Ниточки для ангела

Мэдс не обманула — в выходные к ним действительно пришла семья из их прихода. Лица взрослых показались Тайлеру знакомыми, но как зовут их самих и деток — мал мала меньше, он не помнил. Под предлогом того, что детям не следует слушать взрослые разговоры, он довольно быстро убедил мать позволить ему присмотреть за ними, развлечь и угостить в детской. Лаура Дан рассказывала Келли о том, как замечательно ее сын управляется с детьми, и та согласилась, горячо поблагодарив сына за помощь. Он сдержанно кивнул, но в глубине души был готов прыгать от радости — высиживание ужина за одним столом с прихожанами заранее казалось Таю пыткой. Лучше уж он с детьми. Тем более, что с Мэдисон вместе их снова будет семеро, а значит… Он прикрыл глаза, вспоминая, как развлекал семерых детей на День Благодарения. Да, он справится, ничего сложного. Однако когда в их гостиной появились мальчики и девочки, построенные парами, держащиеся за руку, держащие глаза опущенными, Тайлер подрастерял свою уверенность. Верный своему слову, он выдержал короткую церемонию приветствия и увел детей в комнату Мэдисон. Там гости чинно расселись на диване и креслицах, сложив руки на коленях. Тайлер встал у двери и с энтузиазмом воскликнул: — Давайте знакомиться! Дети тихо начали называть свои имена: «Вивиан, Николас, Сэмюэль…». Джозеф замахал руками: — Я вас подпишу, окей? Девочка, сидевшая ближе, пробормотала с ноткой неудовольствия в голосе: — Наносить изображения на кожу — это грех. Тайлер прошептал себе под нос «как все запущено-то», забыв, что он сам, по сути, был таким или почти таким в этом возрасте. Сейчас он значительно изменился — благодаря психам и Джошу, который буквально за шкирку вытащил его из комнаты, где он отсиживался, и привел к своим людям. И еще Тиму, который вытолкнул его на сцену, когда Тай был готов позорно сбежать. И еще Алеку. И Холзи. И… всем тем, кого нет с ним рядом. Предаваться воспоминаниям было недосуг, и он скорчил веселую рожицу: — О, нет, дорогая, мы просто наденем каждому из вас на руку симпатичный бумажный браслет, как на фестивалях. Ты же была на фестивале в центральном парке в прошлом году? Девочка неуверенно кивнула и Тайлер, выдохнув, мысленно поблагодарил про себя организаторов Летнего фестиваля христианской молодежи в центральном парке Парадайза. В тот день всем посетителям действительно надевали на руки бумажные браслеты. Он быстро разрезал лист бумаги на шесть частей, спросил у каждого ребенка имя, и написав его крупными буквами на браслете, защелкнул полоски степлером. — Простите, у меня плохая память на имена, — смущенно сказал он. Он тормошил застывших, будто скованных невидимыми рамками, гостей, притащил настольную игру, рассказывал истории из школьного детства, ввернул несколько баек из Коламбуса, поведал про церковный хор и даже пропел куплет псалма. Дети робко подпевали ему. Когда настала очередь чая, Тайлер устроился у окна и поглядывал на слегка растрепанных, но по-прежнему скованных детей. Он незаметно передал главенство Мэдисон, которая отлично — спасибо урокам домоводства и наставлениям матери! — знала, как правильно наливать чай, держать чашки и есть пирожные. Глядя на это торжество этикета в тесной детской, Тайлер застеснялся слизать крем с пальцев, как он это обычно делал, и с благодарностью принял салфетку, которую Мэдисон подсунула ему исподтишка, чтобы гости не подумали, что ее брат совсем дикий. Он торопливо обтер пальцы и постараться слиться со стеной — так тяжело ему еще не было, даже в детском отделении больницы, куда он ходил проведывать Алека после операции. Там было непросто, мучительно, но одновременно с тем в тех ужасных стенах царила неуёмная жажда жизни, а здесь… здесь жизнь будто застыла — под этими