Ниточки для ангела

Он дал слабину лишь в самом конце августа, когда замаячил такой желанный для него, и неизбежно горький для Мэдисон отъезд, согласившись пролистать фотоальбом еще раз вместе с сестрой. Сестра смотрела на мозаику незнакомой для нее жизни жадными глазами, стискивая альбом так, будто хотела забрать его себе, но не решалась высказать это желание вслух. Да брат и не согласился бы. Весь месяц Тайлер думал — взять альбом с собой или оставить. С одной стороны, он вряд ли будет его пересматривать. Как бы он ни уверял себя, что на смену боли пришел черед светлой грусти, смотреть фото, где он счастлив, где они оба счастливы, было все еще тяжело. Но оставь он альбом дома, Мэдс будет постоянно листать его, и снимки рано или поздно попадут на глаза матери. Джозеф помнил, как говорил маме Дан, что этот фотосет позволит не только рассказать о его новообретенных, пусть только на год, родных, но и показать их. Помнил, и со стыдом признавался себе, что никому не хочет показывать эти полные искрящейся радости кадры. Будто открой он альбом и начни рассказывать — пусть сокращая и умалчивая — и волшебство рассеется, исчезнет, как звезды салюта в черной синеве неба вечером четвертого июля. А может, потому и исчезнет, что он будет сокращать и умалчивать. Но не может же он с ясных глаз поведать семье все то, что заняло большую часть его года вместо учебы. Он не может рассказать им о Джоше. После этого его не то, что не отпустят в университет, его отлучат от церкви, и хорошо, если епитимью наложат на него лично, а не на всю его семью. За время пребывания в Коламбусе он отвык от строгости их веры и сейчас мучительно втягивался, понимая, что объявить себя агностиком вряд ли удастся. Да он и не собирался, в общем. Просто он не верил, что та радость, что заполняла его сердце, помогающая любить весь мир, зиждилась на грехе. Эта любовь была запретной по меркам религии, в рамки которой его вдавливало общество Парадайза, но это была любовь. Не страсть, не похоть. Это было больше всего на свете. Лучше всего на свете. Тайлер задохнулся, вспоминая щемящую, невероятную нежность, что охватывала его, когда он едва касался губами ладоней Джоша. Те — жесткие, загрубевшие — удивительно чутко реагировали на эту невинную ласку, и Тайлер точно знал, что это — самое лучшее. Потому что такого, что бы ни говорили мать и отец, рассуждавшие о том, в каком возрасте прилично перевести знакомство с приличной девушкой в нежную дружбу, а после связать себя узами брака, у него больше ни с кем не будет. Он ни с кем не хотел себя связывать. Он хотел найти себя и вернуться. В тот город, где впервые встретился с настоящим собой. Пусть он не нужен Джошу, он не станет навязываться. Он будет счастлив уже тем, что они под одним небом. Под одним солнцем. Встречают рассвет и закат в одно время. И еще Тайлер сможет прийти на его с Тимом концерт, встать в самом последнем ряду, как можно дальше от сцены, и смотреть, как любимые руки взлетают над барабанами. А когда Джош вместе с остальными выйдет на поклон, он сможет на короткий миг увидеть его лицо. И пусть тот не увидит его, не заметит, Тайлер будет счастлив и этим. Он все-таки спрятал альбом в потрепанный чемодан, что летал с ним в Коламбус, и предложил сестре сходить в местное фотоателье. Только они вдвоем — чтобы у нее на память остались такие фотографии, какие она хочет увидеть и сохранить. — А мы можем взять с собой Лаки? — спрашивает обрадованная Мэдисон. Тайлер задумчиво трет подбородок:  — Мы можем, конечно, попробовать, если ты обещаешь, что он будет вести себя прилично. Иначе, боюсь, нас попросят уйти, и мы так и не сделаем наши фото. — Ох, Тайлер, — совсем по-взрослому говорит Мэдс, всплескивая руками, — я не могу этого обещать, ведь Лаки такой озорник. — Лаки — озорник? — изумленно переспрашивает брат, — а ты, выходит, уже перестала озорничать? Мэдисон кивает, вскидывая на него невинные — хитрющие — глаза, и вновь опускает их. Тайлер щелкает ее по носу. — Ладно, бери, только посади его в какую-нибудь корзинку, чтобы он не изорвал твое платье, а то мама голову потом с меня снимет. Мэдс было убегает собираться, но