Цена бессмертия

Ветка под ней не провисает от слова совсем. Худая ножка в розовом башмачке игриво покачивается из стороны в сторону, длинные колосья пшеницы — волосы — собраны в два хвоста, улыбка далёкая, опьянённая и опьяняющая, ладони сцеплены на блестящей коленке, глаза наблюдают за миром через тонкие стёкла очков. Она похожа на голограмму — или как это, чёрт побери, называется — из глупых фантастических фильмов Америки, солнечные лучи в паре тройке мест прошивают полупрозрачное тельце насквозь, она принадлежит этому миру ровно настолько, насколько Артур принадлежит этой дальневосточной тайге, окружившей его со всех сторон. И ей нравится этот мир точно так же, как экс-Англии — его новые владения. Он лежит на земле, укрытый прелой листвой и пожелтелыми иголками, опираясь на массивный ствол ели, вслушиваясь в пение местных духов, стараясь не заснуть. — Не применяй на мне свои чудеса сегодня, — просит, поглядывая на неё снизу вверх. — Ты не можешь спать или не спать, когда тебе вздумается, у тебя не осталось сил, любимый мой, совсем не осталось, и моя обязанность — восполнить их. Она ладонью проводит по сложенным за спиной крыльям, стараясь напустить на себя не предполагающий возражений тон. Хотя прекрасно знает: если у Артура есть, что сказать, он обязательно выскажется рано или поздно. У этого существа самый своевольный и острый язык на свете. Артур зевает, не раскрывая рта, не двигается, смотрит на неё холодно. Точно также растягивает улыбку, любезно склонив голову и замечая: — Ты сегодня прекрасна, как никогда, Маб, я говорил тебе об этом? Не тени эмоций, только этот заставляющий захлебнуться собственной кровью взгляд. Кто из нас чей подданный, ты помнишь? — Лесть тебе не поможет, маленький негодник, — смеётся она, делая вид, что не замечает угрозы. Они оба могущественны, и оба должны относиться друг к другу уважительно, ведь она, как впрочем, и многие другие, вырастила его. Даёт ли это ей какие-то особые привилегии? Определённо нет. Ему? Разумеется, да. — Всё это никому не пошло на пользу, — она бросает взгляд на свои пальцы — всё ещё сморщенные из-за солёной воды, хотя прошёл уже ни один день. — Раскол — это очень многозначительное название, ты так не думаешь? — она говорит на староанглийском, Артур отвечает на современном — они оба прекрасно понимают друг друга. — Конечно, люди имели в виду эту жуткую кровоточащую рану на лике Земли. Рану, которая раскрылась и поглотила всех и вся. Только представь, какого это — когда тебя заживо съедают собственные шрамы, — она бросает на него легкомысленно-мудрый взгляд. — Впрочем, ты и так это знаешь, Артур, не правда ли? — Не правда, Маб. Я ни черта не знаю. Ни черта кроме того, что ты давала клятву быть моей спутницей и поддерживать во всём, как твоего короля. А нарушение клятвы ведёт к… — монотонно начинает Артур, без особого толка стряхивая со штанины грязь, когда Маб, улыбаясь, прерывает его: — Клятвы… Ты серьёзно… Ну, то есть клятвы — это же просто клятвы. — Это ещё что значит? — Ты только и делаешь, что их нарушаешь, Артур. Это твоя личная религия, любовь моя, — предавать тех, кто доверяется тебе. В конце концов, не осталось вообще никого, верно? Ну, разве что кроме… — Чёрт побери, не заговаривай мне зубы. Я ещё не всё подготовил для зелья, мне нельзя засыпать, сколько бы сил я не потратил. — Хорошо-хорошо, — она вскидывает ладони по направлению к нему, будто показывает, что без оружия и собирается пойти на мировую. — Но вообще-то старые магические договоры больше не действуют, все феи отныне свободные. И все они при тебе. Она смотрит на него пристальнее обычного. Его зелёные, остановившиеся и безразличные глаза на мгновение оживают, но какой-то странный проблеск света пропадает тут же, когда он дёргает углом губ, недоверчиво хмыкая: — Интересно почему. — Если ты плохо относишься к себе — это вовсе не значит, что все остальные думают так же. Всё ясно. Как же это, чёрт бы вас всех побрал, мило. Артур позволяет себе замереть всего на мгновение — не позволяет показывать замешательство ещё дольше — хмурится и решает вообще никак это не комментировать. — Я полагаю, это значит, что ты всё ещё должна исполнять все мои приказы, дорогая? — говорит он спокойно. Она слегка меняет позу, перекидывая одну ногу на другую, теперь один из лучей проходит сквозь подъём стопы, одновременно и доказывая и опровергая её существование. Да, в глубине души Артур всё ещё сомневается, что всё это — реальность. На самом деле, нет ни единой вещи, в которой он бы не сомневался каждую секунду каждого дня. И это существенно осложняет жизнь. — Нет, — качает