Цена бессмертия

Сон во время перелёта был из тех, что забирают силы с каждым мгновением, высасывая их на завтрак, бог знает для каких тварей, в бог знает каких измерениях. Так что Артур очухивается разбитым и злым, будто его всё это время лупцевали арматурой ни за что ни про что. Он зевает, деланно прикрывая рот рукой — манеры всегда стоили дороже чести — и моргает пару раз, похлопывая себя по карманам, в которых что-то отчаянно и неутомимо вибрирует. Спустя две минуты он уже вовсю поддерживает разговор с Украиной, отчего-то даже не проецируя на неё дрянное настроение, что вообще-то та ещё редкость. Обмен любезностями, вежливый и нейтральный тона, «Как там Канада, всё хорошо?», болтовня о том, что Артур хочет на обед (как это любезно с её стороны), «Когда вернётся Ванечка? Он мне ничего не сказал…», и ещё куча всего, что не задержалось в голове дольше секунды. Россия видимо сказал ей, что Артур скоро приедет, и попросил «оказать посильную помощь» или как там это недогосударство называет банальный контроль. У Англии теперь новая семья подстать его собственной сдвинутости, какая радость. Он оказывается у русского дома к сумеркам, его хмурая, тяжёлая аура сталкивается с тревожной атмосферой дома, голова сразу начинает болеть по новой — дом России, в отличие от него самого, оказывает на неё пагубное воздействие. Артур, стиснув зубы из-за напряжения во всём теле, проходит внутрь, сталкиваясь с тягуче-давящей тишиной. Иногда оная нахрапом способна разнести барабанные перепонки к чертям собачьим похлещи ультразвука, и Артур судорожно трёт запястья, будто стирая красные полосы от мнимых наручников, проходя на кухню. Он застывает в проёме, всем своим существом почуяв разлагающийся, удушливо-спёртый запах истерии, витающий в воздухе. Странам время от времени свойственно впадать в буйство по многим политическим, экономическим, социальным или даже личным причинам, Артур каждый раз чувствует чужое безумие также явственно, как кобель замечает потёкшую рядом суку. И сейчас уютная раньше кухня сквозь тепло батарей сочится холодом девятого круга, а его источник ловко орудует ножом. Беларусь стоит к нему спиной и зловеще что-то нашептывает на своём недорусском, который Артур не может и не хочет понимать. Он прикрывает глаза, пытаясь почувствовать Украину, но та будто где-то в застенках дома, что не сулит ничего хорошего. «Как я вообще согласился находиться в одном доме с твоими сёстрами, не имея под рукой буфера в виде твоей паскудной рожи?!», — он мысленно клянёт Россию и дёргает углом губ, пытаясь расцепить свои норовящиеся переломаться пальцы. Беларусь топорными, размашистыми движениями разрезает на разделочной доске нечто цветистое, другим зрением Артур замечает разлившуюся вкруг неё ярость и непроизвольно сглатывает, решая не маячить у неё перед глазами лишний раз. Один его полушаг, чтобы тактично уйти — один её разворот и взгляд устремлённый прямо на него — холодный, ошпаривающий в упор, первозданно-дикий. Нож сверкает в её руках. Она улыбается. И насвистывает расхлябанно-остро, напоминая Артуру о вендиго из долбанных американских лесов. Он разглядывает её — такую красивую и такую никому ненужную, и к глотке подкатывает отвращение. Ты такая жалкая, я даже описать не могу, какая ты жалкая, — читается в его глазах, ленивых и сонных, в отличие от скованно-напряжённого тела. За миг до того, как её голос прорезает кухню, Артур честно пытается представить, какого это — быть ею. Крутить инцест-романтик с Россией, чувствовать такую мило-наивную горечь расставания, обречённости, безысходности, смотреть на них — него и Ивана — вместе, стоять за дверью не в силах шелохнуться, пока единственно-любимый человек отсасывает их общему врагу. Неприятно, наверное. Очень неприятно. В её облике — чистая ненависть, в его — раздражённая одним фактом её существования ленца. — Тварь, — рычит она. Знаменитая русская немногословная угрюмость так и просвечивает в каждом движении её губ. — Да