Цена бессмертия

      Что-то не то, думает Альфред. Совсем не то.       Он провожает спину Англии тяжёлым взглядом и хмурится. Артур с каждым шагом всё дальше, и Америка чувствует, как истончается эта их связь, что ощутима на физическом уровне и не вызывает сомнений. Он подозревает, что упускает что-то важное. Упускает прямо сейчас.       И злится.       Это всегда так. Каждый долбанный раз. Ускользать, утекать, смываться — будто намеренная фишка Англии. Вроде того, как кидать союзников в самый неподходящий момент, только это — больнее бьёт. Его всегда не хватает, его всегда мало, у него всегда какие-то свои планы, мысли, дела, своя зашторенная зона отчуждения, и чёрт его знает, что там происходит. Альфред никогда не знал.       И… Ну, вроде, он имеет на это право, но… Но блять…       Херово, если честно.       Альфред как будто постоянно умирает. Постоянно в стадии последнего вздоха. Постоянно с осознанием неизбежности. И, когда Англии долго нет, обуревает смирение — спокойное, пресное, засасывающее в себя, поющее колыбельные, щебечущее молитвы, улыбающееся, но лишь едва-едва. За поворотом покой, говорит оно, терпи. И становится легче, и Смерть подаёт руку, и… и Англия всё портит. Приходит, ухмыляется, говорит: «Дыши», и воздух поступает резко, больно, деруще, вообще не спрашивая, нужен ли. Артур встряхивает его одним своим видом, достаёт из кармана белёсую надежду, бьющуюся в ладонях, протягивает. И Альфред начинает дышать глубже и жить, жить, жить, пока есть с кем разделить мгновение. Но Артур уходит. Всегда уходит. Не забыв перед этим раздавить, разрезать, размазать по стенке и сожрать светлую тень звонкого отголоска «всё будет хорошо». И Америка снова, снова и снова задыхается. И клянёт Англию на чём свет стоит. И ждёт.       Пока принесут надежду.       И пока её отнимут.       Чтобы снова принести.       Самый главный страх [уходящий корнями в детство], что Артур не вернётся.       Тогда умирание достигнет своей логической точки.       И Альфред в это время будет один.       Окружённый городами, небом, людьми, странами, жизнью.       Один.       — Дерьмо, — вторит дурацкий голос на дурацкие мысли в дурацкой лечебнице после дурацкой встречи с кем-то, кто уже успел списать его со счетов.       Или нет.       Альфред надеется, что нет.       Он высовывается в коридор — Артур уже далеко. Он чуть не сбивает с ног вывалившегося из другой палаты Франциска, но будто не замечает этого, проходя мимо и игнорируя оклики. Его старый добрый, рассеянный из-за давно съехавшей крыши Англия. Беспокойство и странное ощущение, будто он смотрит лишь на полусобранные пазлы и не может даже догадываться, что там за картина, грызут Альфреда изнутри. Он что-то упускает. Что-то, чёрт возьми, важное.       — Франция! — зовёт Америка с беззаботной хрипотцой и размахивая руками.       Тот оборачивается медленно и ведёт плечом в жутко раздражающем жесте. Свернуть бы его тонкую шею… И подарить Артуру на ближайший праздник, но что-то подсказывает, что он не обрадуется. Альфред старается выглядеть уверенно и хоть на долю по-прежнему. Свет коридора болезненно помигивает и режет глаза. Франция подходит к нему, отчего-то раскрасневшийся и растрёпанный, со странным выражением превосходства в глазах.       «Конечно, — думает Америка. — У него ведь нюх на подыхающих… Он всю свою сраную жизнь только тем и занимался, что отпускал грехи [вместе с жизнью] тем, кого под монастырь подвёл кто-то другой [гораздо сильнее]. И сейчас он может за всё отыграться, грёбаная слащавая свинья».       Артур всегда говорил, что Франция — падальщик. Шарит по Европе и выискивает запахи гниения, чтобы поживится. Но сейчас всё имущество Америки — его жалкая тушка, так что в глазах Франции мелькает что-то другое.       