Ниточки для ангела

Барт пропал из жизни Джозефа так же внезапно, как и появился в ней — просто перестал звонить и писать. Тайлер первое время ждал хоть чего-то — звонка, смс, встречи — на территории кампуса или той злополучной окраине, что при дневном свете выглядела на удивление безобидно, но таинственный режиссер как в воду канул. Долго ли затеряться в таком городе, как Вегас? Недолго, достаточно отвернуться — и твой визави пропал. Тайлер, конечно, мог и сам напомнить о себе, но не решался. «Кто он и кто я?» — размышлял он на парах по истории печати, таких нудных, что педагога, читавшего этот курс, он про себя называл не иначе как мистер Бинс. Пока тот бубнил сведения, что никак не вписывались в картину мира будущей звезды журналистики, Джозеф рисовал на задней странице тетради. Он рисовал кошек, звезды, деревья, микрофонные стойки и кажущиеся стороннему наблюдателю бессмысленными ярко-карминные завитушки. Впрочем, спрашивать было некому, а обнажать душу и «прорабатывать» разрушенные отношения в рамках практических занятий на курсе психодрамы Тай не хотел. Он делал все, что мог, чтобы вырваться из затянувшегося шторма в своей голове, утишить который не смогли ни жесткое расписание, которое он сам для себя выстроил, ни занятия — до тех пор, пока в глазах не начнет рябить от букв, ни родительские наставления, которые сыпались на голову Тая как из рога изобилия. Порой он думал, что не будь в его нынешней жизни писем от Эшли, он смог бы перенести потерю быстрее и легче. Но за этим, казалось бы, несокрушимым аргументом приходило понимание — не будь этих писем и он свихнется. Потому что теперь, в тоскливом ноябре, Тайлер Джозеф чувствовал, что в этом новом мире он никому не нужен. Еще полгода назад он сказал бы «никому, кроме своей семьи и Дж…». Теперь — никому, кроме… своей семьи. Порой Тай сомневался даже насчет себя.

***

Выходные в середине ноября он вновь провел дома. Самокопание, дожди, холод в аудиториях и осознание собственной никчемности привели к тому, что вечером первой пятницы ноября на пороге дома Джозефов появился отощавщий, посеревший, обзаведшийся кругами под глазами подросток, менее всего похожий на счастливого парня с фотографий годичной давности. Да что там годичной — еще месяц назад, в октябре, он выглядел более довольным жизнью, чем сейчас. Увидев сына, миссис Джозеф всплеснула руками и сделала, пожалуй, лучшее из того, что могла — она обняла Тайлера. Тот стоял, прижавшись щекой к ее виску, и силился не плакать. Все-таки он дома здесь. После всех пережитых им бурь — дома. Ему потребовалось время, чтобы это понять; что же — большое видится на расстоянии. Он бесконечно признателен семье Дан — за поддержку, но именно тут, в Парадайзе, его любят и ждут. Любым. Тайлер знал, что он еще взбунтуется, еще поспорит — и с отцом, и с матерью — не раз, и многое скроет от них, но сейчас, когда дождь, стихший было, когда он только въехал в город, застучал в окна с удвоенной силой, он был дома и ощущал что-то вроде блаженства. В руках была чашка с горячим чаем, пахнущим шоколадом и мятой, в гнезде на полу спал Лаки, рядом сидела Мэдисон в домашнем фланелевом платьице, на сотый раз переплетая косы тощей кукле с фиолетовыми волосами, негромко бормотал телевизор, передавая новости, мать сидела с шитьем. Вечер пятницы, что мог пройти до безобразия бурно и непристойно, останься Тай в Вегасе, мирно тек, будто песок меж пальцев. Тайлер помнил, как это бывает, помнил ощущение полета песчинок внутри сжатой ладони, и наслаждался минутами тихого, ничем не омраченного счастья. Он сидел в гостиной дотемна. Уже давно прошел ужин, Мэдисон, переоделась в длинную, до пят, ночную рубашку и подбежала к матери, чтобы та благословила ее на ночь, родители ушли в спальню, а Тай все сидел, глядя в стену, не обращая внимания на тихо бормочущий телевизор, где сменялись картинки развлекательных передач. Он не хотел идти к себе в комнату. Не мог. Не склонный ранее к особой сентиментальности, он цеплялся за воспоминания о событиях, произошедших год назад. Не день в день, но все же, когда… когда он… они… Когда Тайлер понял, как это — когда тебя любят. И разрешил себе любить в ответ. Не надо этой глупости о невинных и соблазненных — его никто не заставлял, он мог сказать «нет», и… и Джош понял бы, и ничего бы не было — в этом Джозеф был более, чем уверен. Все дело в том, что он хотел. И после он позволил себе поверить, что случившееся важно для них обоих. Вероятно, он ошибался. Цена этой ошибки была не смертельна, но горька, и смягчить эту горечь не могли ни вкус шоколада, ни уютный запах дома, ни мерное мурлыканье Лаки, что дергал во сне ушами. Если ли бы Джош позвонил… Если бы написал… Тайлер понимал, что тот не рванет за ним через полстраны, хотя до смерти был бы рад, постучись старший из детей Данов в его дверь. Это было бы как в сказке, а учитывая, что сказки с ним творились преимущественно дурные, надеяться на явление прекрасного принца не стоило. Но письмо… Господи, да простая открытка, приписка в письме от Эшли — неужели он не мог сделать и этого? Мог бы, наверное, если хотел. А так… Они оба изменили жизнь после школы, оставив то, что им обоим было дорого. И Таю, в общем, стоило бы пожалеть Джоша. Потому что он потерял только любимого человека и самые важные отношения в его жизни. Джош потерял и отношения, пусть и очередные — Тайлер уверял себя, что он был просто очередным, а не тем самым и единственным — и любовь своей жизни. Его место за барабанами занял милый смущающийся кудряш. Жаль, что Тай, увлеченный своими чувствами к Джошу, не подружился с Ригсби, они с Колином не сблизились больше, чем того требовали рабочие отношения. Так, поболтали пару раз, не больше. Сейчас Джозеф предсказуемо жалел — «Дом Героев», куда его было приняли с распростертыми объятьями, казалось, закрыл для него свои двери навсегда. Ему не с кем было поговорить. А петь — после того, как его пению дали весьма невысокую оценку — он не будет. Он перевернул эту страницу в книге. Навсегда.

