Цена бессмертия

      Артур механическими движениями возится с жалюзи у окна, они заедают, и глухое, бессильное раздражение перетекает в пальцы, а боль горчит у горла. Он хочет вырвать грёбаный пластик, хочет уйти в безмолвие, не находиться здесь. Не находиться вообще. У него ровная, выточенная осанка, напряжённые плечи, окаменевшая ладонь с подёргивающимися пальцами за спиной. Он сейчас развалится. От смешанных эмоций гнев красным разливается по бледной коже, с лица не сходит бессмысленная ухмылка.       — Хей…       И вдруг жалюзи поддаются, свет проникает в палату, лепестками календулы смягчая мёртвенную белизну стен и кровати. Артур оборачивается, так что солнечные лучи греют затылок и ложатся на плечи. Альфред щурится, его волосы торчат во все стороны, так что красующаяся вечно востро-золотистая прядка не особо выделяется. Артур делает шаг вперёд и с удивлением перестаёт ощущать напряжённость, сковавшую и тело, и разум, он хочет пригладить непослушные патлы Альфреда и сказать, что всё будет хорошо.       Но он и без того слишком много ему лгал, на этот раз — хватит.       — Что случилось? Где эта, как там её… Пить хочу.       Альфред нашаривает на тумбочке свои очки, мгновенно цепляя их на переносицу и переставая быть похожим на сонного крота. Он дотягивается до бутылки минералки, которую Артур автоматом захватил из самолета, и делает несколько топорно-громких глотков.       Артур безразлично наблюдает, как под загорелой прослойкой кожи дёргается кадык и садится рядом — всё ещё прямой, как палка. Тупая боль только сейчас становится различимой, от скулы распластавшись по всему лицу, от плеча — по руке. Он смотрит на Альфредовские побои, которые словно бы заживают на глазах, сливаясь с кожей. За него не нужно беспокоиться, в очередной раз напоминает себе Артур. Он отлично справляется. Гораздо лучше меня.       — Кто тебе уже врезал? — Альфред присматривается к его подбитому глазу. Наверняка по лицу уже растёкся фиолетовый синяк. — Держу пари, тому хрену досталось втрое сильнее, хах.       Артур слышит, как безнадёжность скользкими щупальцами вклинивается в показную жизнерадостность, но ничего не говорит. Спустя мгновение Альфред сдаётся и так. Его заострённые больше обычного черты лица смягчаются, выводя на сцену того мелкого паразита, которого Артур встретил впервые когда-то много лет назад. Альфред отставляет минералку в сторону [точно так же он отставлял бутылку с колой несколько дней назад] и приподнимается, всем телом поддаваясь к Артуру. Он жмётся к нему совсем по-детски, обнимает и прячет лицо на испещрённой синяками и порезами шее, должно быть, скрывая слёзы, и всхлипывает.       — Это ужасно, — только и говорит он.       Артур неподконтрольно, безотчётно, не задумываясь гладит его по голове, плечам, спине, целует в макушку и цепляется так сильно, будто это ему на самом деле нужна помощь, будто это его нужно успокаивать, быть рядом, не отпускать.       Он не знает, что Альфред имеет в виду. Раскол? Россию? Омнию? Потерю сущности? А знает ли он хоть наполовину, насколько их положение дерьмовое? И что будет, когда узнает?       — Тише, — выдавливает он из себя, проклиная собственную неспособность хоть как-то успокаивать. — Всё позади, Альфред.       Тот не отпускает его ещё какое-то время, растворяя их обоих в вязко-ватной тишине, словно кто-то вливает морфин малыми дозами и непрерывно. Он отстраняется, дыхание перестаёт быть судорожно-прерывистым, а Артур замирает с ним на руках окончательно, каменея и застывая. Альфред мимолётно целует его в оттенённую синим скулу, поправляет очки и отодвигается. Артур чувствует, что сейчас настоящий хей-я-герой-как-делишки-Альфред окончательно воспрянет ото сна и начнёт разрабатывать челюсть, исторгая не фильтрованный поток того, что в Америке принято называть словами.       — Тебе придётся сконцентрировать всё своё внимание или что там у тебя и выслушать всё, что я тебе скажу, — заявляет он спокойно-ледяным тоном, едва сдерживаясь, чтобы не оборонить надсадное «молодой человек».       — Я только собирался, — хмыкает Альфред, распластавшись на подушке с видом «ещё бы жратвы сюда и ваще идеально». — Вещай, детка.       Они больше не запутавшиеся члены семьи, которые ищут друг у друга поддержки — вытравленное всеми способами, забытое, запретное, недостижимое, выворачивающее наизнанку при попытке прорваться ощущение. Правильное, но невозможное.       Они лишь те, кого из себя лепили веками. Кого Артур лепил из них обоих.       И не то чтобы он доволен результатом.              Он монотонно и внешне безразлично описывает Альфреду пару последних дней. Тот понятия не имеет про них с Россией и удивляется — странно-тяжело и как-то гадливо, — когда Артур объясняет своё положение. Или, что правдивее, только малую, поверхностную его часть. Он списывает поведение русского на желание показать миру, какой он весь из себя хороший, и Альфред хмуро кивает. Затем про планы России, про неизвестность, ждущую Альфреда и, наконец, про Омнию. Артур озвучивает неотступно мучавшую его мысль — Раскол произошёл из-за них. Каким-то чёртовым образом, но это не важно, и последнему тупице понятно, что нельзя просто так решить травануть целую нацию без последствий. Он говорит — ТВОЯ вина, напоминая, что не он всё это предложил, но злости не выказывает вообще. Он знает, что на самом деле Альфред — последний, кого можно в чём-либо обвинять.       В промежутке разговора Артур просит медсестру сходить на первый этаж за кофе из автомата, протягивая ей зелёную бумажку номиналом намного больше, чем нужно (она с сомнением косится на доллары, но кивает — ещё какое-то время они будут действительны). Альфред прихлёбывает растворимую бурду, сосредоточенно задаёт свои вопросы и отвечает на чужие. Артур старается не смотреть, как дрожат его пальцы на стаканчике эспрессо. Спустя какое-то время выматывающих реплик черёд касается Артуровой раскрашенной физиономии снова.       — Отчего ты его не убьёшь?! — с простецким видом спрашивает Альфред, когда Артур говорит, что набрасываться с кулаками на врага всей жизни — нормальная реакция не только для Скотта. «Я-то здесь причём, — орал он тогда, стоя в коридоре, залитый бледным светом мигающих ламп и дрожащий, словно от холода. — Какого хуя я со своими людьми и своей землёй должен расплачиваться за твоё дерьмо?!».И чёрта с два он не прав. — Он сейчас никто, пускай радуется, что вообще жив!       Действительно, думает Артур, даже не удивляясь. Чего это до меня раньше не дошло, умник.       — Разберусь, — отзывается, чувствуя, как губы полосуют лицо, складываясь в тонкую линию. И вдруг выражение его черт меняется, он усмехается, будто и не увяз в дерьме по самую глотку.       — Сильно же он тебя приложил.       Альфред смотрит на него недоумённо.       — Вспомнил, как он учил тебя стрелять, — нехотя поясняет Артур, бросая на него испытующий взгляд — каждый раз, когда кто-то из них вспоминает прошлое до грёбаной американской независимости, это ничем хорошим не заканчивается. — Но либо из него учитель хреновый, либо из тебя — ученик. Хотя вы оба друг друга стоите.       — Да с чего это?!       — Тебя просили стрелять по мишеням, а не ногам, — ухмыляется Артур.       Альфред мимолётно хрюкает на это, вспоминая. Скотт тогда процедил лишь сдавленное «паршивец» и заметно помрачнел, а Артур припомнил, как ранил его в похожих обстоятельствах стрелой. «Вот и учи потом малолетнихкретинов уму разуму!».       Я научил тебя стрелять, щенок. И ты помнишь, что из этого вышло? А теперь ты суёшь оружие в руки этой мелочи. И поворачиваешься к нему спиной. Спорим, что история повториться?       — Мне не нравилось, как он на тебя смотрел, — говорит Альфред серьёзно. — Надо было в голову стрелять.       — Как смотрел?       — Так же, как ты на меня. Когда-то, — Альфред прячет лицо за стаканчиком, делая очередной глоток и поблёскивая едва запотевшими стёклами очков сквозь пар. — Канада — мой брат, — произносит он почти удивлённо, так, будто только что об этом узнал.       — Да, — глухо кивает Артур. У него нет сил комментировать очередную вспышку гнева Альфреда, он ещё помнит из-за чего [кого] они начались. — Но родственные связи не должны ограничивать тебя. Хотя порой схожая кровь — это единственное, что остаётся.       — А тебя они ограничивают? — Альфред ухмыляется.       Меня ограничиваешь ты.              Артур не отвечает.       Он всматривается в Америку. Он весьма часто в него всматривается — ловя лёгкий флёр еле заметных отличий, взвешивая это на своих весах надобности, отслеживая причинно-следственные связи и отсекая от бывшего подопечного всё самое не угодное, иногда заботясь, впрочем, чтобы он оставался собой. Сейчас Альфред, его недалёкий и заплутавший в плену иллюзий мальчуган, выглядит вполне себе уверенно. Как тот, кто предельно ясно знает, чего хочет, и как этого достигнуть. У кого запазухой куча планов «А», «В», «С» и дальше по алфавиту, переходя с латыни на греческие, гватемальские и ещё бог знает какие каракули.       И это притом, что положение Америки, может быть, ещё хуже, чем Англии.       Америка… Англия…       Он никогда полностью не приноровиться к человеческим именам.       И никогда не назовёт себя долбанным Приморским краем, уж точно.       Артур привычно любуется уже давно без всякого подтекста чужой молодостью, этой стопроцентной американистостью— голубоглазой и блондинистой. Глаза да волосы — единственное, что осталось от того мальчика, которого он встретил много-много лет назад. В свете осеннего, заоконного солнца с этими своими очками [близорукий придурок] и гадким кофе Альфред, наверное, почти такой же, каким бы был не подвергнись влиянию [длинным, тёмным и склизким, Артур и сам это признаёт, щупальцам]Британии, сохраняя себя полностью, не нуждаясь в медвежьих услугах Английской короны.Но вот на лицо Америки падает тень, и Артур вздрагивает — наваждение проходит, комната больше не объята тёплым светом, а в глазах Альфреда уязвимый, любящий блеск. Он, конечно, не тот, кого Артур хочет видеть перед собой.       Того он давно потерял.       Но тень — не образное выражение, вот уж нет. Расплывчатый силуэт от окна тёмным пятном отпечатывается на Альфредовских простынях. И время замирает.       Опять.       Артур чувствует себя в ловушке. И поворачивает голову в сторону хозяина тени.       Поправка — хозяйки. Омния смотрит на него в упор, уродство её глаз и протухшая ухмылка невесело сверкают на круглом лице.       — Что ж, крольчонок, ты снова молчишь?!       Он понимает, что смотрит на неё с другого угла. Не так, как мгновение назад. И тут же осознаёт, что сидит на табуретке поодаль от кровати Альфреда, вместо того, чтобы быть на ней.       Голос её теперь звучит интонациями принцессы Дианы, и Артур непроизвольно сглатывает, пытаясь сбить что-то тяжёлое, перманентно зудящее в глотке.       Франция бы так же отреагировал на голос Жанны из Арка, и Артур бы назвал всё это грязным приёмом, если бы не знал истину.       — Ты — плод моего воображения, — отчеканивает он.       Наваждение не рассеивается пеплом по палате, оно испытующе ухмыляется.       Его сознание снова играет с ним дурные шутки. И все феи будто дружно решили свалить собирать манатки в чёртовАваллон вместо того, чтобы рассеять это помутнение.       — Это почти как запретный плод из райского сада или много лучше. Аппетитней, не находишь? — она подходит к замершему Альфреду, бледной рукой зарывается в его патлы, вздыхает.       Артур дёргается, порывается вперёд, но тут же останавливается, вливая в недра сознания одну единственную мысль — ЭТО ВСЁ, ЧЁРТ ПОБЕРИ, НЕРЕАЛЬНО.       — Ты его испортил, мой дорогой, ты точно его испортил.       — Я это уже слышал, — зевает Артур.       Америка похож на каменную статую. И это немалое облегчение — хоть в проекциях его страшно изломленного сознания Альфред не будет принимать заметное участие.       Омния кидает на него взгляд прищуренных глаз и как-то ломано дёргает углом губ.       — Я знаю, о чём ты думаешь, дорогуша, — начинает она. — Ты давно потерял к нему интерес, не правда ли? Он слишком пресен для тебя? Слишком изучен? Но теперь ты снова чувствуешь, что он может быть неоднозначен для тебя? Это общий интерес другому существу с похожей на твою бедой? Или это именно к нему? Ты уже не чувствуешь его просто частью себя? Снова залезешь к нему в голову? Снова всё испортишь? Снова-       — О, так ты теперь моя совесть? — невесело усмехается Артур, чувствуя, как от висков растекается головная боль.       — О, вот мы и встретились, Пиннокио, — она вырывает из хватки Альфреда стаканчик с эспрессо на дне и припадает к нему губами. Артур, разумеется, и раньше знал, что у него прожорливая, вечно алчущая и пропитая фантазия, но теперь убедился в этом окончательно. –Скажи честно, тебе просто было одиноко в своём безумии? Все государства отличаются от тебя, Артур. Ты ненормален даже для воплощения, ты выродок, и знаешь это. Поэтому ты и потянул лапы к тому, кто доверяет тебе несмотря ни на что больше всего? Поэтому ты проник в его сознание когда-то, а затем покинул его, кхм, крайне неудачно? Чтобы Альфред свихнулся? Чтобы не быть одному? Твой голос в его сознании ни на мгновение его не отпускает, ты знаешь? Он приказывает ему делать то, чего он не хочет. Он…       — Заткнись.       Головная боль разыгрывается окончательно, вены на висках вздуваются и пульсируют, он вспоминает…       Это давнее желание — проникнуть в американскую суть, собрать витраж из осколков его памяти (его углом зрения), оглядеть каждый кусок, а затем разбить, вновь растравливая и спешно зашивая старые, но открытые снова раны. Артур не помнит дат [промежуток между Первой и Второй Мировой], только это ощущение, что что-то неимоверно важное утекает от него, как вода сквозь растопыренные пальцы. Альфред менялся, перестаивался, открывал горизонты энергичнее, чем когда-либо, шёл по головам и был чертовски привлекателен. Артур в его глазах, должно быть, с каждым разом становился всё мельче, незначительней, как дальний родственник-неудачник, отчего-то мелькающий перед глазами. Разве с этим можно было смириться? Разве можно было отрезать от себя желание поломать его, изничтожить, надеть ошейник?       Можно было. О, разумеется, можно было.       Но зачем?       Он забрался в чужую голову, завладел телом и перехватил контроль. Он даже не планировал влиять на долбанную американскую политику. Хватит и просто угробить грёбаного янки, разве нет?       Только вот в недрах сознания он нарвался на отражение себя самого. Болезненную слабость из самого детства, щенячью привязанность и болючие попытки задавить всё это. К сожалению, неудачные. Альфред никогда не смотрел на него ровно — Артур сам не оставил ему ни единого шанса. Когда-то он видел в нём свой шанс на спасение, возможность выходить что-то хорошее и невинное, но тьма не рождает свет. Она его пятнит. Истинное отношение Артура к подопечному не мешало ему каждый раз смешивать Альфреда с дерьмом. Моя колония, моя боль, моя слабость, моя жертва, мой любовник. И ничего больше.       Альфред терпел, Альфред шёл вперёд, Альфред боролся со своими демонами.       Он чего-то стоил. И Артур смягчился и позже был мягок, мягок, мягок — насколько хватало сил.       Завладеть чужим сознанием это не просто какой-то там гипноз. Серьёзная магия, старая, ветхая, чёрная. Та, истоков которой Артур не знал и суть которой не понимал до конца. Он играл с огнём.       А поплатился Америка.       Выйти из чужого тела без приключений тогда не удалось, часть ментального тела осталась на месте, слившись со своим образом глазами Альфреда в его душе, и уже не отпуская его ни на минуту.       Артур, сам того не желая, защёлкнул тяжёлый ошейник на шее Америки, и это одна из причин, почему Альфред стал тем, кем является.       Повлияло ли это на действие в Японии в сорок пятом? На Холодную войну? Югославию, Иран, Афганистан?       Артур не хочет об этом думать, как не хочет и считать растерзанных Расколом людей.       Омния ухмыляется:       — Всё бы ничего, но каждый раз ты использовал магию. А это против правил. И ты за всё поплатишься. Слышишь?! ЗА ВСЁ!       — Буду гореть в Аду, которого не существует, да? — он скучающе смотрит на неё. — К России мы магию не применяли. Добавки, новые технологии, сговор — это не должно нарушить вселенское равновесие. Это в правилах игры, разве нет?       Артур выделывается перед своей же фантазией, делая вид, будто понимает хоть что-то в долбанных законах вселенной.       — О, ну так думаешь, кокнуть Российскую Федерацию предложил Америка? А, может… — она ухмыляется. — А, может, это ты говорил в нём? Это всё ты, Англия. Каждый раз — это одни ты.       — Я никогда не хотел Ивану такой смерти. С чего бы мне?..       — О, ты устал, ты устал, червячок.       Она садится в изножье кровати, загораживая застывшего в безвременье Альфреда, видимо посчитав, что уже достаточно всколыхнула им больной английский разум.       Руки её рассеянно проходятся по бортику кровати, Артур хмурится.       — Устал? Но и что это значит?       — Желание умереть, глупенький. Открыться Бездне. Сдаться. У себя самого никогда не выиграешь, да и это бессмысленно.       — Хм, тебе нужно было принять облик Уилла, он знал в этом толк.       И тут Омния моргает и растягивает губы ещё гаже обычного. Она говорит. Говорит голосом Шекспира, расшатывая древнюю, как пыльный фолиант, память.       — Но ведь так и есть. Тебе нравится об этом думать. Тебе нравится это представлять, не так ли? Убить Россию, убить себя самого, утонуть в луже крови вместе. Вязкой мешанине народов — бриттов, римлян, славян, татар, кельтов… Вы оба не чисты, и это так романтично, не правда ли?       — Не правда.       — Ты думаешь, что у тебя есть право уйти. А если и нет — тебе плевать. Но…       — Я слишком эгоистичен, чтобы оставлять Россию в живых? Ты это хочешь сказать? Убьют его раньше — я не смогу жить дальше, — глухим полушёпотом произносит он раздумчиво. — И если он будет жив и счастлив без меня, осознание этого не даст мне уйти на дно? Так что ли?       — Ты всё и сам прекрасно знаешь.       Артур хохочет. Его собственная блядская фантазия его анализирует, а он помогает ей в этом.       — Всё не так, это слишком просто. Я бы не убил его. Не убил его только поэтому. Я могу оставить его, могу оставить…       — В любой момент, да? Почти как виски? «Нет, сэр, что вы, я не алкоголик. Могу бросить, когда захочу! Но я не хочу…», так что ли?       — Я видел, как он умирал… — Артур прикрыл глаза ладонью устало, как бывает, когда собеседник до жути утомляет его. — И я не мог этого допустить.       — Конечно, ведь, если бы ты позволил себе желать его смерти, когда умираешь сам, это бы доказало, что ты не можешь без него ни Здесь, ни Там.       — О, что за слащавые выводы!       Это затянулось, думает Артур. Надо выбираться. Оголтело-ленивый бред отнюдь не способствует разрешению его проблем. Он, не меняя позы, ногтями впивается в ладонь, вбирая в себя едва скворчащую боль. Он моргает раз, отчаянно думая об Альфреде, настоящем Альфреде в той реальности, где они всё ещё что-то значат.       Моргает два.       — Прощай, совесть, — шепчет.       Моргает три.       И снова ощущает себя на кровати, рядом с Америкой, для которого времени прошло видно куда меньше, но…       — А ты конкретно так подвисаешь, приятель, — говорит он.       …оно всё же прошло.              — Ну, ладно, я тебя понял, дерьмо собачье, да? — Альфред подскакивает с кровати и начинает энергично расхаживать по комнате взад-вперёд. — Но, слушай, у меня есть план! Мы всё решим!       — Построим огромного героя для защиты Земли? — язвит Артур, без энтузиазма наблюдая за чужим воодушевлением в скованной позе на больничных простынях. — Как ты себя чувствуешь? Вроде как связались с этой твоей помощницей, и она приедет, как сможет, заберёт тебя.       — Да к чёрту Джейн! — он задницей мостится на широкой подоконник, болтает ногами, слаживает руки на груди, рассматривая бледного Англию. — Выглядишь неважно, — бурчит. — Но это пройдёт! Главное, что мы вместе и с тобой я помню себя, и вообще… Я не хочу снова быть просто человеком, боже, я ведь почти не помнил тебя, хотел уехать… Но ты бы меня потом нашёл, да? Ты ведь всё равно бы меня нашёл, конечно, и тогда я бы всё вспомнил.       