Из них ушло лицемерное подобострастие, барьер снисходительности безопасности собственной ради. И осталось призрение. Глухое, злобное и сглаженное ленью из-за стопки прошедших годов. Америка знает, что одним своим существованием оскорбляет щепетильное французское чувство эстетики, но… Кому-нибудь хоть раз было на самом деле интересно, что там думает этот престарелый латентный хмырь? Вот Альфреду — точно нет.       — Хорошо выглядишь, — тянет Франция, подходя к нему вальяжной походкой и осклабившись.       — Артур тебе что-нибудь говорил сейчас? Чего это с ним…       Франциск ощутимо мрачнеет.       — Charmant*, — кривится он. — Ты что-то хотел?       Америка ухмыляется во все тридцать два и поправляет очки:       — Разговор есть. Он тебя заинтересует.       — Dieu, твоё счастье, если так, — кисло бросает Франциск, заходя в Альфредовскую палату.       — О, уж поверь.              Артур ничего вокруг себя не замечает, вместо ног — вата. Он не способен мыслить многопланово, поэтому тупо подчиняется единственному желанию — увидеть Россию.       В последний раз, хахахаха.       В него врезается Франция, он цепляет его за рукав, говорит что-то сбиваясь на лягушачий и выглядит обеспокоенным.       Когда Омния испарилась, Скотт набил Артуру морду и, естественно, получил в ответ. Россия потащил матерящегося шотландца к выходу, медсёстры поволокли коматозного Америку в палату, Нидерланды сгрёб внезапно очнувшегося Канаду в осторожные, промазанные дрожью, объятия. Франция, причитая, проводил Артура до раковины, не забыв предложить «снять напряжение, повисшие в этом больничном бедламе, mon cher» в ближайшей кабинке. Артур не преминул послать его к чертям собачьим, умываясь. Потом Англия даже не заглянул в палату к Канаде [там и так народу — тьма, а Альфред совсем один], зато Франция с видом искреннего счастья начал строить из себя вновь обретшего единственного сына папашу, и видать только сейчас отлепился от ещё плохо соображающего Мэтта, тут же натыкаясь на ушедшего глубоко в себя Артура.       Англия лишь брезгливо — машинально — отряхивается и, не смотря на него, бормочет что-то про похороны и ровно-выверенной походкой спускается на первый этаж.       Он находит русского в мягком кожаном кресле рядом с регистратурой, задумчиво пялящегося в одну точку. Артур судорожно-молниеносно списывает это на себя, на тираду выданную Омнией, на чересчур громкого Америку, на… Но всё сиреневой дымкой испаряется, когда Россия поднимает на него глаза. Вмиг ожившие и улыбающееся. Улыбающееся ему.       Артура отпускает, становится легче и — нет.       Червь вины и неудовольствия впивается во внутренности и начинает грызть.       — Пойдём, что ли, прогуляемся, — предлагает Россия. — Там сейчас и без нас хлопот хватает.       — Как хочешь.       И через десять минут они уже сидят в кафе. Простецком, но с навороченными ценами из-за элитного квартала. И с кофе куда лучше того, что из автомата. Этого вполне хватает.       За окном начинается дождь, Артур сидит на его фоне и смотрится до нельзя естественно. Россия не спускает с него глаз.       Он выглядит довольным, уверенным, но слегка встревоженным. У Артура навязчивое ощущение чёртового дежавю.       — Молчишь? — Он вертит в руках чашку, пошкрёбывая ногтём по ободку, будто отковыривает налипший кусок грязи.       — Любуюсь. — Россия — чёртов Россия — шумно отхлёбывает кофе, сворачивая на тарелке ещё один блинчик с джемом.       — Мм, — Артур уже хочет оставить его в покое и не нарушать воцарившегося ненадолго спокойствия, но… — Блять, ты что, глухой?       — Отчего же? — улыбается русский. — Вроде нет. Хотя как знать? Ты же не можешь понять, что что-то прослушал, если ты этого не слышал? Думаешь бывает такая скрывающаяся глухота? Ну такая, прошаренная. Чтобы её не вычислили? Такая глухота-шпион, а? Хм…       Он философски причмокивает, делая очередной глоток и блестя своими невинными глазищами.       — Не морочь мне голову, идиот, — звучит тихо и кисло.       — А ты ещё не растерял свои знания в шпионаже, м? Я тебе в этом доверяю, мистер Бонд. У тебя появились подозрения? Выкладывай всё как есть! Глухота-шпион — это не шутки! А то вот так будешь мне клясться в вечной любви под звёздами, а я не услышу. Представь, как обидно-то будет! Toska…       — Ты издеваешься, — обессилено отзывается Артур. — Я говорю про эту суку, ты же её слышал. Ничего не хочешь сказать? Тебя вообще не колышет?       Артура трясёт, он так хочет, чтобы Россия злился, ему так это нужно. Ему нужна оплеуха, ему нужно осуждение — хоть что-то, чёрт возьми. Но Россия лишь лениво улыбается и, должно быть, думает, как ему всё это надоело.       — А, так ты про Омнию. Милейшее создание.       — И это всё?!       — А что ещё? — Он приподнимает брови и тянется за сиропом на середине стола, но Артур перехватывает белую ладонь и сдавливает из-за всех сил до хруста в костях.       — Я тебя ненавижу, — говорит он.       — Не ново. — Русский не пытается вырваться, не делает ничего вообще, застывает в ожидании и выглядит безразлично.       Артура воротит от этого. Его тошнит, от каждого проклятого человека в этом грёбаном мире, от каждого чёртового воплощения, от всего, что так или иначе его касается.       — Когда ты стал таким? — сил у него нет, он шепчет едва-едва, будто задача раздробить пальцы русского к херам забирает всю энергию. — Она сказала, что это я. Я, слышишь? Это из-за меня погибли все эти люди. И что же ты делаешь? Водишь меня по кафешкам?! Миротворец.       Россия смотрит на него внимательнее обычного доли секунды, а затем резко вырывает руку.       — У тебя губы красные.       — М?       — Как там твоё дитятко поживает, спрашиваю?       — Тебя это волнует?       В Артуре что-то оборвалось сегодня. Рядом с Альфредом едва-едва, а с Россией — окончательно. Он был его светом. Но…       Перед ним лишь безумец, давно свихнувшийся, сумасшедший. Ревность, это всё, что он сейчас чувствует. Столько людей… Столько жизней…       И Артур один. На самом деле, он всегда был один.       Он позволит быть с собой лишь вопреки. А все они наоборот — из-за чего-то.       Его Америка, этот мелкий страдалец, ублюдок без души, такой же, как он сам. Ему плевать на жертвы, ему плевать на мир, ему плевать на Артура. Он с ним, потому что не может по-другому, потому что Артур так захотел, потому что это, чёрт возьми, выгодно.       Франция из-за неспособности быть одиночкой, из-за привычки. Он любит его, как сигары или винишко. Может даже, как секс. Здесь уж точно нет настоящего чувства.       Всё это бутафория. Они все не настоящие, искусственные, картонные, как та барьер-коробка, в которой он сидит до сих пор.       У них есть причины быть рядом. А когда есть причины — разве это реальные чувства? Как схлынет первое, рукой снимет и второе. Это просто. Это логично. Это то, что каждый раз чувствовал сам Артур.       Потому что он тоже искусственный. Капитан их прогнившей до основания шайки, и всегда им был.       Кто-то становится бесполезен — и к нему теряется интерес.       Он никогда не хотел быть этим кто-то.       Он думал, что Россия… Россия-то… Но он…       — Всё хорошо, Артур, — говорит тихо. — Ничего не изменилось, я же говорил. Чтобы не случилось, моё отношение к тебе не поменяется.       Ты псих.       — Конечно, — как-то изломлено кивает Артур, смирившись. — Ведь тебе это выгодно. Ты только порадовался, что всё так случилось. Не правда ли?       Либо тебе не всё равно на всех людей, и ты реально любишь меня сильнее, чем жалеешь их, и тогда ты безумец, а этого я не вынесу, мне это не нужно.       Либо ты рад, родной мой. Я ведь чуть не прихлопнул Америку, и развязал тебе руки. Удерживаешься изо всех сил от оваций, не так ли?       — Ты… — выдыхает Россия игриво. — Ты такой хороший. Ты даже не представляешь, какой ты хороший.       Артур сглатывает.       — У тебя интересные представления о хорошем.       — «И спросила кроха, — декламирует Россия весело, — что такое хорошо, что такое плохо».       Я убью тебя.       — Ты, видно, не усвоил.       И через паузу, что проспонсировал подошедший официант:       — Что собираешься делать?       — С Ней? — Россия откидывается на стуле и смотрит в окно поверх Артура. — В одном она права точно — один я не справлюсь.       Россия как-то странно на него смотрит, словно ожидает чего-то, но Артур лишь сдавленно содрогается незримо. В душе что-то тихо повизгивает, он вспоминает свою недавнюю фантазию: «Ты устал, червячок». Ничего у них не выйдет. Убить его, убить себя, дать дорогу Альфреду, который это заслужил — чем не отличный финал их чёртовой трагикомедии? Да…       — Заключишь с ней брак? Хорошо…       Артур встаёт из-за стола и собирается уходить, как это ни забавно, по-английски.       — Подожди меня.       Холод сковывает их обоих, но Россия хватает его за руку больно, так, будто он по правде может исчезнуть, и из кафе они выходят вместе, попадая под бьющие наотмашь капли дождя.              Россия ловит такси, и через пару минут они уже едут сквозь пелену дождя на заднем сидении. У Артура раскалывается голова, он мнёт пальцы и смотрит в одну точку. Россия улыбается, улыбается, улыбается, улыбается, а затем протягивает ладонь и касается горячего лба Артура. Тот вздрагивает, вырванный из замкнутого круга своих лихорадочных мыслей. Боль проходит, перетекает в чужие пальцы, льнёт к другому, не оставляя за собой и следа, бросая Артура в морфийном одиночестве.       — Теперь она твоя, — констатирует он безразлично. — Зачем?       — Это мой долг, — мягко отвечает Россия, игнорируя пульсацию в висках, — облегчать жизнь своей семье. Мне она принесёт куда меньше неприятностей, чем тебе. Не смотри на меня так, пожалуйста.       Аккуратные яркие домики, тонущие в серости погоды и жёлтой листве проносятся по бокам, водитель иногда кидает на них странные взгляды, дождь бьётся о тонированное стекло.       «Пожалуйста, — думает Артур. — Снова это грёбаное „пожалуйста“. Сколько можно…».       — Столько пафоса, — проговаривает сквозь зубы, не смотря в лиловые глаза. — Куда мы едим?       — В аэропорт, куда ж ещё.       — Действительно.       Россия с многозначительным видом кивает, облокачивается на сидение и в своей неторопливой манере прикрывает глаза. Такой чертовски спокойный, а потому раздражающий. Голова у Артура уже не болит, зато сердце ноет нещадно, и это России не унять. Наоборот, из-за долбанного придурка, из-за того, что он так близко, из-за того, что он так добр, из-за того, что его невозможно не любить… Лучше бы голова и дальше болела.       — Намериваешься вздремнуть?       — А что ещё делать? — Россия открывает один глаз и немного, едва заметно дёргает углом губ.       — Ответить на мои вопросы, к примеру.       — Это допрос с пристрастием? — он снова прикрывает веко, и будто бы собирается отвернуться. Артур останавливает его, крепко вцепившись в плечо.       — Зачем в аэропорт? Я ещё не был у Канады, да и вроде как лягушатник взболтнул что-то про завтрашнее собрание. У всех теперь есть замечательный повод развести балаган на моих костях.       — Да кому нужны твои кости, — между его словами пролегает короткий, тёплый смешок. — Разве что только мне… И ты хочешь там быть? Будешь играть в пинг-понг словесных баталий со всеми остальными?       Он понимает, думает Артур, понимает, каково мне будет сидеть там и отбиваться от нападков. Да похуй на это, но они станут размазывать каждую долбанную секунду Раскола, рассыпаться в лживых «нам та-а-ак жаль» и перемалывать каждую смерть, тогда как у них всё нормально. Тогда как они вообще не будут иметь понятия, о чём говорят.       Артур понял, что не хочет в этом участвовать. И не будет.       Чем пиздеть попусту, лучше приготовить зелье для Америки и разобраться… с остальным.       — Нет. — Он отворачивается, сверля взглядом зияющее ничего в окне.       — Вот и славно, поедешь домой, ладно? — Россия прикрывает глаза, а Артур затыкает себя, чтобы не вырвалось шипящее «мой дом на дне морском, если помнишь». — Не натворишь ничего за пару суток? Ты обещал.       Артур не отвечает.       Россия устало сглатывает растерзанную пустоту, брошенную в ответ в очередной раз.       Дальше они едут молча, погружённые каждый в свои раздумья.              Иван старается, изо всех сил старается не показывать, насколько всё это тяжело. Препирательства с Англией уже поперёк глотки стоят, мешают есть и говорить, бесцеремонно раздирая изнутри. Но в аэропорту становится легче, Англия долго-пронзительно смотрит на него, а потом улыбается, сдержанно и по-настоящему. И Ивана накрывает какое-то тянущее опустошение, будто после плача, оглушительного рёва, оргазма, смерти. Он ведь до сих пор сомневается… Сомневается, что во всём этом есть смысл. Потому что если ничего не нужно Артуру, если его действия не расходятся с мыслями, если он собирается продолжать смотреть, как Иван отыгрывает за них обоих… Может, отпустить?.. Его бы не стали удерживать, это точно. И за ним бы никуда не пошли, так что…       Артур неожиданно вздыхает:       — Я не понимаю, почему ты всё ещё ведёшь себя так, будто мы вместе.       Иван улыбается. Но не той улыбкой, что наводит на остальных страх. И не той, искренне-настоящей, когда радость распирает изнутри, а скомканной, раздражённой, с лишь едва-едва приподнятыми уголками губ, что придают лицу пластмассовое выражение. Которое Англии нравится в последнюю очередь.       — Потому что мы вместе, нет? — слишком судорожно-быстро.       — Да, — без колебаний кивает и поспешно берёт Ивана за руку, — но тебе не противно?       Теперь уже очередь России вздыхать:       — Хватит устраивать бурю стакане.       — О, — Англия хмурится. — Вот как ты это называешь. Хорошо. И ты бы простил мне что угодно?       — Мне вообще тебя не за что прощать. Ты делал то, что считал нужным тогда. Ты запутался. Не считаешь, что уже достаточно наказан?       — Ладно. — Он вдруг весь расслабляется, быстро проводит языком по верхней губе и проходится по Ивану цепким взглядом. И вся его дрожь, вся боль и слёзы в глазах мгновенно превращаютсяв зелёный яд. Тот плещется, плещется, плещется и почти заполоняет зрачок.       Явно какую-то гадость задумал, — Иван старается выкинуть эту мысль из головы.       Он смотрит на Артура и не знает, что сказать. Как объяснить? Он себе представить не может, из-за чего можно добровольно отказаться от Англии, от этого болючего, давящего чувства, от этой боли. Будто бы каждый раз, когда Артур предавал его [но он не разу этого не делал, ни одного грёбаного раза, потому что никогда не обещал быть рядом, потому что всегда открыто говорил, что они — враги, потому что Иван всегда верил невысказанной надежде, что, нет, боже, нет, всё наладится, что они будут вместе, что когда-нибудь Артуру надоест терзать его, что… каждый раз это он предавал себя, он — не Англия, Англия был честен, был честен всегда] он отдалял эту точку, рубеж, за которым стоит непрощение. Он пробивал ему сердце насквозь миллион раз, и с каждым всё только углублялось, становилось нестерпимо сильнее, непрерывней, уже без надежды вернуться к прошлому. С каждым ударом в спину стена между ними рушилась. Иван ждал, честно ждал, когда ему всё опротивеет, когда он, наконец, вычленит Англию из своей жизни, когда всё закончится.       Но жизнь — это бесконечность. И каждое её проявление бесконечно так же.       А при таком раскладе остаётся радоваться любому намёку на счастье, что каждый раз тонет в агонии — своей, его, общей. У Ивана эти краткие мгновения света в тысячу раз ценнее, чем огромные ломти всего хорошего у других. Ведь Артур научил ценить каждую свою улыбку, каждое неругательство, каждый всхлип и порыв искренности.       Нет ничего ценнее этого.       