***

В половину двенадцатого в гостиную заглянула мать — выключить работающий и, как ей показалось, забытый телевизор, увидела сына, застывшего на диване, подошла, встревоженно дотронулась до лба рукой и велела идти спать. — Не хочу, чтобы ты простыл накануне Дня Благодарения, милый. Что может быть хуже, чем провести праздник в постели? Тайлер рассеянно улыбнулся, одернул рукава свитера, в который кутался весь вечер, отнес чашку на кухню и ушел к себе. Лег, не раздеваясь, с трудом заставил себя вытащить одеяло и укрыться. Зубы стучали — от стылости внутри и подступающих слез. Дом спал, таиться было некого, и Тай дал себе волю. Он лежал ничком, закусив подушку, и чувствовал, как слезы обжигают его щеки. Он плакал не из-за обиды, не потому, что его бросили или прогнали. Он плакал из-за того, что сделал сам. То, что когда-то сказал ему Дарк — «наступит день, и ты ужаснешься тому, что сделал», произошло слишком рано. Тайлер, по большому счету, еще ничего не успел сделать как специалист, профессионал — мелкие акции помощи кошкам и людям не считаются. Зато в своей жизни он успел наворотить столько, что неясно, с какой стороны подступиться к этой горе битого стекла, бывшей когда-то волшебным зеркалом, показывающим его истинные желания. Сейчас Тайлер не знал, чего он хочет. Покоя, само собой, но не рано ли в неполные девятнадцать стремиться к покою? Он плакал, пока истеричные рыдания не сменились тихими всхлипами. После заставил себя подняться, стянуть свитер, умыться, наплевав на чистку зубов — все равно не с кем целоваться поутру — и лег, надеясь на темный, похожий на падение в пустоту, сон. Суббота, день, который он считал роковым для себя, началась мирно. Домашние оладьи на завтрак, перемазавшаяся по уши в джеме Мэдисон, кот, запрыгнувший в раковину и вылизавший миску из-под теста, за что миссис Джозеф нещадно бранила его, обещая выставить на улицу, часы покоя до полудня — беспокоясь за здоровье старшего сына, Джозефы не настаивали на том, чтобы он отправился с ними в церковь. Тайлер был бесконечно им признателен — его прошлое и настоящее были слишком зыбкими для того, чтобы подвергнуться испытанию проповедью и исповедью. Он не был на исповеди больше года — родители не принуждали, а сам он не хотел. Не верил в ту пресловутую тайну, которая умирает между двоими, будучи высказанной в обманчивом уединении и гулкой пустоте церкви. Понимал, что узнай отец или мать о его словах — и мирной жизни придет конец. Хорошо, если только его, а не кого-то из Данов — подставлять под гнев и порицание ни в чем, в сущности, не повинную семью он не хотел. Джош бы оценил, он бы понял, будь ему хоть какое-то дело до… Тайлер сжал кулак, вгоняя ногти в ладонь, чтобы отрезвляющая боль помогла ему вернуться в здесь и сейчас. Пока родителей нет дома, он может прожить еще кусочек болезненных воспоминаний, не страшась вопросов «что с тобой происходит, сынок? Что у тебя болит?». У него болела запятнанная предательством веры и вложенных в его голову моральных устоев душа, но признаться в этом он мог только себе. И это мучило, тянуло вниз, будто он теперь не шарик на ниточке, с которым его, прыгающего от радости, любил сравнивать Дан, а ядро на кандальной цепи. Впрочем, тот же шарик, и та же ниточка, дело лишь в том, из чего они сделаны. Раньше они были связаны, теперь он скован. Разница только в словах, и в отношении к ним. Между ними. Верно, он не заслуживает больше радости — той, что была украдена вопреки всему, и должен расплачиваться за это. Тайлер механически выполнял привычную домашнюю работу, отстраненно разглядывая свою жизнь, размышляя, что будет, если он посмотрит на того, кто, по словам Брендона, был «биологически правильнее»? Пригласит на свидание Эмили, например. Или позовет куда-нибудь Дори. Им есть о чем поболтать, и если Дори — просто хорошая знакомая, с которой ничего больше, кроме дружеских объятий, не будет, то с Эми можно пойти дальше. Узнать, какие они бывают — другие поцелуи, попытаться забыться в них, это лучше, чем тосковать по тем, что ему больше не хотели дарить. Не сошелся же свет клином на тех самых губах!… кофейном горьком и одновременно сладком вкусе, горячем, нервном дыхании, и металлическом кольце, что сминало его губу. Плечи Тая вновь тряслись в сдавливаемых рыданиях, он окончательно и абсолютно загнал себя. Ему была нужна помощь, работа, которая могла бы захватить его с головой, заставить забыться, раствориться без остатка, избыть сжирающие его чувства. Небеса были благосклонны к нему — оживленный отец, вернувшийся со службы, сообщил, что со следующих выходных сын может заняться постановкой пьесы, ведь осталось всего полтора месяца до Рождества. Только хватит ли ему времени, если приезжать он будет только каждую вторую субботу? Ненавидя себя и свой деревянный голос, Тайлер вытолкнул изо рта слова, умудрившись склеить их в не лишенное логики и смысла предложение: — Пап, я могу приезжать каждую неделю вечером четверга и оставаться до воскресенья. Помнишь, я выступал на конференции с проектом, который заметил заведующий кафедры из университета Огайо? Его зачли в моем колледже за работу по курсу современной английской литературы, и пятница у меня свободна. Иногда на выходных у нас бывают тренировки, но я запасной игрок, и мое присутствие