на полдороге останавливается и спрашивает: — А мы скажем маме, куда идем? Тайлер отрицательно мотает головой: — Нет, сделаем ей сюрприз. Сестра кивает и почти уходит, останавливаясь у самой двери. — А еще нам кто-то звонил из Коламбуса. Тайлер с трудом сдерживается, чтобы не встряхнуть сестру за плечи, проорав «какого черта ты молчала? Почему не позвала меня?!», но язык прилип к небу и он, застывший, слушает, как Мэдс объясняет, что он сам же велел ей не трогать его, и не заходить. И кинул в нее подушкой! Джозеф механически кивает. Все так. Попросил не заходить к нему. Не трогать. И про подушку Мэдс не придумала. Но неужели ей, после всего, что она увидела на фото и услышала от Тайлера, нужно было дополнительно объяснять, как важно для него все то, что связано с Коламбусом. — Какой день это был? — спрашивает он у сестры деревянным голосом, будто связки отказываются подчиняться ему. — Вечер пятницы, — недоуменно отвечает та, — а что, это было важно? Надо было позвать? Звонила какая-то тетенька… — Мэдисон наморщила нос, припоминая, как представилась звонившая, назвавшая ее прелестной малышкой, — Лаура, кажется. Она попросила позвать маму. — Ты все правильно сделала, Мэдди. — Голос Тайлера звучит омертвело. Чтоб его самого черт побрал с его же страдашками. Юный Вертер! Чайльд-Гарольд! Брошенный возлюбленный. Он мысленно простонал: — Боже, Джош, почему, когда ты уходишь от меня, случается какая-нибудь херня? И тут же ответил сам себе:  — Это кто еще от кого уходит. По всему выходило, что ушел именно он, и нести ответственность за это решение ему. Он костерил себя — за то, что не поговорил с Джошем о том, как они будут дальше. Целоваться до одури, ласкать его, вбивать свои пальцы в его кожу до синяков в последний день казалось важнее. Он же все написал, чтобы Джош мог подумать, не принимал решение сгоряча. С громадным запозданием до него дошло, что Джош не очень адекватно воспринимает письма. После того раза, когда Тайлер сбежал — именно сбежал, давайте называть вещи своими именами — и оставил для него письмо, прицепленное к черновикам выписок для проекта по истории, у Джоша развилась крайняя степень идиосинкразии к его, Тая, письмам. Он предпочитал, чтобы ему все говорили в глаза. Почему-то Джозеф забыл об этом. Или просто снова сбежал? Он и сам не знал, какой ответ будет правильным. Сделанного не воротишь, и он, мысленно отвесив себе тяжелую пощечину, переоделся, чтобы выглядеть прилично — по материнским меркам, и до жути пафосно — по своим, и пошел в гостиную поджидать Мэдисон.

***

Она действительно прихватила с собой корзинку с котом, и владелец ателье с трудом сдержал улыбку, слушая, как девочка шикает на любопытного кота, который то и дело высовывал голову и крутил ушами. Им разрешили фотографироваться с котом, попросив не ставить того на сиденья — кошачью шерсть очень трудно счищать с бархатной обивки выбранного Мэдс интерьера под колониальную эпоху. Та согласилась и держала кота в корзинке, то и дело заталкивая его вглубь, когда тот пытался выскочить, чтобы обследовать эту новую, полную манящих запахов и вещей территорию. Тайлер изо всех сил старался улыбаться, уговаривая себя, что это его подарок сестре, и она не заслуживает того, чтобы лицезреть брата с кислой рожей, будто тому противна сама мысль о том, чтобы находиться рядом с ней. Он оплачивает печать фото, отдельно оговаривая, что забирать снимки придет вот эта юная мисс. Служащий с легким кивком протягивает им квитанцию и обещает, что отдаст фото даже их коту, если при нем будет эта бумага. В предпоследний день каникул перед началом студенческой жизни родители торжественно заявляют, что дарят сыну их старый «Форд». Они, конечно, могли бы презентовать ему иную машину, но ведь Тайлеру приятно будет иметь при себе часть дома? Тот послушно кивает, он заранее согласен с любым решением родителей. И действительно, «Форд», классика американских дорог — отличный выбор. Он будет уверенно чувствовать себя за рулем, и это главное, что ему нужно. В университет он уезжает уже на этом автомобиле, и родители машут ему с крыльца, а Мэдисон изо всех сил старается не плакать.