Как объяснить?..       Артур упирается в табло пустым взглядом и сдавленно шипит, когда Иван обнимает его:       — Не трогай меня.       Он не вырывается, только замирает, и весь словно съёживается, стараясь соприкасаться с Россией как можно меньше.       — Почему? — Иван, не удивлённый, бурчит ему в макушку.       — Я просто хочу посидеть один, — поясняет Артур тихо, и выдыхает с таким облегчением, когда от него отстают, что Ивана накрывает новый приступ отчаяния.       Он говорит себе, что сам во всём виноват, но от этого не легче.       Смирение… Смиряй своё сердце и свою душу, отрок. Мирись с трудностями. Отдай последнюю рубашку. Не желай слишком многого. Помни, что ты лишь раб господень…       Иван всё это знает. Ему вдалбливали это слишком долго, он сам позволял этому проникнуть в разум слишком глубоко. Долбанное рабское сознание, ведь… Ведь он всю жизнь только и делал, что старался не думать о себе, что считал за благо больше любить других, чем себя, что позволял растаптывать себя в грязь, что продолжал верить, не ставить никого перед выбором, быть искреннем, не забывать заветы предков… Боже, ну и помогло ему это? Стало легче? Стало легче жить хоть на йоту? Нет.       Ну, конечно, нет.       Иван пытается отвлечься, отвечая на вопросы Артура:       — Да, я собираюсь пойти на это. Раскол уже произошёл. Какая разница из-за чего? Уже не важно. А вот добиться вечного мира… Ведь, послушай, это разве не стоит того?       — Не знаю… Я бы не стал ей доверять. Она… Она кажется мне знакомой, я собираюсь вспомнить. Не знаю как, но я вспомню. Как ты себе это представляешь?! Что вы сыграете свадебку, потрахаетесь на благо мира, а затем она согласится не вмешиваться и будет доживать свои тысячелетия в одной из комнат твоего дома?       — Ну, я пока ещё не продумал каждую деталь, — врёт Иван, всматриваясь в бледное лицо напротив. — А ты не хочешь донашивать за ней свадебное платье, м?       — Да причём здесь это? — Артур замирает, и либо Иван окончательно сошёл с ума, либо тот по правде краснеет. Едва-едва, но даже и такое зрелище весьма впечатляюще-очаровательное. — Ты такой человек, будто подобные порывы ревности действительно могут быть важны сейчас…       Не важны, наверно, думает Иван. Но это его способ отвлечься, чувствовать себя лучше. И ну, ей-богу, главное, что он работает, верно?       Он представляет Артура в белом и жмурится мечтательно:       — А ведь я никогда не думал об этом… Ну, то есть… Все эти чулки и вуали на мужиках…       — Ты издеваешься? — Артур не может задушить в себе смешок, хоть и старается выглядеть раздражённым очередной неуместной околесицей от России. — Тебя Феликс цапнул?       — Ага, засосал в подворотне… — Он уворачивается от тычка в бок и деловито поправляет шарф, склоняясь к уху Артура и придерживая его за локоть, чтобы не отстранился. — Ну, платья я носить точно не собираюсь, а вот смотреть… Тебе бы пошло что-нибудь не слишком длинное, облегающее, но приличное, такое… по-джентельменски сдержанное.       — А ведь ты чуть ли не самая ключевая фигура сейчас, знаешь? — Артур приподнимает брови, смотря на Россию притворно брезгливо. — И что ты делаешь в перерывах между попытками создать Единое Правительство, как у твоего Замятина? Представляешь меня в платье?Меня.       Женщина через три сидения косо поглядывает на них.       — Да причём здесь Замятин? Это ведь утопия, а я хочу совсем другого, как ты не можешь понять…       — Да-да, — скучающе кивает Артур.       У Ивана только что глаз не дёргается. Он смотрит на Англию. И тот такой хороший… Он вечно в процессе самоанализа, и это неприятно, когда ты только и делаешь, что ошибаешься. Когда ошибаешься и не упускаешь это из виду, когда коришь и ненавидишь себя, когда ждёшь этого же от других. Самое хуёвое во всём этом, что он знает, или хотя бы догадывается, как нужно поступать, но притом продолжает рыть могилу и себе, и своим близким. И ждет, чтобы его ткнули в это, чтобы остановили, потому что сам он не в состоянии. Но Иван не хочет вышибать клин клином, хотя, должно быть, придётся.       