Он говорит уверенно.       Артур издаёт свой раздумчивый гудящий звук, обрывающейся колкой ухмылкой.       — Не знаю, мальчишка. Я о тебе тоже не вспоминал, так что…       Альфред тут же подрывается с места, валится на кровать, подминая Артура под себя. Тот сдавленно охает, лениво сетуя на себя самого — забыл, что нельзя пинать бешеную собаку, как жаль. Взгляд голубых глаз сталкивается с в упор смотрящими зелёными. Альфред нависает над ним неуклюже, чуть оттопыривая верхнюю губу и гладя его по волосам, при этом будто боясь нарушить какую-то незримую границу, что, в общем-то, ему несвойственно.       — Ты ведь нашёл бы меня, не дал просто уйти?       Он спрашивает так, будто просто интересно, будто он такой вот ребёнок, которому всю про всех нужно знать, будто ответ, каков бы он ни был, никак не может его затронуть.       Но Артур знает, как дела обстоят на самом деле.       Он тепло улыбается и давит в себе холод, стиснувший душу в удавье кольцо.       — Иди сюда.       Вместо ответа он целует его, притягивая к себе за шею и поглаживая затылок. С горячим желанием — он правда хочет этого. Но лишь в данный момент, лишь по мановению настроения и из желания не расстраивать лишний раз. Как только Альфред отвечает — отчаянно, резко, с остервенением — он отстраняется от него и отпускает, почти отталкивает.       — Так что у тебя за план?       Он вообще-то пришёл навестить Канаду. Но сейчас мечтает только о том, чтобы поскорее выслушать американские бредни, найти Россию и свалить как можно дальше от замшелого Амстердама.       — Помнишь эти долбанные допросы правительства? Выуживание всех мыслей для их блядских выводов?!       Альфред пару мгновений держит его за руку, потом резко вскакивает и начинает мельтешить перед Артуром, чуть ли руки не заламывая в своих эмоциональных жестах.       Артур держит пальцы сцепленными на коленях, его осанка снова ровнее стены, а взгляд за скрытой усталостью цепкий и впитывающий.       — Ты раньше никогда не отзывался обо всём этом так резко, Америка, — говорит он, вспоминая свои собственные спокойные беседы с королевой и министрами за чашкой хорошего крепкого чая и в подходящем месте посреди тихих спокойных вечеров. Из него без позволения уж точно ничего нельзя было «выудить». Он вообще любил своё правительство почти всегда, и в этом-то ему точно повезло куда больше остальных. Взять хоть Россию или Францию… Ну да ладно.       — Ещё бы! Пришлось просмотреть долбанные километры плёнки в попытке всё вспомнить, и, знаешь, со стороны всё гораздо виднее!       — Охотно верю. Так что же ты там узрел?       Альфред кидает на него раздражённый взгляд:       — Ты не воспринимаешь меня всерьёз? Ты всё ещё…       — Не кипятись, — отмахивается Артур с видом кролика с часами, кричащего: «Я опаздываю».       Твоя болтовня, твоя безалаберность, твоя подозрительность… Я всем этим уже сыт по горло, Америка.       — Пожалуйста, — вдруг шепчет Альфред и хмурится, будто сам не ожидал, что это слово сорвётся с губ.       Он проходится по комнате туда-сюда ещё раз и снова усаживается на подоконник.       — Пожалуйста, Артур, пожалуйста, — повторяет он настойчиво.       От этой потерянной интонации у Артура начинает ныть в груди. Если души нет, то вот что это, мать вашу, тогда? Он задыхается от бессилия, беспомощности и ещё чёрт знает чего. Альфред… Всегда так было, ему всегда стоило лишь попросить. Со своим грёбаным «пожалуйста» — и все двери открыты, только не вырасти долбанным выблядком. Ага, куда там. Артур вспоминает себя маленьким — на что он пошёл ради власти, о чём мечтал и к чему стремился. Сейчас он бы порядком разочаровал того мальца, таскающего за собой кролика, разговаривающего с феями и стреляющего в старших братьев ядовитыми стрелами. Ему нужен либо полный контроль над ситуацией, либо покой. А не вот это всё, чёрт возьми.       — Что «пожалуйста», Альфред? — Артура передёргивает от своего раздражённого и чванливого тона.       — Не покидай меня, — сипит тут же, словно прорывает плотину. — Верь в меня, если не ты, то кто? У меня больше никого нет. Мне нужна твоя вера, и больше ничего. Не нужно недооценивать меня. Пожалуйста, Арти… Пожалуйста. Это ведь не много? Я не много прошу?       — У тебя всегда не много вначале, — хмыкает Артур. — А потом ты сжираешь мне мозг тем, что тебе мало всего, что я даю. Тебе нужна моя вера? Ни люди? Ни деньги? Ни чёртово вооружение? — он хмыкает снова, устало, глухо. — Как странно.       — Ты злопамятный сноб, — разочарованно тянет Альфред. — Я тогда был пьян, и зол, и я не хотел… И ну… Ты знаешь.       — И всю Вторую Мировую ты был пьян, пока подкидывал мне лишь жалкие корки хлеба? Тогда ты тоже делал для меня мало, тогда ты искал выгоду, а теперь? Тебе нужна вера? Только она?       — Ты ещё мне Независимость припомни! Я всего лишь попросил не смотреть на меня так предвзято, Англия, ну, в самом деле…       — Ладно, — как ни в чём не бывало соглашается Артур. Он всегда так делает. Доводит собеседника до белого колена. Доводит до него себя. А потом в мгновение ока переключается и ведёт себя как обычно. То есть со скрипом, но сносно. — Хотя ты уже предложил один раз гениальную идею, и теперь мы все в чёртовом дерьме!..       — Артур, пожалуйста. Если ты не заткнёшься, я убью тебя.       — Мм, я бы посмотрел на это, — заметив, что Альфред реально порывается встать и втащить ему, Англия подбирается и меланхолично ведёт взглядом по палате. — Я тебя слушаю, малец. И я в тебя верю. Я всегда в тебя верил, если уж на то пошло.       — Столько лет добивался твоего расположения, как дурень, а нужно было просто тебя пристукнуть, старикашка, — ёрничает Америка, уже сто раз забывший, о чём вообще разговор. — Так что… А. Эти долбанные кассеты. Я теперь поражаюсь, как не послал правительство раньше! И какого хрена мы слушаемся людей, какого хрена у кого-то там из толпы есть право всё решать?       — Тебе подробно объяснить причины? — приподнял бровь Артур, не понимающий, к чему болван вообще ведёт.       И Альфреда прорывает.       Он говорит, что, чёрт возьми, уже плевать на территории, и что они не ограничиваются Северной Америкой и Великобританией. Что властвовать должны именно они — бессмертные воплощения, не сменяющиеся, как перчатки, каждый промежуток лет, точно знающие, что нужно народу и как лучше. Не прикрываться людьми, разбить к чёртовой матери правительство вообще. Управлять всем миром только вдвоём. Всегда. Вечность.       — Тебе стоит прекратить читать комиксы, — сухо замечает Артур. — Россия собрался устроить одно правительство на всех. Он, конечно, ненормальный, но по сравнению с тобой — здоровее всех здоровых. У тебя ничего больше не осталось, Альфред. Ты бы раньше не смог провернуть это, а теперь — тем более. Идиот.       — Вот, Россия! В России как раз всё дело! — тут же подхватывает Америка, что не удивительно — у него всегда дело в России, чёрт возьми, даже сам Иван уже устал над этим ржать. –Он ведь сейчас, сучонок, с огромным ядерным потенциалом и всеми рулит, так? У других, конечно, тоже есть кое-что… Но кому сдалась ядерная война? Все любят своих детей.       — Ну, так и что ты хочешь, дурень?       — Да не перебивай! Нужно встать на его место. Раньше было рискованно, но теперь-то… Теперь-то выбора особо нет, я так думаю. Но, послушай, Арти, это отличный план!       — План? — Артур нервно мнёт пальцы.       — Да! — он слезает с подоконника и приваливается к стене, притопывая от нетерпения. — Мы убьём Ивана, перепишем документы, кто-то станет воплощением, новым воплощением Федерации этой, и уже тогда будем устанавливать свои порядки! Будет то, что хочет этот комми, но во главе будет не Единое Правительство, а мы с тобой. И это даже справедливо, ведь мы и раньше над всеми верховодили, это привычно. Только на руку Европе, а Восток пускай только что-то вякнет! Всё просто, — лихорадочно подытоживает Америка.       — Мда, — спокойно декламирует Артур. — Мы пытались убить Россию в прошлый раз и вызвали грёбаный Армагеддон и чёртову Омнию. И теперь ты предлагаешь тоже самое? Умно.       — Да забей ты на Омнию, она брешет! Какое из неё воплощение Земли? Я не почувствовал её сущности вообще, а должен был. Она самозванка!       — Зато я почувствовал, — Артур поднимается и начинает ходить по комнате — по следам Альфреда, сцепив руки за спиной и покусывая губу. — Даже если так, это не отменяет того, что она вполне серьёзно собирается заключить с Россией союз и помочь ему сплатить Землю. И я думаю, что это придаст ей сил, а это уже очень плохо.       — Ну так нужно действовать быстрее! Пока они не сделали, что хотят! Арти, подумай, даже если она такая крутая и всё такое, с ней проще справиться, когда ты во главе всего, а не вот так, как сейчас.       Альфред, захлёбываясь словами, с новым приливом сил начинает доказывать, что его план — единственно-верное решение. И покушение на Россию уж никак не может быть связано с Расколом, так что стоит послать эту Омнию к чертям собачьим, и сосредоточится на насущном.       Он так и сказал «насущном», хотя раньше Артур сомневался, что он вообще знает, что это.       — И каким образом ты собираешься ухлопать Россию? — спокойно спрашивает Англия, всё ещё считая каждое слово Америки первосортным бредом.       Альфред смотрит на него с надеждой.       И до Артура доходит.       — Любимый мой, — ухмыляется он. — Так вот какую веру ты имеешь ввиду? Без меня ты ничто. Без меня ты даже не воплощение. И это я сейчас волей судьбы оказался рядом с тем, кто может решить твои проблемы. А мне итак неплохо, ты знаешь, у меня весьма нагретое местечко, и я не пропаду. Но ты хочешь, чтобы я рискнул всем этим и перерезал глотку России, а потом дал тебе рулить миром? Это ты подразумеваешь под верой?!       К губам Артура порываются нотки безумной истерики. Его Америка всё же не безнадёжен, вот что.       — Ты знаешь, я люблю тебя, — просто говорит Альфред.       — Я уже сомневаюсь в этом, родной мой, — холодом отзывается Артур.       — Но ты вечно всё переворачиваешь! С тобой так сложно, и плохо, и хорошо, и меня вечно разрывает! Я вечно так устаю от тебя, от твоего ворчания, и хочу, чтобы ты уже оставил меня в покое, но когда ты уходишь… Не уходи! Я скучаю, прекрасно зная, что ничего не изменится и ты продолжишь вести себя… так. Но это лучше, чем совсем без тебя.       — Что ты вообще несёшь? — только и может ответить Артур на эту надсадную тираду. Но вот о чём он?       — Да, блин! Я не использую тебя, как ты не понимаешь? Я говорю честно, я всегда говорю с тобой честно, а ты мудак! Я всего лишь предлагаю тебе нормальное будущее, а не долбанный коммунизм под русским началом для всего мира! Мне от тебя ничего не нужно, только будь рядом!       — Только будь рядом, Артур. О, и не забудь замочить Россию, пока я буду пить колу, хорошо? И подай мне мои тапки, — по-американски растягивает слова Англия. — Ты это мне предлагаешь?       — Но вы ведь в одном доме, чёрт знает почему! — возразил Альфред, притягивая уже Артура за локоть и прижимая к себе. Тот забывает хоть как-нибудь среагировать. — Не мельтеши… Тебе сподручней, это ведь не человека убить. В конце концов, ты можешь просто его травить. Не его людей, а именно его, не смотри так на меня. Ведь это какой-никакой, но выход!       Артур вспоминает, что говорил Скотту о нациях. Ведь он может стать воплощением огромной страны, а не долбанного края в жопе мира.       — Может, и выход, — говорит он.       И вдруг понимает, что уже всё про себя решил.       Альфред целует его и не отпускает до последнего, а на прощание просит:       — Ты даже когда на несколько метров отходишь, я чувствую, как теряю себя. Можешь что-нибудь придумать? Какое-нибудь зелье, чтобы не потерять свою сущность окончательно, м?       Он так уверен, что из-за меня остаётся собой, но даже не спрашивает, почему, думает Артур.       Потому что я связал нас тогда, когда не сумел, как следует оторваться от тебя.       Потому что я знаю все твои тайны и ночные кошмары.       Потому что ты — моё отражение.       — Да, я что-нибудь придумаю, — отвечает он.       — Скоро?       — Скоро.       Он уходит, кляня себя так, как никогда раньше.