***

В общежитии, куда его распределили в администрации кампуса, выяснилось, что его соседа по комнате тоже зовут Тайлер и он тоже первокурсник, правда, другого факультета. Тайлер Грегори Мейсон окончил одну из школ Хендерсона и поступил в ближайший колледж, не особо заморачиваясь муками выбора. — Кроме того, здесь неплохое научное общество… и женское тоже ничего, — совсем другим тоном заметил он, провожая взглядом девичью фигурку, упаковавшую подтянутые ягодицы в короткие шортики, обтягивающие их, словно вторая кожа. — Слюни подбери, — негромко сказал Тайлер. — Ничего, немного времени, и эти цыпочки будут нашими, — потер руки Мейсон. Они сидели в уличном кафе, куда тот предложил зайти, чтобы отметить знакомство и получше познакомиться. От алкоголя Джозеф отказался, сказав, что будет кофе, на что, Мейсон, ничуть не расстроившись, сказал, что выпьет и один. Сейчас перед Джозефом стояла наполовину пустая чашка черного кофе, а перед Мейсоном — наполовину полная банка пива. Вторая. Они уже обсудили принципиальные вопросы: как поделить место в шкафах, кто когда будет убираться и как часто можно приводить к себе гостей. В общежитии была комната специально для этого, с прожженным в нескольких местах диваном, парой кресел и покрытым неоттираемыми пятнами столом. Но иногда ведь случаются приватные разговоры, так? — Так, — поддакнул Джозеф. — И еще, френ, остался самый важный вопрос. Когда будем водить девчонок? В смысле — как установим очередь? На губах Джозефа мелькнула слабая усмешка: — Решай для себя, я не по этой части. Мейсон изумленно посмотрел на него: — А по тебе не скажешь. То есть я нормально к этому отношусь, но переодеваться при тебе, пожалуй, не буду. И прихихикнул. Это хихиканье неимоверно раздражало Тайлера и он сухо бросил:  — Вообще-то я хотел сказать, что у меня сейчас ни с кем нет отношений. И только. Сосед посмотрел на него еще раз, теперь шокировано: — Вообще-то на дворе двадцать первый век. Не обязательно покупать корову, если тебе нужна унция сливок. — Не надо меня лечить, — поморщился Джозеф. Из него лез Райан, чьи словечки и обороты он впитал незаметно для себя, и сейчас они пригодились, чтобы поставить на место зарвавшегося юнца. Тот миролюбиво поднял руки: — Как скажешь. Только давай договоримся, как я могу дать тебе знать, что не один в комнате и тебе стоит поискать другое место для ночлега. — Ты можешь заранее меня предупредить, этот вариант тебя не устраивает? — язвительно поинтересовался Тай. — Нууу, могу, но не хочу обламывать себе кайф спонтанного секса. Ты смотрел «Доктора Хауса»? — Мейсон уставился на Джозефа, ожидая ответа, и тот буркнул: — Нет, я тащился по «Секретным материалам». — О да, та, рыженькая, очень ничего там, — согласно кивнул сосед, и продолжил, — Хаус предложил вешать на ручку двери стетоскоп, как знак того, что он с проституткой. У меня нет этой странной штуки, но есть велосипедный замок. Идет? — Откуда у первокурсника деньги на платных цыпочек? — попытался поддеть его Джозеф, но сосед, хитро усмехнувшись, заметил: — Это не твоя печаль, приятель. И Джозеф был вынужден признать правоту его слов. Он наивно надеялся, что первую неделю они оба посвятят погружению в учебу, налаживанию знакомств и связей, но его сосед с первого дня гораздо больше внимания уделял стройным ножкам. Тайлер не пытался на него влиять. Они взрослые люди, и у каждого свои представления о правильной жизни. Жаль, конечно, что сосед не разделил его взгляды, но и ничего страшного в