Ниточки для ангела

Самообман — не лучший способ заполнить жизнь, и все же Джозеф выбрал именно его. Уверив себя, что целью его поездки была, прежде всего, учеба, он смог поверить и в то, что цель эта достигнута им более чем на сто процентов. Ему даже удалось убедить себя в том, что он чувствует некое удовлетворение от того, как прошел заключительный учебный год. Серьезно, никто ничего не подарил ему на блюдечке, он всего добился сам. Сам подготовил и сдал проекты, сам написал научную работу по литературе, сам ее защитил. Разве что с баскетболом не очень вышло, но тут уже больше виновато стечение обстоятельств, а не недостаточное прилежание Джозефа. О том, кто все эти дни был его группой поддержки, Тайлер предпочитал не вспоминать. Он твердо решил создать нового себя, и каждый день искал, чем вытеснить из памяти болезненные воспоминания. Он научился находить радость в прежних занятиях, добавив к ним новые — Дороти каждый раз радовалась, увидев его в приемной небольшого помещения, переоборудованного под приют из старой квартиры. И пусть пока питомцы не стали находить новые «ручки» быстрее, интерес к деятельности приюта в целом вырос, ему начали помогать — деньгами и препаратами, и это уже можно было считать достойным результатом. Тайлер заставлял себя выматываться — так, чтобы засыпать, не донеся головы до подушки. Он занимал голову и руки всем, что попадалось на глаза — играл с Мэдди в школу, понемногу готовя ее к урокам в новом году, делал генеральную уборку каждые выходные, возился в гараже, где тоже требовалась какая-никакая приборка. Хотя, может, в гараж он заглядывал потому, что там можно было остаться одному хотя бы на какое-то время. Сидеть в машине, закрыв глаза, втягивая уютный запах, навевающий ранящие, но такие притягательные воспоминания о минутах и часах, проведенных в «Шевроле» Джоша. С самим Джошем. Он ничего не делал — просто сидел, уткнувшись лбом в подголовник водительского сиденья, и рвано выдыхал, смаргивая непослушные слезы. Держал руки сцепленными в замок и стонал, проживая потерю — не кого-то с красными волосами и пирсингом в нижней губе. Потерю себя. И это было самым горьким из возможных бедствий. Тайлер не знал, какой он — настоящий. Он запутался — в воспоминаниях, желаниях и страхах. Он хотел угодить родителям настолько, чтобы они не пытались выяснить, что изменилось в их сыне за этот год. Он понимал, что не сможет рассказать всего. И это жгло, тяготило, повисало на шее невидимым ядром, притягивая голову к земле. Ему стоило большого труда делать вид, что все нормально, и лучше всего это получалось в моменты физической усталости. В ванной он ожесточенно растирал жесткой щеткой кожу, стирая с нее зримые лишь ему следы. Следы поцелуев и любви, в реальность которых Тайлер запретил себе верить. Он вытягивался в своей кровати, слишком широкой, прятался под слишком жарким одеялом, и упрямо твердил строчки, что осели в мозгу после очередной воскресной службы. Мэдисон в церковь не брали, считали, что она слишком мала для суровой религии протестантов, и она не слишком переживала. Но вот то, что Тай часть воскресенья проводит не с ней, ее до крайности обижало, и она ворчала, ворчала, ворчала, пока тот, замученный ее плохим настроением, не пообещал с осени приезжать домой каждые выходные. Мэдс сразу повеселела, и убежала к матери, а вечером, после ужина, родители предложили сыну получить водительские права — с тем, чтобы сдержать данное сестре слово было проще. — Мы не хотим, чтобы ты оказался заложником общественного транспорта, сынок. И потом, возможно, у тебя появится девушка… — неловко проговорила мать. Тайлер вспыхнул, не в силах признаться, что девушка — последнее, что его интересует сейчас. Ему нужен был только Джош, а раз сам Джош решил, что Тай ему не нужен, то он никого не будет искать. Никто не мог заполнить сжирающую его пустоту, а завести кого-то, чтобы слить негатив от расставания со своим бывшим (Тайлер ненавидел это слово, но упорно заставлял себя думать о Дане именно в таком ключе), он не хотел. Потому он чуть ли не с благодарностью посмотрел на отца, авторитетно заявившего, что думать о девушках слишком рано. Заводить семью до 25 лет нет смысла, а иных отношений, кроме как тех, чьих логическим завершением станет брак, «пока смерть не разлучит их», Крис Джозеф не признавал. Тем не менее, он поддержал жену, и было решено, что с июля Тай начнет посещать курсы, с тем, чтобы к началу семестра у него уже были права. Автомобиль станет подарком родителей на выпускной и совершеннолетие одновременно. — Мы ведь ничего не подарили тебе, дорогой, — растроганно заметила мать, — ты был в другом штате, с другой семьей, и мы могли лишь надеяться, что Лаура и Уильям достойно отметят твое совершеннолетие, как если бы ты был их родным сыном. Тайлер поспешил заверить, что все так и было. Он провел чудесный день и получил чудесный подарок от семьи Дан и школьных друзей.