головой Маб. — Это означает, что я по-дружески исполню твою просьбу и займу ещё сутки без сна, если ты окажешь мне ответную услугу. Артур хмыкает. Неожиданно-то как, господи. — Разве друзья не должны поступать бескорыстно? — спрашивает, щурясь и приподнимая бровь так, будто реально не помнит — что там обычно принято у этой странной субкультуры людей, или кто они там вообще такие. Он снова зевает. И снова ничем это не выказывает, кроме напрягшейся нижней части лица. Вообще-то сон часто имеет особое значение у таких как он, и если никакой государственной причины нет — бодрствуй сколько душе угодно. Но он слишком измотал себя за последние сутки, силы вместе со сновидениями обычно приносит Маб, и от этого зависит его жизнь. Она может ‘занять’ энергию и без сна, но это против правил. Поди, уговори теперь магический народец, над которым, как оказалось, больше вообще нет власти, но который всё ещё с ним. Странное дело, честно говоря. Чертовски странное дело. Он любит фей. И он ждёт от них подвоха. Как и от всего мира. Как и от каждого отдельного человека. В итоге всё заканчивается предательством или смертью, а феи бессмертны, так что… — А ты когда-нибудь поступал с Францией бескорыстно? Артур улыбается, потому что она всегда произносит «Франция», как «дерьмо собаки, которая траванулась лягушачьей блевотой», ну или что-то типа того. Феи вообще-то не выражаются, а вот Артур — да. И ещё он отлично разбирается в оттенках и тональностях голосов. И легко переводит с магического на, кхм, свой собственный. — Не нужно переводить на меня стрелки, — он сжимает разряженный телефон в кармане, на мгновение забывая о том, что рядом есть кто-то ещё. — Ты всегда подавал отличный пример своим подданным, Артур. — О, нисколько в этом не сомневаюсь, — сглатывает тревогу и нетерпеливо смотрит на неё. — Так что ты хочешь? Она поправляет очки, улыбаясь: — Поговорить, любимый мой, всего лишь поговорить. Артур закатывает глаза и хмыкает. — Ты прекрасен, — смеётся Маб. — Ещё такой ребёнок. Попросить разговор в обмен на силу — обыденное поведение для такой, как она. Феи общаются на своих ментальных каналах, у некоторых видов общий поток сознания, так что нельзя скрыть свои мысли, другие вообще не нуждаются в общении и не думают. Беседа — такая, которая занимает людские народы и их воплощения — это нечто диковинно-бесполезное, но забавное. Примерно так же, как травля медведя в залах английских дворцов — для развлечения. И разговор для Маб — чтобы не умереть от скуки. И ей всё равно… она считает себя чуть ли не его матерью… но ей всё равно. Что Артуру важно каждое мгновение. Что он переживает прямо сейчас. Что его сердце готово разорваться на части. Что он хочет как можно быстрее уйти отсюда. Прямо сейчас. Не важно. Феи — это феи. У них нет сердца, нет разума, только магическая пыльца и улыбка одними углами губ — без эмоций. Артур усмехается. В его глазах гуляет что-то тёмное, едкое и скользкое, как пропитанный чернилами слизень. Он даже не знает, кто он. Воплощение? Хорошо. Но какого народа? Он — воплощение Англии? Но её больше нет. …больше нет. Это трудно принять. Но… Он в порядке. Он остался собой, переменил название, цвет флага и, возможно, приоритеты. Но остался собой. Так кто я, чёрт возьми?! Что Я Такое? Он смотрит на Маб и чувствует вязкое, непреодолимое родство. Сильнее и тягостнее, чем-то, что связывает его с Альфредом и Скоттом. Что-то первородное… Голова болит. Снова. Снова. И снова. Я — Англия? Я — Приморье? Я — Аваллон? Гулкое эхо хлёсткими пощёчинами бьёт по сознанию. …аллон… …лон… …он… Артур поднимает на неё взгляд: — Не надо, — отчеканивает. — Не мешай мои мысли. Она мягко улыбается: — Я лишь хочу, чтобы ты понял уже, наконец, — ты нечто большее, чем можешь себе вообразить. Он надавливает большим и указательным пальцами на уголки глаз. — К твоему сведению, это вовсе не то, что мне нужно, — выдыхает раздражённо-рвано. — У тебя, — фирменный раздумчиво-гудящий звук, — десять минут. И ты дашь слово, что не станешь разбрасываться сонной пыльцой, как твой дружок Оле Лукойе зонтами, ясно? Не сегодня. — Мало, — она хмурится. — Время уже пошло. — О, ты невозможен… Ладно… Сегодня немного холодновато, не находишь? Ну честно, он не знает — плакать или смеяться. Начинает с замечания о погоде? Как мило. Эта дань традиции сейчас звучит как долбанная насмешка. Над ним. Над его культурой, что покрыта тоннами ледяной воды. И над достоинством, которого и в помине не было. Но он традиционно-вежливо отвечает: — Да, мы же в России. — Здешние лешие такие дикие! Но мне нравится — необычно. Хорошо, что Раскол не