на встречах команды по субботам необязательно. Отработаю в другие дни. — Это очень хорошая новость, — отец довольно потер руки, — что ж, если ты сможешь быть в Парадайзе по пятницам и субботам, то, может, будешь работать с детьми в более серьезном формате? Я ценю твое желание быть полезным, и все же если ты сможешь проводить в школе время с утра до обеда, то мы могли бы принять тебя на работу. Думаю, юрист будет не против. Тогда уж точно никто не будет считать тебя директорским сынком — то, что ты делаешь, будут оценивать не только учителя, но и родители. Согласен? — Конечно, папа, — проскрипел Тай, — только… знаешь, я очень ценю твой, то есть ваш с мамой подарок, и все же буду ездить в Вегас и домой на автобусе — это значит, что уезжать буду в воскресенье сразу после завтрака. Погода портится, а я очень устаю и боюсь, что могу не справиться с управлением. — Здравая мысль, — кивнул отец. — Автомобиль твой, ты можешь брать его в любое время, когда почувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы управлять им даже по накатанному снегу. Крутившаяся под ногами Мэдисон уловила из серьезного разговора родителей и брата только то, что он будет бывать дома чаще, и с визгом кинулась ему на шею. — Пойдем читать сказки, юная мисс, — поддразнил он ее, — а заодно расскажешь мне кое-что. Родители посмотрели на детей с улыбкой, не вслушиваясь в их болтовню, но Тай не хотел, чтобы они уцепились за неосторожное слово, потому умолк, взял сестру за руку и пошел с ней в ее комнату — радостную девичью спальню, оформленную в сливочно-бежевых тонах. — Что тебе рассказать, Тайо? — спросила Мэдисон, забравшаяся с ногами в кресло. — Кто из мальчиков в школе тебе нравится, — усмехнулся брат, — ты, конечно, можешь не говорить, но тогда твоим партнером по сцене может стать кто угодно, а мне бы хотелось порадовать тебя. Мэдисон оглушительно завизжала, не в силах сдерживать радость, а после схватила телефон и начала показывать украдкой сделанные фото темноволосого мальчишки с ямочками на щеках. — Вы дружите? — уточнил Тай, пролистав немногочисленные кадры. Мэдисон тяжело вздохнула в ответ. — Нет. Я не уверена, что он знает мое имя. — Ох, боже, Мэдди, конечно, он знает твое имя, в нашей школе не так много красивых девочек. То есть все девочки по-своему красивы, но ты — совершенно особенная, моя прелесть, уверяю тебя. — А вдруг он не захочет? Играть в театр со мной. — Я что-нибудь придумаю, дорогая, — пообещал Тайлер. Решать проблемы сестры было приятнее и проще, чем собственные, и Джозеф с головой упал в работу детского клуба, где он пока был единственным воспитателем и наставником. Родители с радостью доверили своих детей старшему Джозефу, чьи успехи в литературе и подготовке школьных праздников были зафиксированы документально — соответствующие записи из его личного дела были откопированы и вставлены в папку, наряду с прочими документами клуба — расписанием работы и программой занятий. Тайлер надеялся, что он как минимум не вредит вверенным его заботам юным душам. Спрашивать о том, какое он впечатление производит на родителей, Джозеф боялся, хотя остро нуждался не то что в похвале — в поддержке. Он ждал, что отец скажет ему хотя бы пару слов, ведь ничто из происходящего в школе не могло укрыться от директора, но тот молчал, и Тай, входя в школу, каждый раз шептал придуманную им короткую молитву. Он пребывал в неуверенности до тех пор, пока, задержавшись в кабинете, не подслушал разговор родительниц, вышедших из канцелярии и остановившихся обсудить что-то неподалеку от помещения, где шли занятия клуба. — Моя Сюзи без ума от молодого Джозефа. Муж трясся сначала — как это, доверить десятилетнюю девочку вчерашнему выпускнику, все боялся, что тот начнет распускать руки, но ты представляешь… — в коридоре раздался хохот и кашель, будто кто-то пытался справиться с не вовремя напавшим смехом, — он увидел, как дочь Миллиганов — из мормонов, выпускается в этом году, ты знаешь их, попросила Тайлера быть ее кавалером на Рождественском балу. — Попросила? Да эта деваха наверняка повисла на нем, детей бы постеснялась! — ответил наполненный презрением женский голос. — О, нет, Сэм говорит, что она просто подошла к Джозефу, когда тот закончил разговаривать с миссис Энгель, и попросила. И он, представляешь, он отказал! Сказал, что в этот день их клуб показывает спектакль, и он будет счастлив увидеть мисс Миллиган в зрительном зале, но сопроводить ее на танцы не может. — Агнес Энгель, полагаю, была в восторге? — скептически осведомился второй голос, — помнится, она говорила, что молодой Джозеф совсем отбился от рук. — Вероятно, но теперь она без ума от него и записала своих младших детей в клуб. Женщины в коридоре говорили о чем-то еще, но ноги не держали Джозефа. Ему нужно было посидеть и обдумать услышанное. Как он мог забыть, что маленький городок — такое место, где все всё обо всех знают. Вот, значит, чем объяснялась внезапная любовь к нему миссис Энгель, которая привела двух своих дочерей и сына в детский клуб. Видимо, это многое значило в глазах местных блюстителей морали, потому что буквально на следующий день количество желающих посещать занятия удвоилось. Тайлер справлялся пока, но отец уже заговаривал о том, что к январю стоит подыскать помещение побольше.