зализанными, расчесанными на прямой пробор волосами, туго затянутыми косичками, белыми, жесткими, наверняка накрахмаленными воротниками у самого горла. В своей футболке, не самой дешевой, между прочим, и джинсах с потертостями Тайлер чувствовал себя редким раздолбаем. Крайне неуютное ощущение, надо сказать. Он бы сбежал к себе, но ведь сам вызвался помочь матери, что он скажет, как посмотрит в глаза? Мельком Тай подумал, что будь здесь Джош, он бы сразу нашел, что сделать, чтобы взорвать это общество юных закаменелостей. Лизнул его щеку, например, снимая языком следы крема, или вытворил что-нибудь еще, столь же невинно-вызывающее. Сразу после этого им пришлось бы стартовать через окно и бежать до полюбившейся Дану канадской границы, но зато было бы не скучно. Он слабо улыбнулся: воспоминания — тусклые, подернутые туманом прошедших дней, утешали. Видно, он, сам того не замечая, прошел через стадию депрессии и неуклонно приближался к принятию. Решено, он будет думать о Джоше, будто он в соседней комнате, просто вышел на минуту, но рука Тайлера еще хранит тепло его кожи. Он неосознанно поежился, глядя на застывшие, будто у снулых рыб, глаза детей семьи, что пришла к ним в гости. Мэдисон заметила это и под каким-то предлогом попросила его помочь ей. Вытащив брата за дверь, она яростно прошипела: — Ты ведешь себя неприлично! Не прочитал молитву перед едой. — А почему я-то?! — опешил Тай. — Потому что ты самый старший здесь. К тому же то лыбишься, как идиот, то кривишься, будто наелся зеленых слив. Что они должны подумать??? — Мэдисон!!! — Я потом с тобой поговорю, — оборвала его сестра. — Вернись к гостям, и выкручивайся как хочешь. Слегка помятый, Тайлер вернулся в комнату Мэдисон и торжественным тоном предложил дождаться их маленькую хозяюшку и прочитать благодарственную молитву. Дети сразу оживились — это предложение укладывалось в привычную, намертво вбитую в их голову схему, и Тайлер только дивился, глядя на них. Мэдисон вскоре вернулась, и он привычно сложил ладони и быстро, без души, витая мыслями где-то далеко, механически проговорил положенные слова. Про себя он читал совсем иную молитву — благодарность за тот год, и тех людей, за впечатления, события и мысли, что позволили ему измениться и вырасти, разбить медленно стягивающие его оковы, стать подлинно живым. Наконец, в детскую заглянула миссис Джозеф и Тайлер с облегчением понял, что пришла пора прощаться. Перед тем, как выйти из комнаты, гости содрали с рук бумажные браслеты, будто надписи с них могли перейти на кожу, заставив впасть в грех, о котором, как о самом большом ужасе в своей жизни говорила Вивиан, внешне и внутренне застегнутая на все пуговицы. Джозеф сгреб их в карман и пошел в гостиную — попрощаться, выдержать подобие приличий. Когда дверь закрылась, он, сгорбившись и шаркая ногами, побрел в кухню. За этот вечер Тайлер устал так, как не уставал ни разу до того. Он чувствовал себя эмоционально опустошенным, будто все тепло и живость из него вытянули шестеро юных сиблингов. С трудом подавляя зевоту, он торопливо поел — чая со сладостями, что подали в детскую, ему категорически не хватило, и, лениво повозив щеткой по зубам, упал спать. Во сне он оказался там, куда стремилось его сердце, то самое, что часто билось, перегоняя горячую кровь. Ему снилось, что он упал в кровать, и рядом плюхнулся Джош, сдвигая его к стене. Он взял его за руку, ткнулся носом в ухо, фыркнул, щекоча кожу теплым дыханием, а Тайлер не мог вымолвить и слова от набежавших мурашек. Ему было так хорошо в этом сне, он падал в него все глубже, глубже, глубже… Окажись в этот момент в комнате Тайлера кто-то еще, он мог бы сказать, что Тай улыбался во сне. Улыбался и морщил нос, будто его щекотали. Сбивчиво шептал что-то, и его ресницы