коснулся этого места. Кстати о нём… Артур выдыхает. Он уже говорил, что не хочет и слышать об этом? И, разумеется, она знает. — Люди иногда как-то интуитивно точны, не находишь? Раскол — хорошее название. Я бы так назвала твоё состояние. Тебя разрывает на множество частей, и тебе собрать себя воедино так же сложно, как поднять со дна Великую Британию. — Обязательно говорить об этом? — Дай-ка подумать, — она хватается за подбородок в философской позе. — Да, обязательно. Скажи мне, ты считаешь своё решение правильным? Артур хмыкает: — Я не знаю. Он глубже, как в могилу, забирается в подгнившие тёмные листья смешенного леса. Она молчит. Испытывает его сомнения или что? Артур вздёргивает бровь: — А ты как думаешь? — Я думаю, ты стал мудрее. — Ты одобряешь? — А тебе нужно моё одобрение? — Вовсе нет. Мне не нужно ничьё одобрение. — Но мне интересно, что из этого выйдет. — Она поднимается и кружится по ветке в бальном танце — маленькая изящная английская фея посреди дремучего русского леса. — Расскажи мне. Останавливается и смотрит на него. — О чём? Её глаза горят багровым, словно у вампира перед тем как прокусить чужую шею. — Обо всём. О Беларуси, о том, что думаешь, о том, что чувствуешь, о том, чем занимался всё это время. Она и так знает. Но реально слышать — гораздо интереснее. Наблюдать поведение, интонацию, перемену голоса, и притом знать каждую мысль — всё равно, что рассматривать жучка под лупой. И повезёт, если этому жучку, в конце концов, не захотят оторвать лапки. С феями шутки плохи. — Что ж, нечего особенно-примечательного. Мне нужно было чем-то себя занять, и я решил расправиться с проблемой Америки как можно быстрее. У меня есть все ингредиенты, так что теперь осталось лишь сложить всё воедино и сделать зелье. Артур снова зевает, неприязненно косясь на Маб — видимо, потребность сна будет его тревожить, пока он полностью не удовлетворит свою чёртову благодетельницу. — Все эти «ингредиенты» для зелий — человеческие штучки, — не удерживается она. — Истинная магия — магия энергии, без каких-либо вспомогательных средств, мой милый. Она чуть ли не облизывается, наслаждаясь своим присутствием здесь. Этот мир — особенный. Это его мир. Её нравится, как резко-притягательно течёт Артуров голос, как косые лучи проходятся по деревьям, как жизнь кипит в округе, едва-едва задевая её естество. Феи — не живы в привычном понимании. Но иногда они, как Маб сейчас, играют в людей. Как последняя королева Франции разыгрывала из себя пастушку. И причина одна — скука. Пресыщение.  — Моё мастерство не так велико. Энергия, высокие материи — мне нет до этого дела. Я слишком приземлён. Она лишь поджимает губы. — Для того, что ты задумал нужно связать ваши с Америкой потоки энергии. И тебе, как существу приземлённому, — ухмыляется, — для этого нужно пять элементов с ваших земель. Но нет ни Америки, ни Англии. Что же ты здесь делаешь? — Это… просто. Я собирал по всему свету — от водопадов в Африке до Эвереста — схожие элементы с более сильной энергетикой. Я просто возьму и с помощью нашей с Альфредом связи преобразую всё в то, что мне нужно. Должно сработать. — Вот, почему ты такой грязный и потрёпанный? Как ты перемещался? — Порталы. — Даже с моей силой сделаешь ещё один и умрёшь. Ты это понимаешь? Она приподнимает свои изящные брови. Он не отвечает. — Альфред всегда был твоей слабостью, не так ли? Я удивлена. А как же Россия? — А что с ним? — Артур не спускает с неё взгляда, ему так невообразимо тревожно, и этому должна быть причина. — Он не знает? Про ваш уговор с Америкой? Про Беларусь? — Нет. Пока нет. — Ты хоть знаешь, как он сейчас? Почему ушёл из его дома, не предупредив? Отвечай подробно. — Я не хочу там находиться. — Твоя безответственность поражает даже моё воображение, дорогой! — Поразить твоё воображение — большая честь, — он тускло улыбается, отсчитывая минуты. Она усаживается на прежнее место, перекидывает ногу на ногу, вздыхает. Его тревога мешает ей насладиться процессом. И раздражает до жути. — Погоди, — бормочет себе под нос. — Я скоро вернусь. Артур моргает, не переводя взгляд с её ветки. Он стискивает зубы и потирает запястья — Маб уже нет. Зевота накатывает волнами, накрывая промозглой пучиной сна, которая может оторвать от реальности на долгие — решающие — несколько часов. Нет… Он разминает шею, снова и снова продирая осоловелые глаза. Нет… Он уже видит аметистовые глаза в обрамлении светлых ресниц, задумчивый взгляд, лёгкую — для своих — улыбку. Он и сам улыбается сквозь разнузданную негу переживаний. И не хочет возвращаться. — Артур… Артур! Артур! Артур! — Артур, чёрт тебя