неужели, — Артур, сам того не замечая, ухмыляется. И только краем глаза замечает, как наточенное лезвие рассекает пространство, метя прямо в него. Длинный нож прошивает воздух и с хрустом врезается Артуру в плечо, пришпиливая его к стене, как игла пронзает ещё живую бабочку. Ему больно, больно тягуче-ярко, но не до одури. Он не двигается и всё ещё пытается задавить в себе что-то клокочущее и ворочущееся где-то на дне души, что-то готовое вылезти, спрашивающее шёпотом: «Сейчас?». И он мысленно мотает головой из стороны в сторону, скрепя сердце, сдерживая нестерпимый зуд, желание что-нибудь сломать прямо в это мгновение. Или кого-нибудь. Разворотить собственными руками к хренам, живого места не оставить и уйти безнаказанным. Он может. И сделает, если она не прекратит. Одно её смазанное для Артура движение, второе, третье — он не знает, в какое из них она достаёт револьвер. Почти игрушечный, как раз для её тонких никчёмных пальчиков, но сомнений в том, что пуля и из этого дула изрешетит его по-стальному смертельно, нет. Он хохочет, хохочет, хохочет, не спуская глаз с оружия. Беларусь мешкает, подходя к нему, на секунду, внезапно почувствовав холод по спине, окунаясь в безумие [его безумие] куда могущественнее и яростнее, чем есть у неё. Но оцепенение проходит, Наташа полна решимости. — Негоже поднимать руку на родственника, сестрёнка! — Он всё не может научиться обходить стороной тему их новоявленного родства. — Или это такой варварский обряд? Если так, то я, пожалуй, воздержусь. Прошу прощения. Он легко хватается за рукоять, стискивая зубы, и вытаскивает лезвие, снова слыша характерный хруст — явно раздроблена кость — с хлюпаньем. Его с чёрным отливом кровь густыми порогами стекает на пол, пачкая рубашку. Артур игнорирует это, игнорирует дуло револьвера, игнорирует её взгляд и этот замечательный сугубо тёплый приём вообще, паскудно ухмыляясь. Он всё ещё решает, что с ней делать, и делать ли хоть что-нибудь вообще. Окровавленный нож летит в сторону, Артур бросает брезгливый взгляд на Беларусь и собирается свалить восвояси, проявив поистине христианскую добродетель. Но внезапно что-то идёт не так. — Не прощаю! — шипит Наташа на его истинно-джентльменский выпад. И вдруг колени Артура ослабевают, подламываются, что-то за спиной тут же издаёт протяжный вой. Его обдаёт жаром, словно сзади огромная кастрюля с кипящей водой, кто-то подвесил его над ней и поднял чугунную крышку, намертво обжигая паром. Прилив силы — древней, враждебной и своевольной окутывает его сизым коконом, стена за спиной вдруг трещит, штукатурка слезает, доски намертво обвивают поперёк груди и сдавливают лёгкие. Артур закашливается. Он в ловушке. Во многих русских домах есть Хозяева — домовые. Они, конечно, не самые могущественные мира сего, но свою цену имеют. Каков дом, каковы люди в нём, таков и домовой. И не трудно представить, что за силу таит в себе Хозяин русского дома, пристанища воплощения огромного государства, целой грёбаной цивилизации. И Беларусь взялась использовать Его против Артура? Ха. Смешно. «Действительно смешно, — думает Артур. — Она здесь не хозяйка, и для неё всё имеет цену. Не всегда соизмеримую с возможностями. Чертовка, ты хоть знаешь, во что ввязалась?! Как ты вообще со своим белорусским душком можешь влиять на русского духа?», — он всё же не прекращает категорически разделять Россию и Беларусь. Он безоружен, в тисках внутренностей дома, перед ним ехидно с ноги на ногу покачивается Беларусь, в её руках револьвер, и он метит прямо в чистый, аристократично-высокий лоб Артура, норовя заклеймить его своим кровяным автографом. На мгновение Англию прошибает холодный пот. Не оттого, что перспектива быть застреленным не прельщает, не из вероломного страха, о нет, он всего-навсего представляет, каков он. Мир без него. Интересно, не правда ли? Что, если так всё и закончится? Едва ли это можно назвать эпичным концом. Вот так — на русской кухне, от костлявой руки грёбаной Ивановой