дрожали, а жилка на шее трепетала. Что он терся щекой о подушку. Но этого никто не видел. И Тайлер таял в своем сне. Там, где — едва, дразняще, обжигающе — его тела касался самый нужный ему человек. Тайлер чувствовал, как тот скользит губами по теплой шее, замирает на кадыке, шепчет, прижимая губы к коже:  — Ды-ши, Тайлер. Тот, вытянувшийся струной, судорожно сглатывает, пытается дышать и не слышит даже — чувствует — усмешку, чувствует, как губы следуют за током крови, язык рисует узоры на коже. Телом он здесь и рука тянется вниз, а душой и мыслями он там — в своем видении, подставляет горло, тянется поцелуем, но губы, одна из которых украшена металлическим кольцом, ускользают, и когда его накрывает горячая вспышка, видение рассеивается. И нет желанных — нужных — объятий, нет бьющегося сердца рядом, есть пустая постель, холодный утренний воздух, и мокрое пятно на боксерах. Чуть не плача, Тайлер шепчет сквозь зубы:  — Черт-черт-черт!!! Он вскакивает с кровати и несется в ванную, молясь, чтобы его никто не заметил, не стал задавать вопросы. Он прячет испачканное белье в стирку, встает под еле теплый душ и терпит неприятный холод, сжав зубы. Ему не стыдно, ему хорошо. Было хорошо за секунду до пробуждения. Он готов смириться с тем, что у него теперь нет Джоша. Смириться, принять его решение, отпустить, и в своей голове, своей душе он может это сделать. Если очень постарается, все остальное сделает время. В следующем году он точно будет свободен от этих чувств*. Но разбуженные Джошем тело и чувственность требовали своего. И Тайлер стонал, кусая кулак. Он не боялся, что останутся следы — всего-то и надо, что от души садануть по стене, а после можно, спокойно глядя в глаза матери, сказал, что поранился, когда возился на курсах с автомобилем. Да, так он и скажет. Как заведенный, он шептал: — Я не могу без тебя и, видит Бог, я не хочу без тебя. Пусть это неправильно, я так хочу к тебе. Я так хочу тебя. Всего тебя. Он жаловался омывающей его тело воде, забыв про холод, забыв про дрожь. Он все же сделал воду теплее и безмолвно стоял, пока слабые следы воспоминаний о ласках, запечатленных на его коже, не развеялись. Они были настолько явно ощутимы, что, забежав в ванную, Джозеф первым делом кинулся к зеркалу — проверить, нет ли на его теле новых следов. Он одновременно боялся и жаждал их. Но следов не было, и он стоял под бьющей водой, нагой и опустошенный. Вернувшись в комнату, он не хотел ложиться вновь, хотя на часах около шести утра. Он не может смотреть на постель — знает, что стоит лечь, и снова захочется, а сейчас, вне сна, он не может этого с собой сделать. Невидимые оковы вновь начинают стягивать его, и Тай в отчаянии думает, что надо валить — срочно, как можно скорее, из этого города и этого места, что диссонируют с ним, подминают под себя, ломают, обтачивают под строгие догмы. Он мысленно прикидывает, сколько ему осталось продержаться, и радуется, подсчитав, что осталось чуть больше месяца. Он как раз окончит курсы, получит права — хоть какая-то радость — и уедет. Уедет, с тем, чтобы отбывать сыновний долг по выходным, и то, не каждый — ему ведь надо будет работать. Спортивная стипендия — это, безусловно, хорошо, но… Он найдет, куда приткнуть себя. Ему нужно кардинально переменить жизнь, занять не только руки и голову чем-то новым, что будет труднее, чем вызубрить ПДД и выучиться вести автомобиль по дороге — это давалось ему на удивление легко. Тайлер не знает пока, но он будет пробовать. А сейчас… Он встряхнулся, поняв, что грезит с закрытыми глазами. Быть порознь оказалось труднее, чем он представлял себе. Махнув рукой, он вновь упал в постель, завернулся в одеяло и провалился в иной сон. Глухой, давящий, не пропускающий мыслей, царапающих раздраженное сознание.