дери!!! Он резко давится воздухом при звуке этого мелодично-резкого голоса. — Какого?! — Она сидит на его колене, покачивая ножкой. — Где твои манеры, Маб! — Я бы сказала… — она щёлкает фосфоресцирующими пальчиками перед его носом. — У меня есть ещё несколько минут земного разговора в запасе… — Я тебя поздравляю. Он по привычке трёт глаза, но чувствует — спать больше не хочется. Это обнадёживает. — Я оставлю их за собой, а теперь — до встречи! — Что? Ты уходишь? Она смотрит на него… странно. Будто что-то чувствует. Будто её что-то волнует. Шутка ли. Что может растревожить фею? Нечеловеческие глаза бегают, она исчезает медленно, чтобы чувство одиночества не накатило на него ушатом холодной воды. — Я была кое у кого, видела… Не могу тебе сказать, милый. Я не хочу, чтобы что-либо влияло на твой выбор. Главное — слушай сердце… Это слово — сердце — ещё долго гулом раздаётся в ушах. Он моргает несколько раз прежде чем окончательно собраться с силами. Достаёт перепачканный смартфон, давит на кнопку сбоку, наслаждается долбанной нулевой реакцией. Сначала он не отвечал на звонки России, потому что просто не знал, что сказать. Сейчас тоже не знает, но чувствует камнем на шее висящую необходимость услышать его голос. Теперь это неважно — смарт дохлый, а добираться до Москвы чёрт знает сколько — он на другом конце этой жуткой и длинной, как глист, страны. Зато спать не хочется. И есть силы на размышления. Вовремя же Маб приспичило потрещать с ним языком, этого не отнять. Он прикрывает глаза, приваливается к дереву плотнее и пытается внетелесно перенестись в Нидерланды. Подобная практика требует усилий и затрачивает энергию, но далеко не так обширно, как открытие порталов. Перемещаться духом могут и обычные люди, в этом нет ничего сверхмистического и удивительного. Он пытается выйти из тела, забыть, где находится сейчас и сосредоточить все мысли на одном единственном пункте назначения — Амстердаме. В итоге результат превосходит ожидания. В десятки тысяч грёбаных раз превосходит. Артур чувствует своё тело. Как никогда ярко и живо — со всеми кровоточащими царапинами, затёкшими конечностями и полным раздраем в голове. И впадает в ступор. Настоящий, тупой и твёрдо-каменный. Он не помнит, когда такое было в последний раз. Да и было ли вообще? Артур не может разобраться, где он и что произошло. Одна секунда, две, три. Обляпанный кровью паркет, высокие ножки дивана, чьи-то силуэты совсем рядом, клинок. Кто-то оборачивается к нему, где-то на периферии звенит упавший металл. Понимание отображается в голове ослепительно-чётко. Словно где-то между полушариями мозга мигает грёбаная неоновая надпись с именем Франции, России и стопкой матов. Это зрелище — он ничего не может с собой поделать — приковывает всю его суть. Так естественно-правильно смотрится глубокая рана на беззащитно-открытом русском горле, так мерно вытекает кровь, так знакомо она обагряет руки Франции. Тревога безотчётно, неподконтрольно-сильно мучавшая его несколько часов к ряду теперь откровенно хохочет над ним во всё горло. Надсадный то ли смех, то ли кашель, образует черноту, зияющую дыру за рёбрами. Это чувство поглощает его без остатка. Он уже очень давно ничему не удивляется. И изгвазданный русской кровью Франциск сейчас — не исключение. А вот собственная боль, эта чёртова лихорадочная боль, трясущиеся руки и долбанный, долбанный, долбанный дикий страх — да. Ему никогда не было ТАК больно. И страшно. Н-и-к-о-г-д-а. А живёт он намного дольше, чем пишут в учебниках по истории. Он колеблется-колеблется-колеблется и не знает, как поступить. Это длится мгновение — одно, второе, третье, десятое… Недолго. Но длится-длится-длится. И он так чётко ощущает это в себе. То, о чём говорила Маб. Распутье, двоякость, раскол. Чёртов Раскол. Он цепляется, как за спасательный круг, за лицо Франциска. И его потряхивает, словно лужайку перед землетрясением. Наизнанку выворачивает от этой испуганной бледности и непрерывного страдания в голубых глазах, будто старый говнюк сейчас расплачется и спросит у него: «Зачем?». Франция такой жалкий, такой мелкий, такой недостойный даже ненависти. И вдвойне грязно и гадко, что клинок осмелился занести именно он. Артур слитым движением порывается вперёд, набрасывается на Францию, бросая взгляд на Ивана [всё скоропостижно плохо]. — Почему он не реагирует?! — Франциск как-то вскользь, автоматически увёртывается от его удара и слабо бьёт в солнечное сплетение. — Блять! Он бы не позволил просто перерезать себе глотку! Быстро! Быстро, мать твою, говори, чем ты его накачал? Артур хватает первое, что попадается под руку — бутылку вина. Он разбивает её о тупую французскую головёшку, Франция валится на диван рядом с едва сипящим и истекающим кровью Россией, переводя дух. Франциск не торопится, медленно-медленно, как ползут черепахи, растекаются по бледному лицу острые углы губ, светлые глаза сгущаются до черноты, безумие заполоняет их залежалым порохом вседозволенности. — Слишком поздно, мой милый, слишком поздно, — он говорит по-французски скованно, будто это не его чёртов язык. Артур знает — он сам едва ли понимает, что делает. Но будет держать маску уверенности в правильности всего этого до конца. Правильность. Артур ненавидит это слово. Он приставляет острую розу бутылки к чужому горлу, поглядывая на Россию. Смутно осознаёт, до конца не веря — каждая секунда может стать последней. Чёрт подери. — Я тебя прикончу! Говори. Блять. Что с ним? Он уже ковыряется во французской щитовидке, Франциск хрипит. Он пьяно водит по своей груди, тянется за ворот, нашаривает кулон и подмигивает Артуру: — Узнаешь? Нет. Только не это. — У тебя такое лицо, — Франциск с дрожью и хлюпаньем, обагрённый своей и чужой кровью, хрюкает, вздёргивая брови. Артур видит его. Артур ждёт, когда он начнёт истово хныкать и жаловаться на судьбу. — Присядь, старый друг, не волнуйся, всё кончено… Я знаю, у тебя нет противоядия. Хм… Он заслужил покой, Ваня заслужил благородную смерть, не находишь? Успокойся. Я не забуду тебя. Мы будет править вместе! Как в старые добрые… Артур уже проткнул половину его горла толстым стеклом, французские слова едва различимы, это не мешает безудержному смеху заполонить комнату. — Больной ублюдок! Судорожно-липкие мысли беспрерывно бьются о черепную коробку. Артур — бледный, с теням омерзения и страха на лице — отходит от Франциска, нервно-бегающим взглядом проходясь по комнате. Возвращается мгновенно-скоро — с разорванной белой тряпкой, куском постельного. Торопливо-аккуратным движением перекрывает рану России, пытаясь не смотреть на его подрагивающие ресницы. Белый насквозь пропитывается багровым — как в самом начале становления СССР. Кругом всё в крови. Артура трясёт, он не понимает, почему перед глазами плывёт и хмурится, когда до него доходит — это пелена слёз. Даже за ней, даже чувствуя, как вырывается из груди сердце, поедаемое чернотой, даже борясь с желанием наброситься и разорвать Франциска, он замечает — рана не так глубока, как казалось изначально. Человек бы уже испустил дух, но пусть Артура выдерут тысяча чертей, если Иван смертен. Всё дело в этом долбанном столетнем яде. Артур знает — ну, ещё бы не знать — как он действует. Парализует. Выворачивает наизнанку. Заставляет вариться в месиве всех аспектов боли и отчаяния. Снова выворачивает. И так без конца. Как долго Иван будет мучиться — зависит только от его выдержки. Сколько он способен продержаться? Это неважно, плевать, времени мало. Надо, надо что-то сделать. Прямо сейчас. Это — его лучшее зелье. Он создавал его веками. Оно действует на всех, кроме него самого. И, разумеется, у него нет чёртового противоядия. Иван весь в поту, с закатанными глазами, дрожит. Он уже ни черта не понимает, и Артур стискивает зубы. — Не смей, — шепчет он, прилаживая тряпку плотнее. Франция — в вине и крови, с разбитой головой, будто опьянённый содеянным — мягко, как несмышлёному мальцу, улыбается: — Это бесполезно, крольчонок, не разыгрывай драму. Его убьёт собственная кровь — она либо вытечет, либо отравит организм зельем. Артур смотрит на него. Смотрит и судорожно шепчет себе, что, боже, господи, чёрт возьми, сейчас нет времени на его паскудную рожу. Его смерть даже на долю не стоит смерти России. Но… Он резко оборачивается к Франциску: — Что ты только что сказал? — О, мой милый, я сказал, что кровь… Кровь! Вот оно! Кровь! Артур выдыхает, бросает взгляд на бледное скорченное в судорогах боли пятно — Ивана, и в его взгляде мелькает обещание. Терпи. Всё будет нормально. Осталось недолго. — Заткнись, — он больше не обращает внимания на Францию, который вытаскивает стекло из глотки и, разумеется, даже не думает подыхать. Грёбаная скотина. Артур ладонью проходится по взмокшим белёсым волосам, набирает в лёгкие побольше воздуха и срывает тряпку с истерзанного горла России. Алый поток пачкает руки, кровь — часть Ивана, так что теперь Артур буквально вязнет в нём. Он, обесточенный, но всё ещё барахтающийся без гарантии на удачу, стаскивает Россию на пол. Тот крупно дрожит, находясь всё в той же сидячей позе. Артур оглядывается в поисках чего-нибудь острого, нервно посматривая на Францию. Тот перехватывает этот взгляд: — Что это ты собираешься делать? — Жди