сестры — бывшей любовницы, аккурат после того, как перед ним открылись неизмеримые возможности с подачи Америки. Войдёт ли это в десятку самых ужасных смертей года? Едва ли. Самых справедливых смертей? Может быть. И мир будет отомщён. Артур представляет, как Беларусь добивается своего. Как Россия прощает её, потому что, чёрт возьми, он прощает всех подряд, а это уже долбанная моральная проституция, добродетельная филия, почти как нимфомания. А нет ничего противнее нимфоманов, которые видят в человеке лишь способ удовлетворения собственных потребностей — и ничего больше. Что же Иван удовлетворяет рядом с ним? Жажду быть праведным? В таком случаи Артуру легко найдётся замена — Иван вечно окружён смазливыми дамочками, которые также вечно желают его, Англии, смерти. Вот только хуй им, не дождутся. И к чёрту такой мир. К чёрту мир без него. [Хотя это было бы интересно — посмотреть, как долго Россия будет страдать после его кончины. И будет ли вообще. Интересно. Интересно до одури, но невозможно. Не сегодня.] Артур отхаркивает кровь, в глазах двоится, он повторяет себе из раза в раз, что не умрёт — не здесь, и не так, не из-за взбалмошной сумасшедшей девицы, вот уж дудки. Она играется с револьвером, давая понять, что может в любой момент спустить курок — желая, по всей видимости, сначала вырвать с корнем каждый нерв Артура, а уж потом и его самого выдрать из скорбного бытия. Он сглатывает, прочищает разодранное в ошмётки горло, пытается улыбаться, давя из себя слова: — Что же ты скажешь своему брату? Нет, мне просто интересно, дамочка, ты думаешь, что это что-то именит? Думаешь, моя смерть будет тебе на руку? — В ход идут старые добрые переговоры, у Артура язык уж точно подвешен — будь здоров, но одно дело соловьем разливаться перед тупыми, но адекватными временами Францией и Америкой, другое — перед абсолютно невменяемой и ограниченной девочкой из глубинки с пушкой наперевес. — Я извиняюсь, но шансы на это стремительно уходят в минус. — Ты, наверное, говоришь о своих шансах выжить, сучонок? — Она, жутко, по-русски так, улыбается, подходя к сдерживаемому Артуру вплотную, медленно и с силой водя холодным дулом по его лицу, оставляя проявляющиеся матово-рдяные следы. — Что я скажу Ване? Я скажу ему, как есть. Что я избавила его от такого чудовища, как ты! Ты что-то сделал с ним, я знаю, о, я точно знаю! И, я уверена, это пройдёт. Как только ты сдохнешь. И сразу пройдёт. Ухмылка Артура смотрится неестественно-жутко на одеревенелом, бледном в испарине лице. Ну, и что же я сделал? Полюбил?.. — А если я ничего не делал? — Внутреннее перенапряжение, слава чёрт знает кому, не влияет на отточено-ровный голос. — Что ты о себе возомнила? И что ты возомнила о своём чертовом братце? Думаешь, я бы действительно стал напрягаться, чтобы заставить его носиться со мной, как курица с яйцом? Думаешь, мне это надо? Да ни черта мне не надо! Я даже не думал об этом… — Голос тихий, глаза ровно-блестящие, взгляд прямой, со стороны даже может показаться, что он искренен. — Ты стала ему помехой, ненужной вехой прошлого, идиотка, лишь потому, что надоела ему, не угодила, вела себя не так, как ему было нужно. Я здесь не причём. Это твоя вина. От тебя за ярд несёт психическим расстройством. И его. Он никогда не держит своё чёртово слово!.. У Англии много врагов, но один из самых могущественных, всплывающий лишь иногда в силу непростого характера — его собственный проклятый язык. Так что он ещё долго, долго, долго не смог бы себя заткнуть, если бы Беларусь любезно не согласилась ему в этом посодействовать. Ох уж это славянское благодушие! Она закусывает губу и, не мигая, наотмашь бьёт его по лицу револьвером. Раз — по скуле с одной стороны, два — с другой, три — разбивает губы, четыре, пять, шесть — превращает нос в кровавое месиво, семь — не жалеет глаза. Удары хлёсткие и умелые. Она не играет, она хочет его смерти и намерена идти до конца. Каждым своим движением будто говоря: «Ты умрёшь