***

На следующее утро, за завтраком, он смущенно принимал похвалу от родителей, которые передавали ему слова гостей. Мол, нелегко держать такую ораву в узде, но Тайлер сумел поразить воображение детей своими историями. Признаться, чета, что гостила у них вчера, вначале боялась, что соблазны большого города оказали свое дурное влияние на Джозефа, раз он вышел к гостям в виде, более подходящему для вылазки на природу, когда таким вот, с позволения сказать, облачением, не гнушается и настоятель их прихода. Но Джозефы-старшие смягчили этот казус замечанием о том, что молодости свойственно бунтовать против правил, и такая форма — вполне невинная. И все же мать попросила сына в следующий раз одеваться так, как это принято в их кругу. Более официально. Тот покаянно кивнул: — Да, мама. — И еще, Тай, миссис Энгель просила передать, что тебе стоит задуматься о карьере педагога или очень дорогого бебиситтера. Когда ты, конечно же, научишься манерам. Она поджала губы, и Тайлер понял, что это замечание от прихожанки и гостьи ее задело. Он постарался перевести все в шутку: — Оу, мам, тогда может случиться так, что я улечу не на другое побережье, а на острова наших бывших поработителей, учить уму-разуму королевских отпрысков. Мать сухо посоветовала ему начать с себя, и Тайлер изобразил на лице глубочайшее раскаяние, вовсе не чувствуя такового, удивившись про себя — что не так с ним? Но пытаться доказать что-либо родителям было глупо. Он и не стал пытаться. Он напоминал себе: месяц. Остался месяц. Всего месяц. Каждое утро он говорил себе, что эти 24 часа приблизят его к свободе, к новым людям, которые ценят в жизни то же, что и он. Каждый вечер он мысленно вычеркивал очередную клеточку в своем календаре. Он все глубже скрывал свои истинные чувства, подменяя их качественной фальшивкой, тасовал эмоции, как заправский шулер. Он показывал и говорил то, что хотели видеть его близкие. Единственной, перед кем он старался — по большей части — быть самим собой, оставалась Мэдисон. Единственное, о чем он не рассказал ей — это о Джоше. О том, какое место тот занимал в его жизни, в его сердце. Это было необычайно трудно, потому что именно о Джоше и хотелось говорить — часами. Как-то раз он показал ей фотографии, сделанные как подарок на его восемнадцатилетие, и Мэдисон, конечно же, сразу нашла фото, на котором Джош, откинув голову на плечо Таю, нахально смотрит в экран с видом «выкусите, это мой бро!» и ехидно заметила: — Одноклассник, говоришь? Тай не растерялся и желчно заметил: — Да, одноклассник. А ты тоже хороша — не узнать старшего сына семьи, где я жил почти год. Его мама, кстати, сказала, что я хорошо на него повлиял. — Ага, а он, видимо, на тебя плохо, — проворчала Мэдисон. Тайлер покачал головой:  — Я считаю, что мы оба больше потеряли, чем приобрели… то есть… Мэдисон изумленно посмотрела на него, и он поспешил поправить случайно выскочившую фразу:  — То есть приобрели больше, чем потеряли, Господи. Мэдс, я что-то устал, видишь, язык заплетается. Давай продолжим как-нибудь в другой раз. Девочка нехотя кивнула и вернула ему альбом. До самого своего отъезда Тайлер всеми правдами и неправдами уворачивался от того, чтобы вернуться к просмотру давешнего фотосета.