И родители сделали для него больше, чем могли бы, проведи он тот год под крышей их дома — они поверили в него, отпустили в другую жизнь, позволили принимать решения и не осудили, когда сделанный им выбор оказался не так хорош. Заметив недоумение на лице Криса, Тай торопливо объяснил, что экстернат оказался тяжелым испытанием, и лишь наставления отца, заботившегося о том, чтобы сын тщательно прорабатывал дома каждую изученную в школе тему, помогли ему освоить курс и сдать итоговые тесты с отличным результатом. Отец выслушал его с напускной строгостью, но Тайлер видел, что его слова тому приятны. — Будем надеяться, — заметил Крис, — что в колледже у тебя не возникнет проблем из-за того, что ты носишь мою фамилию. Я наслышан о недостойном поведении своих коллег в Коламбусе, и рад, что ты с честью выстоял в этом испытании. Тайлер механически кивал, витая мыслями в будущем — когда он сам сядет за руль. Что с ним будет? Какие эмоции эта обыденная для других ситуация пробудит в его душе? Он не мог предсказать, оставалось только гадать, и выжигать запретные чувства и мысли самым неприятным, что только можно было делать. Он заставил себя бегать. Так, просто, проснувшись раньше всех в доме, натянул кроссовки и побежал вокруг квартала, следя за дыханием, слушая утреннюю перекличку домов и города. Он слышал сигналы велосипедистов, спешащих куда-то в такую рань, шум редких в этот час машин, лай потревоженных появлением незнакомца собак, наивный и ликующий щебет птиц, устремленный в небеса, старался раствориться, размазать себя — по этой дороге, этим мелким цветам, которыми были засажены клумбы у крыльца; он хотел вместе с выдохом выплеснуть в атмосферу кристаллизовавшуюся боль. Как из тумана, выплывало воспоминание, слова, сказанные кем-то очень близким: «Тебе надо выплакаться». Но он не мог. После того, как мать все же обратила внимание на перемену в его поведении и встревожилась, отчего Тай стал таким смурным, бишь, какие прегрешения так снедают его душу, он заставлял себя быть нарочито веселым. К началу июля Джозеф с полной уверенностью мог сказать, что он стал профессиональным лжецом, но это была необходимая плата за хотя бы видимость спокойствия, в котором он нуждался.

***

Он больше не проверял почту, стремясь успеть разобрать ее раньше матери. Ему никто не напишет, стоит ли поддерживать в себе злую, на грани отчаяния, надежду? Максимум, что ему могли прислать — информационное письмо из университета, и то — ближе к началу занятий. Потому, верно, он не сразу заметил узкий конверт на своем столе. Тайлер споткнулся об него взглядом вечером десятого июля, засмотревшись на величественный, переливавшийся оттенками бронзы и амаранта, закат, и понял, что не может сказать, когда мать положила это письмо ему на стол. Это могло быть сегодня утром, или вчера днем, или вовсе позавчера, когда он провел в приюте целый день, а после до ночи возился с Мэдисон, которой взбрело в голову выдрессировать кота. Опасливо взяв конверт в руки, он с облегчением понял, что почерк на нем — не Джоша. Тай стыдился признаться самому себе, что случись чудо и получи он письмо от бро после стольких дней ожидания, он сгорит от жгучего стыда, от раскаяния в том, что позволил себе подумать о Джоше плохо. Надорвав конверт трясущимися пальцами, он вытащил из него два свернутых листа, исписанных с обеих сторон, и с удивлением узнал в них бумагу, что купил в конце осени в канцелярском магазине неподалеку от церкви. Он сам писал на таких листах письма Мэдисон, но большая часть огромной, в пятьсот листов, пачки, так и осталась нетронутой. Сейчас он был рад, что его скромное наследство досталось Эшли. Тайлер осторожно развернул листы, пробежал глазами первую строчку и понял, что его не держат ноги. Он упал на кровать, зацепившись лодыжкой о крестовину стула, и около двух минут лежал, стараясь сдержать рвущиеся от боли слезы. Успокоившись, он вновь схватил письмо и начал жадно его читать, возвращая краски в стершийся образ его дорогой Эшли. Та горячо извинялась за то, что заставила Тая ждать ответ — сразу после дня рождения Джоша она уехала в лагерь для девочек-скаутов, а через несколько дней после возвращения неожиданно для себя попала на работу к Дарку. Восторженному описанию рабочих будней был посвящен целый лист, и Джозеф, улыбаясь, видел за ее словами картинки — коридоры, студии, людей, о которых она писала. Эшли не удержалась от того, чтобы пожурить Тая за то, что он скрывал от нее свой рисовальный талант. Дескать, Лис передал им его блокнот, и Эш