Почему же Англия не хочет понять?       Почему же он не способен хоть на миг посмотреть глазами Ивана?..       Разве тот делает что-то плохое?..       Разве же он ошибается?       Он хочет, как лучше.       И так будет.       Если не он, то кто?..       — Почему ты не можешь хотя бы попытаться…       Только недавно весёлый голос оборачивается какими-то леденящими нотками скрипучей двери или скулежа, будто от побитой собаки. Это заметно, если вслушиваться. Англия вслушивался. И Иван тут же обрывает себя, вновь обретая контроль.       — Я…       Глаза Артура неестественно блестят, он хочет ответить, но объявление о посадке на рейс его прерывает. Они замолкают оба, гнетущая тишина накрывает их с головой. Она не исчезает даже когда Иван провожает его, и они ещё раз обсуждают ближайшее мировое собрание и всё прочие, что с натяжкой можно назвать официальным.       На прощание Артур только отшатывается и не говорит ничего, уходя.       Иван смотрит, как разгоняется самолёт через окно, вспоминая о бесконечности.       Неужели эта отчуждённость никогда не закончится?!              Артур сидит у окна и проклинает этот чёртов оконный день. Из-за стёкол за сегодня уже порядочно рябит в глазах — от самого утра, когда Россия посетил его нежданно-негаданно, заставив жаться к подоконнику, до обеда с заедающими жалюзи в палате Альфреда и его долбанными очками. А теперь — вот. Толстый слой плавленого песка в иллюминаторе и серые облака. Он смотрит на них и думает, какую же кучу дерьма собой представляет. Он не может прекратить думать о России ни на минуту. Тот считает его хорошим. Хорошим, чёрт возьми. Конечно, Иван знает далеко не всё, но и того, что перед глазами, хватило бы с лихвой. Он должен послать его, он давно, чёрт возьми, должен был сделать это, но всё идёт кубарем, его не отталкивают, а он делает это слишком слабо, и уже почти готов сдастся.       Артур понимает, что не имеет прав ничего требовать. Что не имеет прав вообще, но…       Он не знает, куда себя деть. Ему нужен островок нормальности, ему нужно что-то ещё не поехавшее окончательно, что-то, что сможет осадить его, сказать: «Стоп».       Россия… раздражает. Выводит из себя тем, что-то ли не признаёт за ним его преступлений [а это значит — не признаёт и Артура, его значительную часть, закрывает на неё глаза], то ли видит всё чётко и ясно, и его всё устраивает. Все знают, что Россию, как и Англию, привлекает тьма. Но он и светлый, самый светлый во всём этом чёртовом мире. Или был им. За этим всепрощением теперь ни черта не разглядеть.       И дело не в том, что Артуру нужно что-то определённо хорошее и чистое (хотя именно по этой причине он не может быть рядом с Америкой — грязным Америкой — слишком долго), притом, что сам он — говно ебаное, и им и останется. С Россией это не работает. Ему нужен Иван. Только он, а не его качества, не их совместное прошлое и не место, которое он занимает в его жизни. Просто…       Омния была права. Он портит всё, к чему прикасается. Не хотелось бы испортить Россию. Боже, он же не перестарался? Не сломал его?.. Пусть хоть что-то чистое, хоть и безумное, останется в этом мире. Пожалуйста [вот, посмотрите, он тоже, он тоже может просить]. Ещё ведь не поздно? Неужели России всё равно, сколько людей угробил Англия? Неужели…       Почему его это вообще так волнует?       Его любят. Любят безапелляционно и таким, какой он есть.       …уже слишком поздно?..       Но этого недостаточно.       Иван не должен быть, как все они. Как он сам.       Артур вспоминает, какими глазами Иван на него смотрел, когда он дёрнулся под его руками, когда держался с ним, как с незнакомцем. Держался так с единственным значимым человеком.       