абсолютно точно, но не думай, что это будет лёгкая смерть». Хотя в любом случаи его страдания не смогут быть тяжелее, чем у тех, чьей болью он когда-либо становился. — Ты ничтожество, — цедит. — Его здесь нет… Нет, слышишь? И никто тебя на этот раз не спасёт! Здесь только мы. Я давно хотела свести счёты с тобой, а брат простит меня и поймёт, он всё поймёт… Собственная смерть не кажется Артуру такой бессмысленно-жуткой, как её убеждённость в своих словах. — Ты такая… слабая, — его слова отдаются бульканьем в глотке, хрипом и сдавленностью, боль не мешает перекрикивать град ударов, он смутно ощущает что-то, что даёт право развязать себе язык… и не сказать ничего нового ни для себя, ни для неё. — У тебя даже не хватает сил для зависти, для ненависти. Ты даже не можешь представить, что чего-то добилась. Ты — ничто. О тебе никто не знает, и никто не хочет знать. Ты всегда была лишь придатком Ивана, ты даже не страна! Он держит тебя при себе по старой памяти, из жалости… Даже мне стоит слово сказать, и он тебя вышвырнет… — Заткнись! — Беларусь бьёт его по виску, у неё дрожат руки, и сбивается дыхание, она больше не хочет его мучить, говорить с ним, смотреть в его наглые глаза. Каждый раз при взгляде на этого английского выродка, она вспоминает предательство брата. И вот на это? Господи, Ванечка, вот на это ты меня променял? Правда?.. Она боится, боится до истощения, что ублюдок окажется прав, она заранее знает, что не посмеет сама сознаться брату в содеянном, что тот не простит её. Она увидит лишь презрение. А, может, не увидит ничего вообще. Иван просто свернёт ей шею. Он только-только стал похожим на себя — дореволюционный, набожный, лучащийся светом, а теперь снова — вылитый Союз. Он назовёт её предательницей и скажет, что не даёт вторых шансов, как делал тысячу раз с другими. Но, может, всё пойдёт так, как она хочет? Господи, один раз, я прошу тебя, всего лишь единожды помоги мне… Верни брата на путь истинный… Дай мне провести его. Мне… Её колотит, силы, перехваченные ненадолго, утекают стремительно, оставляя за собой тянущее чувство пустоты. Прорехи в душе, через которые прорывается волчий вой, которые нестерпимо болят и ноют, требуют заштопать раны, перекрыть разорванную артерию и снова дышать, раздаются-разрываются вширь на столько, что кажется души теперь нет и вовсе — лишь постоянно пульсирующий, жгучий зуд расплаты. Такова меньшая цена за использование чужой силы. Но она, Наташа, не отступится. Слёзы текут по щекам, она не замечает. Ей нужно убить его, будь что будет, она покорится воле брата, но прежде… Прежде избавит мир от этого дьявола, избавит раз и навсегда. Беларусь смотрит в глаза Артура и ужасается так сильно, что не успевает ничего осознать. В этот момент, когда она убирает револьвер от его разбитого лица и приставляет к глотке [брезгливо кривясь свежим алым пятнам на его шее, что утром оставил Россия], когда она уже готова спустить курок… В его взгляде нет ничего. Ничего из того, что ей хотелось бы видеть, ничего из того, что она испытывает сейчас. Ни страха, ни понимания, что это действительно она — смерть. С пепельными волосами, острыми чертами лица, револьвером и неуверенной улыбкой — застывшей тенью прошлой убеждённости в собственных силах. Артур, не двигаясь, бросает взгляд на её запястье, на её криво приподнятый уголок губ, на влажные красные глаза и издаёт смешок. Колкий, глухой и до нельзя естественный. Беларусь замирает. Она не трусит и желает, истово желает привести собственный приговор в исполнение, но… Слишком поздно. Артур смотрит на неё, как маньяк смотрит на самую ужасную актрису в театре — свою будущую жертву. «Ты невероятно плоха, меня от тебя клонит в сон, мне жалко каждое мгновение, даже косвенно сопряжённое с тобой. Я просто обязан избавить общество от такой ограниченной личности. И насадить эту милую головку на забор твоего братца». Он не воспринимает её всерьёз, скука разрывает его на зубристые ошмётки, она соответствует его