этом нет. К пятнице Тайлер неимоверно устал и решил, что вечером не поедет в Парадайз, как собирался. Переночует, а с утра решит. Он добрел до двери комнаты и чуть было не повернул ручку, но замер, услышав довольный женский стон. Он отнял руку от двери и скосил глаза — на ручке висел трос с велосипедным замком. — Вот же сластолюбивый Ромео! — рявкнул он про себя, — не мог предупредить. Тайлер идет в комнату отдыха, надеясь переждать, пока любовники натешатся, и он сможет лечь в свою кровать, но посидеть спокойно ему не дают. Компания смутно знакомых первокурсников, с которыми он сидит вместе на потоковых лекциях, тащит его в бар. Тайлеру некуда больше идти и он соглашается. Он когда-то выступал в баре, так что место ему, в принципе, знакомо. Пить он в любом случае не собирался. Привалившись к барной стойке, он сопротивлялся сну, как мог, наблюдая, как отрываются его друзья. В баре довольно сухой воздух, у Тайлера першит в глотке, и он просит бармена налить себе колы. Тот кивает, звякает льдом, наливает шипучую газировку — все это Тайлер определяет по звукам, он не смотрит на бармена, — и ставит стакан на стойку перед Таем. Тот, так же не глядя, берет стакан и отпивает жадный глоток. Горло обжигает вспышкой, он задыхается, вытирает проступившие слезы и изумленно смотрит на стакан. Бармен весело сообщает ему: — Сегодня для всех студентов комплимент от заведения. Кола с виски по цене колы. Это не разорит тебя, приятель. Тайлер понимает, что он быстро, быстрее, чем хотелось бы, пьянеет. Смесь алкоголя и газировки может свалить с ног и слона. Его взгляд расплывается, внутри теплеет, он цедит согревающееся питье мелкими глотками, забыв о том, что внутри дешевый и не слишком качественный алкоголь — иначе с чего бы заведению разливать его задарма? Он необыкновенно хорош сейчас — пухлые губы призывно алеют, отросшие волосы вьются, на коже выступили бисеринки пота, глаза кажутся огромными. Тайлер быстро набирается и сидит, тупо глядя перед собой, пытаясь зацепиться за реальность. К нему подходит девчушка с серой шапкой на цветных волосах, пирсингом в носу. Тай кажется ей забавным, она смеется, зовет:  — Пошли со мной, детка. Ну же, дыши. Это слово озаряет пустые глаза Тайлера, он встает, пошатываясь, гладит незнакомку по щеке, шепчет «Джош». Та сбрасывает его руку, щелкает пальцами:  — Хэй, парень, я Хейзи! Какой Джош. Тайлер возращается в реальность, бормочет извинения и уходит, глотая пьяные слезы. Девушка, недоумевая, смотрит ему вслед и огорченно бросает подруге: — Почему как ни встретится какой хорошенький малыш, так обязательно из поголубевших. Та отмахивается: — Не смеши, ты видела это дитя? Он не бреется, кажется. Кто станет его трахать на свою голову. Вскоре о Джозефе уже забыли, а он, выбравшись из бара, плетется к скамейке под слепо помаргивающим фонарем. Свежий воздух заключает его в холодные объятия, и Тай ежится. Он прикрывает глаза и негромко поет песню, что льется из сердца: «If you were mine…», вспоминая, как выступал первый раз перед восторженно хлопающими зрителями. Сегодняшний его слушатель — ночной город, но это неважно. Тайлер поет для себя, потому что не может не петь. Слышит это кто-то, кроме него, или нет, неважно. Ему на руки мягко планирует купюра. Он открывает глаза и видит новенькую десятку. Парень, похожий на Иисуса, стоит перед ним, усмехаясь. — Я думал, что соловьи начинают петь несколько позже, но, видно, ты отбился от стаи. Где же ты обычно поешь, птичка? — В