свою очередь, ублюдок. Он нашаривает на полу кинжал из чёрт знает каких времён с украшенной рубинами рукоятью, что холодит ладонь. Долбанная лягушка, как впечатлительная девица, выронил его, когда Артур внезапно появился рядом. Что же, чужие слабости всегда только на руку. Англия на мгновение теряет контроль над ситуацией — Россия такой беззащитный и умирающий перед ним провоцирует новый ступор. Руки дрожат, невообразимо тяжело сделать первый шаг и занести клинок. — Боже, ты хочешь его дорезать? Я думал о том же, но ты помешал мне… Артур пытается игнорировать чужой голос. Пытается не замечать свою шаткую, растерзанную переживаниями, связь с реальностью, пытается не думать о том, что будет дальше. Пытается-пытается-пытается-пытается-пытается. Выходит просто ужасно. Он неровно делает глубокие порезы на руках России — вдоль от запястья до сгиба локтя, кожа расходится так до отвращения легко, алый вытекает стремительно. Лужа крови доползает до Артура, пачкая колени, и он представляет, как всё это продолжает, продолжает, продолжает течь. Они не люди… Кто знает, может ли это прекратиться? Захлебнуться — буквально — в русской крови после всего. Господи, это идеальная смерть. Артур мотает головой из стороны в сторону, прогоняя лишние мысли. Он углубляет порез на глотке, оглядывает перерезанные мышцы, ошарашено моргает, будто хотел увидеть совсем другое, и прикрывает глаза. Он не придумал ничего лучше, чем угробить их обоих, вот и всё. Кровь огромным потоком поднимается вверх, куполом отгораживая их от внешнего мира. Становится темно. Артур пытается игнорировать раздирающую головную боль и переключается на иное зрение. Он спешно режет себя в тех же местах на руках — его кровь обволакивает Ивана, струями впиваясь в раскуроченные запястья — и уже приставляет лезвие к глотке, когда что-то резкое бьёт его по голове. Он теряет сознание. Нет, всё также, он в норме… Хотя… Ему нужно закончить. Пальцы Франциска впиваются в кинжал и его плечо. — Ох, нет, что ты удумал? Я не дам тебе умереть! Артур так сильно стискивает зубы, что они скрежещут и норовят переломиться. Грёбаный ублюдок, не видя толком ничего за кровяной стеной, как-то почувствовал, что Артур собирается делать. Взгляд Артура переливается игристым вином, чёрный зрачок удлиняется, зелёный — песчинка за песчинкой — желтеет. На кончиках пальцев концентрируется немыслимая сила, будто где-то внутри на всю катушку работает устройство, что с яростным гудением переделывает гнев в энергию и не даёт свалиться замертво. Артур резко отбрасывает Франциска в сторону, тот со всей силы врезается в стену напротив. Артур судорожно выдыхает, когда он поднимается, даже не думая о том, чтобы оставить его, чёрт возьми, и дать ему уже перерезать свою долбанную шею. Неужели… так сложно… остановиться?! Он издаёт протяжный, нечеловеческий рёв, как эхо рыка раненого зверя. Бросает взгляд на едва дышащего Россию и вскакивает на ноги. Кровь продолжает вытекать и паучьими нитями цепляться за русские раны, насильно втискиваясь в неподвижное тело. — Ты серьезно? — подаёт голос Франциск, когда Артур приближается к нему с клинком в руках. — Ты же не… Постой… Ты вправду..? Но ты же не… Артур уже видит его окровавленную голову в своих руках. Отрезать её будет так же легко, как ломоть колбасы. Растерянное выражение Франции его забавляет, злит и снова забавляет. — Я хотел сделать это позже, но… Артур накидывается на него, размахивая клинком, желая поскорее с этим покончить. Он действует на автомате. Не думает. Не чувствует. Франция мешает. Его нужно убрать. Нужно продолжить. А нужно ли?.. Франция — сплошная открытая рана — взвизгивает и пытается отшатнуться в сторону. Горящий огнём взгляд Артура — буквально — пришпиливает его к месту. Он не может пошевелиться. Бросает взгляд на тело России поодаль. Тот умирает или уже мёртв. Он, Франциск, сделал своё дело, но едва ли ему доведётся насладиться лаврами. Артур совсем близко, ещё секунда и… В голове Франции лишь смутно мелькает единственная мысль — он прихлопнет меня, как надоедливую муху. Перепрыгнет через мою голову, как через очередной барьер на скачках — дальше к цели и к победе. Брезгливое безразличие в глазах Артура ранит нестерпимей, чем оружие в его руках. — Артур… Слабый-слабый голос где-то на периферии. Франциск не понимает ничего кроме того, что его рот закрыт. Он растерянно смотрит на Артура, тот замирает, придавленный нахлынувшими эмоциями к полу. — Артур! Захлёбывающийся шёпот становится настойчивей, Артур выдыхает. Его глаза мгновенно обращаются в полупривычные. Он разворачивается к России вполоборота, замечая