ожиданиям, и это утомляет. Но особое впечатление на Беларусь производит его уверенность — она уже видела подобное совсем недавно — когда замышляла убийство и смотрелась в зеркало. Насыщенно-зелёные глаза Артура без проблеска страха заявляют скромно-уверенно: «Тебе не обойтись малой кровью». И она вздрагивает. Скользкий и холодный, как у рептилии, палец соскальзывает. Раздаётся выстрел. Сумасшедший ублюдок… Он мёртв. Наконец-то сдох… Хотел заказать еду Украине, чтобы мы тебя обслуживали? Интересно, как тебе по вкусу свинец. Интересно, как… И она обрывает себя. Собственный ход мыслей. И собственную надежду. Пуля прошла вертикально, так что стену окропило багровым и розовым, из глаз мерно сочится кровь. Он труп. Труп, который ухмыляется, который вперивает взгляд прямо в неё, который, как губка, впитывает её ошеломлённую реакцию. На застывшем бледном лице остро прорезаются лишь каёмки губ. Артур не двигается, не переводит от неё остановившегося взгляда, не моргает, только говорит. Говорит, говорит, говорит, и речь его действует на Беларусь, как мёртвая вода. Она дрожит, стискивая револьвер одной рукой и нанося на себя крестное знамение другой. Артуру же с каждым мгновением только лучше. Раны заживают на глазах, затягиваясь, и, в конце концов, только кровь напоминает о былом. — Ты удивлена? — осклабившись, произносит он. — Мне провести тебе экскурс, как нужно убивать? Не волнуйся, у нас теперь много времени, целая вечность. Ты могла бы прикончить меня, если бы перевес сил был на твоей стороне, но он не был. Артур невероятно доволен, хоть дыра в башке и мешает думать с прежней лёгкостью, что знает о правилах мира сего и понимает, как их использовать. Это как поединок, когда две армии с равными силами собираются друг против друга и хотят расплатиться малой кровью. Вызывают по одному человеку с каждой стороны и устраивают между ними бой. Кто останется жив, тот молодец, чёрт возьми. Здесь также — чтобы не вести утомительно-обыденную войну можно прикончить воплощение, но умрёт оно лишь если на момент смерти перевес сил будет у убийцы. Если у тебя армия больше, оружие ярче блестит на солнце и есть козыри в рукавах — пуля сможет только попортить физиономию и то ненадолго. — Ты такая тупая, — любезно делится впечатлениями Артур. — Ещё тупее своего братца. — Ты… Она не договаривает своим осипшим голоском, но лицо у неё, как у инквизитора, за которым на метле только что прилетела сожжённая им недавно ведьма. — Думаешь, ты одна можешь перехватывать потоки энергии этого дома и направлять на кого вздумается? — Дьявол… Артур ухмыляется. — Нет, всего лишь твой покорный слуга. Но я не только воплощение, это правда. Ты даже не представляешь на кого замахнулась, так что перебить хватку Дома труда не составило. Прошу прощения, что не оправдал ожидания. Хотя даже не знаю, что принесёт тебе большие неприятности — моя смерть или моя жизнь. Он с лёгкостью, контрастом рвущей протяжный скрип, отталкивает от себя доски и они опилками падают на пол. Потягиваясь, Артур не спускает с Беларуси тяжёлого взгляда, деланно зевает и делает шаг вперёд. Она стискивает зубы до желваков, трясущейся рукой направляет на него чёрное жерло и стреляет. Снова. Снова. И снова. Пока револьвер ни становится таким же пустым, как и она сама. Остро-гранёные пули впиваются в тело. Стоит ли говорить, что это бестия испортила его рубашку к чертям? Артур хохочет, сейчас он чувствует себя неуязвимым перед людскими забавами и страхами, ему щекотно. Видеть бессилие в её глазах, тратить на неё время, находиться здесь — забавно и скучно. — Есть такое неписаное правило — не бить женщин, — говорит он, оказываясь в нескольких сантиметрах от неё и выхватывая револьвер. — Но знаешь, я нахожу это излишне либеральным. Он двумя отточенными ударами бьёт её ногой в живот, заставляя согнуться пополам и сникнуть на пол, безотчётно скуля от боли. — Ты, — он проходится по искорёженному лицу мыском ботинка, — должна, — лениво вертит в