церкви, — бурчит Тайлер. — И в какой же церкви поют такие гимны? — ехидно уточняет незнакомец. — И почему ты сейчас на улице? Слушатели не оценили твой дивный голосок и прогнали со сцены? Тайлеру не нравится это сюсюканье, и он резко бросает: — Нет, сосед решил потрахаться. Тот понимающе тянет: — А тебе, выходит, некуда идти, малыш? Я готов помочь. Да не напрягайся ты так, я не насилую маленьких мальчиков, предпочитаю, чтобы все было по взаимному согласию, а ты не из тех, сразу видно. — Мда? — с сомнением спрашивает Тайлер, ориентацию которого каждый встречный представляет по-своему. Незнакомец откинул голову и с чувством расхохотался: — То есть ты уже обдумываешь предложение, которое я еще не сделал? Серьезно, парень, идем. Здесь… не слишком спокойный район, а ты не слишком трезв. Твой труп могут найти через неделю, если вообще найти. Джозеф артачится: — Я почти местный тут. — «Почти?» Это как? — интонации незнакомца похожи на Тимовы, и Тайлеру легко с ним говорить. Но он не настроен на откровенности, потому нехотя цедит: — Из Парадайза. — Так вот как выглядят маленькие святоши, когда вырастают и пускаются во все тяжкие. Что ж, куда тебя подкинуть, падший ангел? Тайлер едва не дергается, услышав свое прозвище, но вида не подает. Он понимает, что заблудился, и вряд ли быстро найдет дорогу к общежитию, так что, подумав немного, тихо шепчет: — В общагу. И незнакомец покладисто кивает. У ворот кампуса он останавливается, сует Тайлеру карточку, на которой напечатан номер телефона и какое-то имя. Джозеф не пытается его разобрать, он сует карточку в карман, благодарит своего спасителя, и бредет в общагу. Велосипедный замок еще висит, но за дверью тихо, и Тай, наплевав на приличия, заваливается в комнату и падает на свою постель. Утром его будит женский визг и закладывающая уши ругань. Джозеф устал, он скверно себя чувствует, потому он просто кладет подушку себе на голову и продолжает спать. Сосед бесцеремонно расталкивает его: — Ну ты и мудак. Лишил меня утреннего минета. Бейба, узрев тебя, свалила. — Ой, да ладно, видать, так хотела. Отвали. — мрачно бурчит мучающийся похмельем Тай. Сосед принюхивается к его дыханию и удивленно вскидывает брови: — Мама не наругает за то, что вчера нажрался? Тай дерзит: — А кто ей скажет? Ты, что ли? Так ты вроде другим был занят. — Почему я? — широко улыбается Мейсон. — Тебя сдаст твоя же девчонка. Я имею в виду — та, с которой у тебя были отношения. Ты что, не имеешь привычки подбухнувшим звонить своим бывшим? — За неимением бывших, — ворчит Тайлер, понимая, что ему сегодня не дадут поспать. Сосед изумленно смотрит на него: — Ой, может, ты еще и девственник? — Хочешь помочь мне с этим? — Тайлер язвит на автомате, понимая, что не встанет сейчас, а сосед настроен на поговорить, раз уж феерический секс Тайлер ему обломал. — Могу посоветовать того, кто поможет лучше, чем я, — ухмыляется тот. Тайлер, поняв, что лучшим будет уйти и не продолжать этот бред, нашаривает телефон, ищет номер Дороти, и спрашивает, может ли он прийти примерно через час? Та обещает встретить его, и Джозеф, провожаемый громким «о-О», идет в душ. Он просит себя держаться, и надеется, что сегодня Мейсон никого не приволочет к себе. Пить вторую ночь подряд, как и пить вообще, он больше не хочет, а ехать домой на полдня смысла нет. Перед тем, как уйти, Джозеф в самых изысканных выражениях просит Мейсона обойтись сегодня кулаком, или сходить к кому-нибудь в гости, и выходит, не желая слушать скабрезности.