направленный на себя растерянный — растерзанный — взгляд. И выдыхает… Жив… Артур порывается назад, к России, но мельтешение на краю зрения заставляет остановиться. Франциск, шипя, с несвойственным ему упорством, поднимается и прямо смотрит вперёд: — Он… должен… Умереть… Артур закатывает глаза. Они в мгновение желтеют, как сходящие синяки на коже, по крови, текущей к Ивану, скачут столпы искр. Магия, овеществляясь, набирает обороты, а Артур — уверенность. Он небрежным движением кисти пригвождает Франциска к стене и оборачивается к России, больше не оглядываясь назад. Он знает, что Франция полулежит-полусидит без дыхания, с посиневшим лицом и тенями крыльев за спиной — брызгами тёмной крови на стене. Он знает, что Франциск не сможет помешать. Он спокоен. /где-то на другом конце света воет воплощение, силу которого он вытягивает сейчас/ — Россия… Он вмиг оказывается рядом с ним и опускается на колени, притиснувшись вплотную. Холодная и скользкая от крови и пота ладонь плотно-намертво стискивает вычурную рукоять клинка. Артур придерживает приходящего в себя Россию за плечи, заносит клинок над его лицом. Иван слаб, его брови подрагивают, он шепчет что-то, но раздаётся лишь невнятный шёпот. — Ну… — мысли разбегаются, Артур не знает, что сказать. Он дрожащей рукой прикрывает России глаза. Всё-таки нервно оборачивается на Францию, вздрагивая от его мёртвенно-вывороченного вида. Россия очухивается достаточно, чтобы трепыхаться под клеткой бледно-тонких рук. — Помолись за меня, хорошо? — выдаёт Артур дрожащим голосом. — Я знаю, это-то ты умеешь. Что-то падшее проскальзывает в его тоне — что-то несоизмеримое и несвойственное ему. Едкость насмешки? Страх? Любовь? Он колко растягивает ухмылку и — резким, умелым движением, не изменяясь в лице — полосует свою хрупкую шею. — Сучий потрох! Да какого хрена вообще! Что ты смотришь, придурок?! Я тебя спрашиваю, какого хрена? Артур ходит из стороны в сторону уже минут десять, Россия не спускает с него внимательного — по-детски любопытного и восторженного — взгляда. До того — он очухался раньше — Артур успел дотащить Ивана до дивана, накрыть его пледом и убрать срач. Заметать следы — в этом он мастер. А теперь он делает то же, что и всегда — рушит всё, что так тщательно выстраивал. Он уже разнёс плазму и журнальный столик к херам, а теперь что есть силы молотит кулаками — костяшки раскурочены к ебеням — по стене. Потому что Россия слишком слаб. Потому что Артур приложил слишком много усилий, чтобы тот не сдох, и не может себе позволить вымещать злость на нём. А как хочется, мать перемать, как хочется свернуть его могучую шею, чтобы увидеть перед этим страх, сожаление, преклонение… А затем снова попытаться воскресить… И подохнуть от горя — или как вот это долбанное чувство называется — в случаи неудачи. — Ты вообще меня слышишь?! Ты понимаешь, что он реально тебя убил! Это была смерть, идиот, смерть! Ты ебанавт?! Артур ломает кисти о стену, стискивает зубы, шипит, размахивает руками, почти что синеет каждый раз, бросая взгляд на неподвижного Россию, который едва-едва держится в сознании. Он оглядывает номер в поисках чего-нибудь целого, чтобы разбить, раскромсать, раздавить это на тысячу кусков, частей, ошмётков. Долбанный, долбанный, долбанный, долбанный Россия! Артур смотрит на него с видом: «Смотри, мудила, это тот самый день, когда я потерял своё чёртово самообладание! И из-за чего?! Из-за твоей грёбаной наглой рожи! Как же ты меня бесишь!». Иван лежит на диване боком, лицом к нему, подпирая рукой щёку, вид у него счастливый и безнадёжный одновременно. Но он не может перестать улыбаться. Артур немного успокаивается, когда взгляд цепляется за истерзанную шею России — она, в отличие от уже почти незаметных ран Артура, и не думает заживать. Артур выдыхает и останавливается напротив него, пробуя — мда уж — напустить на себя строгость. — Как ты себя чувствуешь?.. Напускается она так себе. Иван молчит, не спускает с него взгляда и снова молчит. Что за блядские игры?! Артур подходит к нему — такому расслабленному и беззащитному — без колебаний опускается на пол близко-близко, так что их лица оказываются на одном уровне. Он проводит рукой по слипшимся от засохшей крови волосам, заглядывая в немного затуманенные, как от двух рюмок водки, глаза. — Я спросил, — Артур позволяет себе чересчур любовно [учитывая, что для него это синонимично боли] оттягивать патлы русского, любуясь дёрнувшейся морщинкой рядом с уголком рта, — как ты, — другой рукой он гладит его по мягкой щеке, пачкая кожу кровью, — себя чувствуешь? Россия молчит. Артур стискивает зубы и