руках револьвер, — знать, — смотрит на неё, как на сбитую на дороге дворняжку — безразлично и брезгливо, — своё долбанное место. Воспринимай это как ценный урок, — он ударяет в живот ещё раз, так что она кашляет кровью, загибаясь, не видя ничего за пеленой слёз. — Брат прибьёт тебя! — вырывается и каким-то образом доходит до только начавшего остывать Артура. — Скорее выпишет мне ещё одну область, или подарит столицу, — мечтательно. — Он любит разбрасываться такими вещами. — Он любит меня, и как только… Как только… Узнает, что ты сделал, он больше не посмотрит в твою сторону… — Я ещё ничего не делал. У Артура перед глазами сегодняшнее утро и слова Ивана: «Я любил её, люблю и буду любить». Он стискивает зубы и хватает Беларусь за ворот платья, она надрывно взвизгивает. Глаза России в тот момент, когда он говорил это своё безумное «Ты такой хороший. Ты даже не представляешь, какой ты хороший» взрывают воображение, чувство, заставляющее душу болезненно сгорбиться, скрючиться, загнуться за клеткой рёбер, мешает нормально мыслить. Его трясёт. — А вот сейчас сделаю. «Посмотри Ваня, посмотри, насколько же… насколько же я хорош…» Она в его руках такая лёгкая, маленькая и беспомощная. Её так легко сломать, даже напрягаться не нужно. Беларусь вырывается, что-то гневно выскуливает, но слова искажает боль, царапает Артура и только смешит его своими отчаянными поползновениями. Он уже давно не ощущал так ярко и чётко на физическом уровне своё превосходство. И его не смущает, что перед ним — всего лишь сумасшедшая девчонка. Это и есть его замысел. — Почему ты такая безумная, а? Хоть видела, как твоё поведение выглядит со стороны? Как выглядит твоя мания? — издевается Артур, тряся её, как обмочившегося котёнка. Он бросает быстрый взгляд ей за спину, его скульптурно-ровная, авангардная ухмылка становится шире. — В чём же дело, а? Что же в России такого особенного, что ты носишься за ним, как за последним хуем на планете? — Он шагает вперёд, волоча её за собой, как половую тряпку. Швыряет на кухонный стол, так что нарезанный перец разлетается в стороны, доска валится на пол, а Беларусь головой ударяется о кухонный шкафчик и сглатывает полувсхлип-полустон. — Такая красивая. — Он разрывает её платье, едва заметно морщась и отводя глаза, рукой впивается в талию, гладит матовую кожу с проглядывающимися косточками, маленькую грудь, тянет за сосок, напрочь игнорируя её трепыхания и удары по лицу. — Наверняка много кому хотелось засадить тебе, нет? Ты всё это время была ему верна? Ещё хоть помнишь, как это делается? Собственный тон вызывает блевоту, как опытный шаман — дождь. Но Артур уже не может остановиться, он ничего не видит и не понимает. Всё его сознание заполоняет лишь единственный подтёк едкости, единственное желание — причинить боль. И не Беларуси. Боже, господи, чёрт возьми, да плевать ему на неё, он не единой мыслью её не задевает, она — лишь средство. Причинить боль себе. И ему. Беларусь вырывается яростнее и получает град щедрых оплеух. Артур впивается в её тонкую шею, кусает до крови, едва удерживаясь, чтобы не оторвать кусок, мнёт её тело до синяков, и когда рот не занят — говорит. Уверенно и бессвязно. — Что ты вырываешься? Тебе не нравится? Я слишком плох для тебя? Твой брат считает иначе. Хочешь попробовать на вкус мою доброту? Мысль запихнуть член ей в рот на мгновение вызывает блуждающую улыбку — чересчур рискованно и отвратно даже для него. Она бьёт его и царапает, её пальцы не раз попадали Артуру в рот и глаза. Из-за этого он плохо видит, почти, чёрт подери, спасите господи, плачет. А в глотке непрестанно жжёт. Грёбаный въедливый жгучий перец, и приспичило же ей чистить эту хрень до его прихода. — Ты решила добавить острое послевкусие в наши отношения, м? — шипит он её в ухо и тут же кусает. — Я ведь тоже часть России, что же ты всё время забываешь? Девичья память? Я должен быть тебе приятен, разве нет? Хочешь всё и сразу, но ничего не получаешь? Начни с