нашла там немало интересного для себя. Тайлер вспомнил, чему была посвящена последняя страница в блокноте и густо покраснел. Надо же было так лопухнуться и забыть его в кабинете! Хотя, найди его мать, и Таю пришлось бы пережить немало тяжелых дней, объясняя то, что было в нем изображено. В особенности многократно повторенное имя «Джош». Джозеф сомневался, что кто-то мог бы поверить тому, что он просто расписывал засохшую ручку. Эшли Дан рассказала в своем письме обо всех домашних, о том, как она скучает, как непривычно пусто стало в доме, когда все разъехались, и как она была рада получить привет от Тайлера с открыткой. — Я так рада, что ты не забыл о своем обещании! — писала она, и Джозеф чувствовал в ее словах искренний восторг. Он помнил, как Эшли сокрушалась, что брат не присылал ей открытки. Он надеялся, что в праве продолжать быть братом Эшли, хотя бы понарошку, ему не откажут. Ночью ему снился залитый сумерками сад, качели у крыльца, на которых кто-то забыл его любимую книжку, неяркий свет в окне его бывшей комнаты, будто кто-то жег там свечки. Ему снилось, будто он застыл у крыльца, не решаясь войти, и стоял до тех пор, пока солнечные лучи не разрушили его земную оболочку, развеяв бесплотный дух в дрожащем воздухе. Реальный Тайлер Джозеф вырвался из этого сна, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. — Тоже мне, русалочка, — злобно фыркал он, глядя на свое отражение в зеркале ванной. Отражение было «украшено» темными кругами под глазами, и Джозеф ожесточенно плескал в лицо холодной водой, пытаясь привести себя в чувство. Ощущая себя преступником, он закрыл дверь, вставил между ней и косяком сложенный в пять раз лист бумаги, чтобы было труднее открыть, вытащил из стопки тетрадей наполовину исписанный черновик, и принялся сочинять письмо для Эш. Он старался, чтобы строчки, что выходили из-под его руки, были нежными. Никакой боли, никаких страхов и обвинений. Только чувство благодарности и любви — в ответ на то, что Эш сделала для него тогда и сейчас. Она доверилась ему, и он доверился ей. Тай написал о том, что ходит с Мэдисон в кошачий приют, что теперь у них дома живет смешной и ужасно говорливый котеныш Лаки. Что он упорно приходит спать в постель к Таю, а малышка Мэдс ревнует и сердится. Он написал о том, что, кажется, стал единственным выпускником, которому в один год, с разницей в несколько дней, вручили два диплома об окончании средней школы. И, верно, надо повесить один из них в рамочку, но какой? Не заводить же папку, как в ресторанах быстрого питания. Он вкратце описал ход своего обычного дня, добавив, что родители отправили его учиться водить машину, и если Эш сможет выбраться к нему в гости, чего он очень бы хотел, Тай свозит ее и Мэдисон в Диснейленд. Еще он написал, что в конце августа уезжает в университет и напишет сразу же, как разузнает свой точный адрес. Безусловно, письма могут подождать его и дома — туда он уже пообещал наведываться каждую неделю — но знать, что письмо пришло и ждет его, а он не может его прочитать, слишком тяжело. Потому, если дорогая Эш не возражает, он известит ее о перемене адреса, но это будет еще нескоро. Он написал еще о десятке разных пустяков, обойдя молчанием главное, что хотел бы сказать. О чем хотел бы прочитать в ее письмах, сколько бы их еще ни было. О Джоше не было написано ни слова, и Тай заставлял себя думать, что так правильно. Что он, наконец, освободился от прошлого, и остался вместе со своим истинным другом — бесконечно доброй, слегка язвительной рыжулей, которая первая сказала ему, как само собой разумеющееся, что теперь они семья. Чтобы отправить это письмо, он сбегал на местную почту к открытию, ни словом не обмолвившись о продолжившейся переписке. Родители вроде как были не против, но Тай решил перестраховаться, вернувшись к стратегии взвешенной осторожности, о которой больше года назад, как о недостатке, ему сказал психолог. Он не имеет права потерять эту девочку, этот единственный, тонкий, тоньше волоска, канал связи с Огайо, куда хотел бы вернуться. И потому Тайлер решил скрывать эту часть своей жизни под родительским надзором, так же, как и то, что он вкусил от вдвойне запретного плода. Попытавшись выхолостить все, что родилось в его душе под действием нечаянно вспыхнувших чувств, это чувство неожиданной близости между ним и по сути совершенно чужим ему человеком, Тай хотел сохранить. — Знаешь, если бы все сложилось не так, как сложилось, я бы сказал, что влюбился в тебя, Эшли, — бормотал он себе под нос, неслышно ступая по дороге, ведущей к почте. — И я действительно влюбился, но эта любовь как звезда где-то в вышине. Я так хочу, чтобы у тебя все было хорошо, моя девочка. И так жалею, что этого не увижу.