уже собирается вскочить на ноги, чтобы долбануть по стене ещё пару раз, как вдруг оказывается утянутым на диван под Россией. Он успевает только моргнуть, несколько молниеносных движений русского, и Артур полностью накрыт им, как покрывалом. Окровавлено-грязным и в прорехах, холодным балластом. Он легко может вывернуться, но страх повредить раны русского заставляет замереть в скованной позе, устроив ладони на чужих сгорбленных плечах. — Ответь мне на один вопрос, horosho? Он облизывает полные губы, расставив ладони по обе стороны от встревоженного лица Артура. Тот приподнимает бровь и пытается расслабиться. Несколько мгновений елозит под Россией, кое-как устраивает голову, запрокидывая её чуть выше, старается выказывать лишь терпеливое превосходство, мол, ладно, я позволю тебе сейчас нависать надо мной и капать кровью, но ты должен помнить, кто я такой и не забывать, кто ты. — Интересно, что же это за вопрос, на который нужно отвечать именно в таком положении. Губы России продолжают улыбаться, но глаза серьёзны и — почти — холодны. Он не смог бы быть жесток с ним до конца, даже если бы по-настоящему захотел. К сожалению. — Зачем? И вот он спрашивает. Одно-единственное чёртово слово. Блядский встревоженный тон. Россия… Хрен пойми, чего он хочет, чёрт возьми. Как обычно. Артур забывает про русские раны и сжимает его плечи крепче, трухой рассыпаясь под ним в истерическом смехе. — Знаешь… Это… Очень обстоятельный вопрос, но… Блять, ты чуть не сдох только что! Это было в сотню раз ближе, чем раньше, понимаешь? И всё, что ты спрашиваешь — это «зачем?». Ты понимаешь, что я едва сдерживаюсь, чтобы не врезать тебе?! Не включай дурачка хотя бы, чёрт возьми… Не зли меня! — Ох… — Россия смотрит на него недовольно и недоверчиво. — Ты по правде не понимаешь? — Он смещает свой вес на одну руку, другой обводя птичью шею Артура, большим пальцем касаясь его скулы. — Артур я… — В его взгляде мелькает что-то тёмное, он сдавливает чужое горло, твёрже, крепче, сильнее, Артур задыхается-задыхается-задыхается, но не двигается и не спускает с него взгляда, спокойно и обстоятельно ждёт. То ли конца, то ли окончания, это почти неважно. — Зачем всё это? — Он хмыкает, ослабевает хватку, глядит на свою ладонь секунду, вторую и вдруг одёргивает её прочь от напряженного выражения на лице Артура и склоняется над ним. — Я правда не понимаю… Ты можешь считать меня слабым, но… Боже, я так устал… — Он падает на него, утыкается носом в шею, на которой алеет оттиск грубых пальцев, слёз не осталось, но плечи сотрясаются, какой-то шёпот тонет в Артуровых ключицах. Он, лежа на нём, снова, снова и снова проваливается в него, как в бесконечный колодец, где холодно, мокро, темно и на дне — ужасная смерть. Но, блять, простите, ему нравится падать. Артур вздрагивает, чужая дрожь электрошоком передаётся ему самому. Он нежно гладит Россию по голове, оставаясь безмолвным, не в силах дать ничего кроме безголосого обещания: «Я рядом». По крайней мере, сейчас… — Зачем убивать меня и затем рисковать собой, чтобы вернуть?! Просто… Я не жалуюсь… Но просто… — он будто задыхается, ему приходится занять у времени ещё половину минуты, чтобы приподняться на локте, и заглянуть в зелёные глаза со всё ещё удлинённым зрачком. — Зачем?.. Артур хмурится и дёргает плечом. Смотрит на Россию, приоткрывает рот. Сглатывает расхлябанное: «Ты чокнутый идиот?!», хмыкает. Ему хочется быть мягче сейчас, он рассеянно гладит Россию по груди под свитером, не спуская с него встревоженного взгляда. — Я боюсь, что правда не понимаю тебя, — он вздыхает из-за своей неспособности держать претензии при себе, ну, если ты делаешь что-то неподобающее [по английским меркам], тебе обязательно прилетит хлёсткий «привет» от Артура, и плевать, даже если ты едва-едва отходишь от умирания. — Честно говоря, ты неимоверно злишь меня. Сначала оказываешься до такой степени слабым, что позволяешь Франции отравить себя, а теперь ещё и обвиняешь меня в чём-то. Я никогда не утверждал, что принадлежу к ангельской братии и всё такое, но этого, к твоему долбанному сведению, я не делал! Вообще-то обидно, когда реальные корыстные планы и заговоры сходят с рук, а то, к чему ты не причастен — прилипает к ним. Россия смотрит на него секунду, вторую, третью. Выдыхает и снова улыбается. Его улыбка как родник с живой водой. Она искренне шепчет на ухо: «Выдыхай!». И Артур слушается. — Знаешь, — говорит Россия. — Я верю тебе. И… — его глаза бегают, он склоняется ближе и ближе и выдыхает прямо в губы Артура, — я соскучился. — Ну, ещё бы, — самоуверенно и смущённо шепчет тот, целуя его первым. …