малого. Посмотри, на что ты годишься. Станется, и я посоветую тебя ему. Если не схалтуришь. — Кто… я… по-твоему… — выдыхает она. — Ты? — Он ухмыляется. — Пустое место, куда можно присунуть вот и всё. Когда-то в детстве кое-кто говорил ему также. Артур вздрагивает и мешкает на секунду, тут же получая сильный удар по кадыку. Он хватается одной рукой за стол, чтобы удержаться на месте, другой — за её горло. — Ещё раз так сделаешь, я разрежу тебе живот и выебу туда. Артур кривит душой, заглядывая в её синие, искажённое болью лицо: — Страдания тебе идут, как думаешь? Он берётся за пряжку ремня, когда вдруг вспоминает про револьвер и дёргает углом губ. — Ты думала прикончить меня вот этим? — он водит дулом по её лицу. — Соси. Она разрывается смехом хрипло и болезно: — Да… пошёл… ты!.. — Мне запихнуть его в тебя насухую? Беларусь вздрагивает и смотрит на него сквозь кровяно-слёзно-сопливую маску недоверчиво и ошарашено. Что-то скользкое и холодное на миг пробегает в выражении её глаз, и всё потухает. Она стискивает зубы, напрягается и закрывает глаза в ожидании. Артура передёргивает, но он не подаёт виду. Лишь склоняется к её уху и произносит деловым тоном: — Решила записаться в страсторепцы? Держу пари, из тебя выйдет никудышная мученица. Он представляет, как холодное сухое дуло, из которого совсем недавно вырывались пули, изрядно позабавившие его, входит в неё, как он просовывает револьвер насколько возможно, раздирая её изнутри. Как она терпит адскую боль, а потом считает себя жертвой дьявола. Ха-ха, это слишком просто.  — Оближи его, — повторяет он. — Иначе я выбью тебе зубы. Чёртова бестия, естественно, не отвечает. Артур хмыкает, ударяет её головой о стену и бьёт по шее. Она рефлекторно охает, он тут же засовывает дуло меж её рассечённых губ как можно глубже — осторожно и грубо. Железо само собой соприкасается со слюной. Артур игнорирует её конвульсии, вытаскивает и тут же приставляет револьвер к низу живота, ведя ниже. Она вырывается, вырывается, вырывается, обрывки матов смешиваются с глухим плачем. Он нетерпеливо и дёргано заламывает ей руки, придавливает голову к шкафчику и накрывает её рот своим, сжирая сдавленный крик. Дуло входит в неё на треть, он вводит его медленно и будто лениво, стараясь скрыть напряжение собственного тела. Он долбится в её рот, теснится ближе, чтобы телом обездвижить, а рукой — придушить за горло. Беларусь задыхается под его языком, он почти не даёт ей передышки, перекрывая дыхание, кусая, пермоментно вводя в неё дуло — плавно и глубоко. Артур кривится чуть ли не так же сильно, как она. Беларусь с каждым умелым толчком дёргается и стукается головой о шкафчик. Её разрывает, Англия почти изводит всю боль внизу на нет, ей почти нравится, она так давно не… Она просто не может позволить это себе и вырывается с новой силой. Он вдруг чётко понимает, что револьвера мало. — Я… тебя… прокляну… У неё ещё есть силы болтать, надо же. Грёбаное блядство, волны истерического смеха вырываются из его рта. Проклянёт, надо же. Как, чёрт возьми, страшно. — Разве ты это уже не сделала за последние дни? — Он смотрит на её опухшее, окровавленное лицо, марево перепачканных волос, красные следы от него на коже, облизывает губы, ловит каждое мимолётное сходство с кем-то другим, убеждает себя, что этого достаточно. — Какая нерасторопность. Тебя надо наказать. На самом деле он не помнит, когда в последний раз доминировал. Так почему же нет?.. Так почему же, чёрт возьми, нет? День не заладился, если коротко. Он бы с большим удовольствием возвёл до постулата дерьма Россию, но его рядом нет, так что сгонится и вот это. Она ведь душевнобольная, насколько это извращённо? Но он не думает об этом. Только о словах Омнии, о реакции, долбанной реакции России, об её отсутствии, только о его словах, только о том, что он не видит в нём монстра. Только о том, что всех прошлых поступков ему недостаточно. Что ж, хорошо, я покажу тебе снова. А если продолжишь стоять на своём — снова. И снова. И снова. И снова. Пока кто-нибудь из нас не подохнет, знаешь? Да, я буду делать это. Я буду делать это. Но не смогу просто уйти, просто бросить, просто заменить тебя чем-то другим. Не смогу. И это твоя чёртова вина. Господи помоги, почему же ты, блять, отпустил меня одного? Почему же ты меня оставил?.. Он даже не знает, о боге думает или о России. Он за глотку притягивает трепыхающуюся Беларусь к себе, стаскивает её на пол, садится сверху, расстёгивая ремень. Она что-то вякает на своём, Артур не слушает, смотрит на неё, но — сквозь. Она бьёт его по лицу, разливая по коже перчёное жжение, ему уже всё равно. Он входит в неё резко и будто отключается. Какие-то движения, удары, укусы, сильные, глубокие толчки. Одна его рука придавливает её ладони плотно груди, как делают с покойниками, другая настойчиво добивается стонов. Таких, какие даже близко не будут похожи на крики боли. Беларусь окатывает боль, отвращение и жар. Артур проделывает всё механически, ни разу не бросив на неё взгляда. Он где-то между своих воспоминаний о пиратстве и продажных женщинах и расслабленного облика России из каких-то далёких-далёких времён. Когда всё ещё не зашло настолько далеко, когда ещё можно было повернуть назад. Но никто из них это не сделал. Зря. Очухивается он, когда у Беларуси хватает сил только чтобы стискивать зубы, не выказывать не одного стона. Артур смотри в её белое лицо, на разодранную шею, ключицы, грудь. И успевает кончить до того, как сглатыват блевоту, скребущуюся в глотке. — Видишь? — говорит он, поднимаясь. — Тебе просто нужно было, чтобы тебя кто-нибудь трахнул. Вот и всё. Обращайся в любое время. Его лицо такое же бледное, как её. Такая же еле просматриваемая сквозь корку крови блёклость. Такое же гложущее чувство внутри. Они разделяют одну на двоих — пустоту. И сейчас, смотря на неё — неподвижную, будто с переломанными костями, едва-едва дышащую, с невидящем взглядом, он уже не может сказать точно — зачем. В глотку въелся гадкий вкус перца — теперь это её вкус. У Артура даже нет желания смеяться. Он тупо смотрит, как его сперма вытекает из неё, бросает взгляд на отброшенный револьвер, возводит глаза к потолку. Но ответа нет нигде. И вдруг его переклинивает, ему мерещится, что Беларусь ухмыляется. Её блядские тонкие аляповатые губы растягиваются, на изможденном лице так не к месту горят ямки по бокам. Он знает, что это его проблемы, его глюки, его сумасшествие, но он не может остановиться. — Ты ещё не сломалась? Он склоняется над ней и бьёт, бьёт, бьёт кулаком по лицу, что есть сил. По щекам текут слёзы, он не замечает. Слишком увлечён. В какой-то момент ему кажется, что она мертва. Но это его не останавливает. И вдруг за спиной раздаётся шорох. — Отойди. Он оборачивается. Украина. Она дрожит, смотрит на него огромными влажными глазами, растрёпанная и измученная, в её руках зажат окровавленный нож, что он бросил на пол вечность назад. Она направляет лезвие в его сторону. Это смешно. Она ведь в действительности не думает, что его остановит? Она не боится оказаться на месте своей долбанутой сестрички? Рискует, значит. Похвально. Артура это отрезвляет. Он медленно поднимается, как ни в чём не бывало встаёт, отряхиваясь. Это выглядит так степенно и гордо, вот только слёзы всё портят. — А ты лучше, чем я думал. Он смотрит на неё покровительственно всего мгновение. А затем проходит мимо — ровно-выверенной походкой, с по-царски прямой осанкой и руками за спиной сцепленными в замок. Он в дюйме от лезвия, но угрозы Беларуси нет, и Украина тут же опускает нож, кидаясь к сестре. Бросив лишь взгляд на неё, Ольга начинает глотать слёзы. Вдруг слышит колкое хмыканье и поднимает глаза. Артур стоит в проёме двери, чуть склонив голову на бок, не опуская приподнятые углы губ: — Ты всё это время сидела наверху и ждала исхода, не так ли? — Она вздрагивает. — Кажется, вы обе сегодня напортачили. Приберись здесь. И я надеюсь, что обещанный пирог в силе, я голоден.