С Россией остальные обесцениваются, так всегда было. И это — раздражает тоже.       Артур щёлкает костяшками пальцев, устраивается поудобней и пытается вздремнуть ненадолго. Но не выходит. Растерянный и бледный Россия, пытающийся, как обычно, шутить, чтобы вывести из мрака их обоих, неизменно стоит перед глазами — и неважно открыты те или нет. Артур проклинает его в очередной раз особенно сильно, как бы выделяя из огромного множества других вещей, которые он терпеть не может. Полыхая особенной ненавистью, что не даёт уснуть и вызывает головную боль снова.       Он мается, прокручивая сцены прошедших дней снова и снова. По новой испытывая и боль, и стыд, и непонимание.       Вспоминает, как смотрелся Россия в аэропорту. Как хотелось его прижать к себе теснее. Как хотелось поцеловать. Как хотелось не вырываться. Но его бы вырвало, если бы он позволил себе прижиматься к Ивану после Альфреда.       Он давил в себе нестерпимые порывы, напоминая — что они лишь веяния времени, что всё испарится, как только он сядет в самолёт, потому что ему хочется кого-то лишь по настроению, а этому нельзя потакать, потому что потом придётся жалеть. Как с Альфредом. Только вот именно сейчас и, скорее всего, в будущем на счёт России он жалел только, что оттолкнул, и хотелось всё так же нестерпимо. Но уже поздно.       Как обычно.       Он ошибся.       Попутал.       Извините, сэр, обознался.       И ему это не нравится. Не нравится вообще.       И это не в первый раз.       Далеко — чёрт возьми — не в первый раз.       Он моргает, нервно сглатывает, игнорируя внутреннюю трясучку, как при людской панической атаке [бывает у нервных девиц и у него, экс-воплощения Англии, ага] и рассматривает свои руки. Как человек, желающий управлять своими снами, всматривается в ладони в попытке перехватить контроль и изменять нереальность, как душе угодно. Как актёр, продумывающий новый образ с движений пальцев, особых жестов, привычек, пульсаций. Как пропитый пьяница, у которого в глазах двоится и который тратит уйму времени на то, чтобы посчитать собственные конечности.       Он ощущает пустоту, она смеётся над ним, наседает, нашёптывает гадости и не собирается отставать.       Смартфон он достаёт совершенно внезапно для самого себя. Почти как тогда в пабе, только сейчас он трезв. Удивительное дело, кстати говоря. Он автоматом справляется с блокировкой, выбирает номер из списка недавних и жмёт на вызов. Понятия не имея — зачем.       — Уже соскучился? — голос сквозит удивлением. И, кажется, приятным.       — А как же, — Артур замечает, что улыбается, но не обрывает себя. — Когда ты точно вернёшься?       — Чтобы ты успел спрятать любовника в шкаф?       — Что?       — Ничего, всё хорошо, — торопливо отмахивается Россия. — Послезавтра вечером. Страны пусть не растягивают резину, а люди потом могут хоть до лета пререкаться. Если их дома не ждут.       — А тебя ждут?       — А то как же… Ждут ведь?       — Мне видится это возможным, — Артур фыркает. — Твоя Беларусь очень преданна. Боюсь, это единственное её положительное качество…       Они болтают до тех пор, пока чувство пустоты призраком не исчезает хоть на какое-то время. На вопрос о планах Артура тот лишь отмахивается, про себя прикидывая места, где нужно побывать, чтобы собрать ингредиенты для зелья.       Артур знает, прекрасно знает, что это трусость. Сглаживать углы на расстоянии, не давая смотреть себе в лицо и имея возможность оборвать разговор в любой миг. Но по-другому он не может. По-крайней мере, пока.       Он вполне серьёзно желает Ивану без эксцессов добраться до мотеля, отключается и, наконец, засыпает.       ---------------------------------       Charmant*.. — Прелестно.       И что ты делаешь в перерывах между попытками создать Единое Правительство, как у твоего Замятина?— О, Артур уже второй раз припоминает фантастику, надо же. Имеется в виду книга Евгения Ивановича Замятина «Мы».