Но это всё как раз оттого, что всё распадётся, как карточный домик [уже], если его не станет. И всему уж точно придёт конец (может, Америка и смог бы занять его место, если бы убил его много десятилетий назад, пока ещё не позволил затянуть удавку на своей шее, но думать об этом сейчас — смысла нет). А Русская Цивилизация — это Россия. Ваня, она осмеливается называть его просто — Ваня. Если падёт он, то падёт и всё остальное исконно его, он один, ему не за кого хвататься, и он держится до последнего. Оттого для Омнии не понятно, почему он вместо того, чтобы прикончить Англию, попытался спасти его.               Но да ладно, это всё второстепенное. Омния задумала назвать себя борцом — ха! — за справедливость. И это оправдывает её поступок, это оправдывает Раскол. Ведь Америка и Англия чуть не угробили Россию, если бы она не вмешалась — она уверена в этом — Западная Цивилизация в лице Альфреда разрослась бы до всего мира, диктовала бы остальным свои правила, словом, управляла бы всем в одиночку. Тогда правила мироустройства перестроились бы до неузнаваемости и неизвестно, что бы было с ней. Это одна из причин, почему Америку следовало устранить, как государство. С Англией, естественно, тоже самое, а вот Канада… Для каждого ритуала нужны жертвы, и ей правда жаль, что в расход пришлось пустить именно его. Деяние своё она считает верным, а себя — вправе творить и не такое. Кроме угрозы её жизни были ещё две причины потопить чёртову Северную Америку и Великобританию, одна из них — Россия сам по себе. Омния считает себя единственной, кто по-настоящему понимает Ивана. Она знает, что такое быть битой. Она умиляется его благородным целям. Она всегда хотела покровительствовать ему, днями напролёт слушая его молитвы и думая, что помощи он просит у неё. «Богородица дева радуйся…», — разве не к ней в Бездну он обращался, разве не её помощи желал, разве не чувствует он теперь, что она — это ОНА. Разве не даст она ему всё, к чему он шёл своим страданиями? Он ошибается насчёт Артура, она это исправит. Она ведь права. Ну, разве она не права? Разве её чувство недостаточная причина лишить жизни миллионы людей? Она бы сделала это, даже если бы эта причина была бы единственной — просто потому что может.              А ещё ей не по себе от Америки. Англию она единственного считает своим личным врагом, но на Альфреда ей смотреть тошно не потому что он — его порождение. Просто он то ли слишком молод, то ли слишком туп, то ли представляет собой что-то настолько новое, что она не чувствует его. Может его вырубить, но не может на него повлиять. Она не производит на него никакого впечатления. Он просто напросто не видит в ней что-то древнее и сильнее его. Америка — сила, которую необходимо было уничтожить в любом случае. Ведь даже земли его — где магия есть только в индейских поселениях — не подчиняются ей. Омния не отражает Североамериканский континент. Вообще. Почему?              Тот ещё вопрос. Но вся эта бойда про то, что Альфред — особенный наравне с Россией — явно не пустой звук. В идеальном мире они бы сотрудничали, возможно, были бы вместе. Это — правильно. Но в идеальном мире не было бы Артура. Куда не плюнь — этот крольчонок — камень преткновения. Она ненавидит его.              Он — причина её заключения.              Он — причина её свободы.              Он — тот, кто держит силу Америки в одной руке и России — в другой.              Он — тот, кого она сожрёт первым.              Мёртвые языческие божки своей кровью уже подтвердили — бог должен быть один.              И она отлично подойдёт на его роль.              Но распинаться здесь, действительно объяснять свои цели и всё прочие — бессмысленно и невыгодно. Она чувствует себя ещё хуже, чем минуту назад, ей нужно убраться куда-то между тем местом, где она была заточена и ощутимым миром, чтобы восстановить силы. Как же ей хотелось заглянуть им в глаза, посеять в их сердца ужас, услышать голос Вани — так близко и тепло — но пришла она не за этим. Пришла она чтобы отдать долг на время и чтобы позже забрать его назад сверх меры.              Но не ответить на реплику России она не может. Омнии нужно убедить его, что она — друг. Единственный верный и вообще возможный. Либо он с ней против всех. Либо она против него. Но время она даст — и ему и себе.              — Что ж, Ваня, я очень рада тебя видеть, — искренняя улыбка. Она прилагает усилие, чтобы он видел её такой, какой ей нужно — с длинными медовыми волосами, мягкими славянскими чертами лица, в зелёном сарафане, босую, и он, смотря на неё, явно думает о матери. То, что нужно. –Я хочу быть твоим другом, и помочь тебе, мой мальчик. Я… Ты ведь чувствуешь это, не так ли? Я именно та, которую ты ждал так долго! Я помогу тебе, послушай… У всего есть свои правила, и ты знаешь это. Тот, кого ты подпустил так близко, нарушил мировые устои. Он желает тебе смерти, и ты знаешь, что твоя гибель — последнее, что нужно миру. Мир любит и защищает тебя. Артур подписал себе и Америке смертный приговор, в очередной раз покусившись на спокойствие мира, — она улыбается, бросая взгляд на застывшего с широко распахнутыми глазами Англию. — Да, ты всё верно понял, червячок, это ты, ты и твой испорченный ребёнок, подвели столько людей к гибели! Ты отрава на лице мира, — заявляет уверенно, чувствует, что Артур не удивляется. Он знает всё и без меня, он знает, что безнадёжен, он знает, что должен умереть. — Ванечка, с ним ты никогда не добьёшься спокойствия, с ним ты и шагу не ступишь по правильному пути, я твой друг, слышишь меня? Верь мне. Знаешь, почему ты так долго не мог добиться спокойствия, счастья? Потому что он тянул тебя на дно, и сам это знаешь, мне не нужно было появляться сейчас, чтобы ты понял. Тебе стоит избавиться от гнили, пока она не распространилась далее. И тогда ты добьёшься всего, чего захочешь, вот только…              Она ждала, что он будет её слушать, вслушиваться в каждый отзвук её слов, что он тут же отпрянет от Артура, что подойдёт ближе, но… Он поглаживает его плечо, из его изумительных глаз испарился даже мелкий намёк на тепло, он смотрит на неё даже не хмуро, а скучающе. Он ни во что её не ставит. Перестал воспринимать всерьёз, как только она заговорила об Артуре. Слепец! Омния перестала его чувствовать, как и Америку. Это очень, очень плохо.              — Я — это и ты тоже. И я говорю, что мир не примет тебя пока ты с ним. Смотри на свет, и только на свет. Отвернись от тьмы, — всё-таки не выдерживает она, прежде чем сменить тему. — И ещё… У тебя не получится объединить страны, даже с благими целями, мне очень жаль, но всё не так просто. Ты — всего лишь страна, — врёт она, — такая же, как и остальные. Сейчас у тебя есть преимущество оружия, но потом не будет. И Объединённое государство разразится вечными, теперь уже гражданскими, войнами. Хороший мой, пока ты или кто-нибудь другой будет стоять у руля вне зависимости от курса, другие будут чувствовать себя в опале. Это в их крови — добиваться суверенитета и выбираться из-под чужой власти. Я знаю, Ваня, что ты хочешь лучшего, но Равенства так не добьёшься. Я появилась здесь рядом с первым человеком, я видела многое, — пытаясь быть убедительной, вкрадчиво вещает Омния. — Объединить всех можетлишь воплощение объединения, а не чего-то разрозненного. Могу лишь я. Никто не пойдёт против воплощения Земли. Я давно не вмешивалась, родной мой, но теперь уже не осталось у меня сил смотреть на твои несчастия, и я хочу помочь тебе, хороший ты мой.              — И что ты предлагаешь? — хмыкает Иван. Может, он и поддаётся своим бредовым иллюзиям насчёт Англии, но забить на то, что в одиночку объединить мир невозможно, он не может себе позволить. Маленький амбициозный мальчик.              Не оступись. Иди за мной. Иди по моим следам. Не оборачивайся.              — Я предлагаю тебе союз, — вот теперь он смотрит по-другому, она смогла его удивить. — Не отвечай, дорогой мой. Я дам тебе подумать. Со мной ты добьёшься всего, без меня… Мы скоро увидимся, будь готов. И да… Ванечка, ты же понимаешь, что предлагаю я это тебе из уважения и желания помочь? Сил у меня достаточно и без тебя — чтобы спутать каждый твой план или же возвысить его на новый уровень. Тебе решать.              Она проходится взглядам по остальным и останавливается на Нидерландах.              — Ты мне всегда нравился, — говорит просто и с улыбкой. — Я здесь и ради тебя тоже. Хочу подарить тебе кое-что.                     Она чувствует, что начинает исчезать, в последний раз останавливает взор на Артуре и смеется, растворяясь в воздухе, как чеширский кот, оставляя за собой одну улыбку, когда видит, в каком он побитом состоянии.              Её уже не видно и невозможно почувствовать, но на долгую минуту она остаётся на том же месте. Нидерланды смотрит в её сторону недоверчиво, а потом подрывается вперёд… К Канаде.              Тот держится за косяк двери, щурится и очень слабо улыбается, с болтающимися устройствами, катетерами и хрен ещё пойми чем, слабый и живой.