Забери...

Вечер. Сережа приходит в квартиру. Тишина и темнота во всей квартире. Он слышит шаги, еле заметные. Но шаркающие. И он точно знает, так ходит только один человек. Так, шаркая пятками и не важно, босыми ли ногами, или же в кедах. Так ходит Шастун. — Ты вернулся, — тихий шепот настигает Сережу, заставляя развернуться и замереть. В проеме двери в свете фонаря с улицы стоит Антон. Полностью обнаженный. Светлая кожа буквально светиться, а тот, словно специально, стоит прислонившись к косяку, разрешая себя рассматривать. Все, что на нем из одежды — черный тонкий галстук, свободно болтающийся на шее, и спускаясь к солнечному сплетению. Сережа не может заставить себя не смотреть, и продолжает изучать его тело. Сильные ноги, тонкие длинные руки, увитые кольцами и браслетами. Ровная, чистая грудь, темные ореолы сосков. Ровный живот, выпирающие косточки таза и этот ровный длинный член, что сейчас сочиться жемчужной смазкой. — Ты же хочешь? — Провокационно спрашивает парень, медленно подходя к мужчине. — Что? — Матвиенко поднимает глаза, сталкиваясь с шальным взглядом. — Сережа, — верткий язык проходится по ушной раковине мужчины, заставляя того нервно выдохнуть, когда еще и горячее тело прижимается к нему. — Я же знаю… — Нет, — фыркает тот, пытаясь отстраниться. — Уверен? — Горящие глаза оказываются напротив, заговорчески сверкая. — Да, — твердо отвечает Матвиенко. — Хорошо, — улыбается Антон. И дальше Сережа перестает владеть собой. Ведь тонкие пальцы плотно обхватывают его кисть и медленно опускают его руку на горячий член. Мужчина касается пальцами налитой головки, пальцы парня направляют его так, чтобы его рука крепче перехватила ствол, а затем, Антон, сжимает руку Серого так, то тот непроизвольно плотнее смыкает пальцы на гладком органе. Чувствуя кожей каждую венку под нежной кожей, Сережа поддается давлению холодной руки и властно начинает двигать кистью вверх, до самой головки, а затем вниз, до самого основания. — Не хочешь? — Еще раз спрашивает парень. — Нет, — хрипло отвечаешь мужчина. — Хорошо, — пошло облизывая губы, Антон прикасается второй рукой к ширинке на брюках мужчины, заставляя того нервно вздохнуть. От этого прикосновения Матвиенко сильнее сжимает плоть Шастуна, но тот вертко освобождается и теперь, опустившись на колени, скользит раскрытой ладонью по поджавшемуся животу, и переходя к ремню, щелкает бляшкой, расстегивая ее. Тонкие пальцы смыкаются вокруг болтов на джинсах, расстегивая один движением оба, затем вжикает молния, и обе руки Антона касаются бедер мужчины. Зацепившись большими пальцами за шлевки, Шаст поднимает ошалелые глаза и не чувствуя сопротивления, тянет вниз. А какое сопротивление? Сережа не то, что сопротивляться не может. Он думать не может. А этот дьявол, что сидит голый на коленях перед ним, покрывает поцелуями сквозь ткань боксеров вставший член, так, что у Матвиенко вышибает из легких весь воздух. Опустив глаза, он видит, как этот черт сейчас оттягивает зубами темную ткань, освобождая налившуюся головку. Как следом скользит по ней языком, а после оставляет на ней невесомый поцелуй. Чувствует, как следом пальцы скользят по всей длине его ствола и, цепляясь за резинку, стягивают белье. — Не хочешь? — Еще раз спрашивает Антон. — Нет, — скалится Сережа, наматывая черный галстук на кулак, и следом с силой дергая парня вперед. Но этот сучонок быстро соображает раскрыть рот, отчего весь член Матвиенко в одно движение оказывается в горячем гладком плену. Шаст принимает его во всю длину, покорно расслабляя связки и мышцы горла, вырывая этим у мужчины гортанный стон. Язык скользит по все длине, забираясь следом в маленькую дырочку, отчего у Матвиенко из глаз сыплются искры. Когда Антон стонет, снова полностью насаживаясь на член, а мышцы горла вибрируют, заставляя Сережу выгибаться и сильнее притягивать этого искусителя за галстук к себе… — А я хочу… — Шепчет Шастун. Матвиенко резко распахивает глаза, когда возбужденный орган начинает пульсировать. Сон… — Мать твою, Шастун. Отъебись от меня, — рычит Сережа, откидываясь на подушки. Жаркая постель, на кулак намотана часть простыни, а в голове эти образы. Эти глаза… Это выходило уже из всех норм приличия. Если «это» можно было обозвать так. Нет, Матвиенко, честно, пытался исправить ситуацию… Работал, занимался… Чем он только не занимался. И что он только не пытался сделать с собой и своими мыслями, которые никак не хотели отпускать образ Шастуна из памяти. Сначала это было страшно. Это было просто безумно. Потому что… Просто, потому что. Какой нормальный человек нормально отреагирует на то, что собственный взгляд с каждым днем все больше и тщательнее изучает… Нет. Не девушку. Далеко не девушку. А его. Шастуна. Это было безумие. То болото, в котором Сережа тонул с каждым днем все больше и больше. В какой-то момент выходом показалась работа. Но. Работали они вместе. И часто теперь попадали вместе. Не говоря уже про их постоянную рубрику — «Громкий разговор». А эта последняя тема: Отец узнает, что его сын гей! Это был крах. Крах только потому, что Серый смотрел на Антона, а в голове вместо слов крутилось только одно. В каждой фразу он видел и слышал, даже сквозь музыку только одно:

" Я люблю тебя! "

Тогда он понял, что работа — еще большая топь. Следом пошла выпивка. И это помогало. До определенного момента. А точнее, до определенной стопки. Чтобы заглушить боль и ужас, хватало пяти. Чтобы перестать думать о нем — нужно было пятнадцать. А чтобы просто перестать думать и видеть в каждом человеке что-то от Антона — три бутылки в одну харю. И это было самое ужасное. С последним нужно было не переборщить. Потому что в момент, когда ему становилось плохо, мысли снова возвращались, появлялись образы. А фантазия… Эта та еще сука. Сережа просто не мог унять ее, когда она завладевала его разумом. Сидя в клубе, Серый смотрел куда угодно, но везде видел его. Везде. На танцполе, на шесте, на стойке. Где угодно. Он был везде. И на тот момент Матвиенко хотел от этого избавиться. Прекратить все это. Все эти ведения. Каждое из которых пугало… Но самая ‚тусня и веселуха‘ начиналась ночью. Когда пьяное сознание полностью переходило во владения Морфея, а фантазия брала краски и начинала ‚творить‘. Одно из творений, которое заставило нашего подопечного в ту ночь ненавидеть собственный организм, но и к тому же пришло принять себя… Пришлось принять эти сны, что теперь каждый раз снились в пьяном бреду. А не в пьяном — это рисовала фантазия. Шикарные были ночь. Пьяный — смотришь то, что придумала фантазия. Трезвый — смотришь то, что придумал сам. Красота. Но с каждым днем это становилось похоже на помешательство. И Матвиенко просто… Привык. Привык видеть его 24/7. Во сне, на сцене, на экране. Но то, что это ‚помешательство‘ не появлялось на площадке уже третьи сутки, напрягало. И телефон был создан явно не для него. Поэтому, поборов свой характер и придумав объективную отмазку, на ‚если что‘, Сережа сел в машину и погнал ее по нужному адресу. Это казалось сейчас правильным. Стоя в пробке мужчина думал о том, как привык, чтобы это чудо природы сидело рядом, что кривлялось полицейским, которые ехали либо рядом, либо стояли на посту. Чтобы… Радио заиграло очередную мелодию, и Матвиенко сам удивился, что теперь слушает ‚Русское радио‘, вместо привычного ‚Monte-Carlo‘. И песня была… Их…

Софиты и глянец, я иностранец Для своей собственной души. Люди несутся, но остаются Посреди города и лжи. Иди со мной, Нам надо быть очень далеко. Я сам не свой, иди со мной, иди! По волнам, по волна-волнам. К твоим рукам так долго по волнам иду я. По волнам, по волна-волнам. Знаю сам, что просто не смогу без тебя.

Почему-то сейчас Сереже казалось, что Шастун всегда все знал. Но только сейчас мужчина вслушался в текст песни. Только сейчас подумал, что она о них…

***

Бегом поднимаясь по лестнице, Сережа ни о чем не думал. И лишь тогда, когда позвонил в звонок, понял, что забыл все, что хотел сказать. Сейчас он хотел просто посмотреть ему в глаза. Дверь открылась. — Добрый день, — улыбнулась женщина в возрасте. — Эм… — Застопорился Матвиенко. — Добрый. — Вам кого? — Уточнила она, понимая, что мужчине была нужна явно не она. — Простите, но не здесь живет Антон Шастун? — Осторожно поинтересовался он. — Жил, — улыбнулась женщина. — Жил? — Да, две с половиной недели назад он позвонил мне и сказал, что съезжает. Мы договорились, что у у него есть две недели, чтобы съехать. — Да… Спасибо… И мужчина замер, отойдя от двери квартиры. Две с половиной недели назад Шаст был с ключами…