***

За этими событиями напряжение, что мучило его в универе, ослабло. Он просто учился, стараясь получить зачеты и экзамены автоматом, чтобы его каникулы начались как можно раньше. В приюте он тоже особо не засиживался, все чаще сочиняя тексты, сидя на своей кровати в общежитии, скидывая их на согласование Дороти и после выкладывая на аккаунт приюта. От идеи завязать отношения с Эмили Тай пока отказался — решил, что сделает это после Нового года. Вдруг у Эми что-то получится с кем-то менее отягощенным раздраем в голове? Он будет только рад за нее. Сам Джозеф хотел провести праздники как можно тише — Рождество и Новый год с семьей, а День рождения — и вовсе один. Дома, конечно, но попросит не делать из этого событие. Родители и так подарили ему больше, чем могли. Мать уступила его просьбе не звать гостей, но в воскресенье, провожая его, напомнила: — Мы ждем тебя в четверг вечером, милый. Я так рада, что смогу поздравить своего мальчика ранним утром. Мне не хватало этого в прошлом году. Тайлер пообещал, и сейчас, вечером среды, гадал, как мать хочет организовать празднество. Когда-то он ждал его — торт со свечками, подарки, горкой сложенные на столе, поздравления от соседей и одноклассников в школе. Он надеялся, что никто в университете не станет поздравлять его и устраивать вечеринку. События следующего часа показали, что он надеялся зря. В дверь постучали. Тайлер встал и отворил, думая, что пришел кто-то из соседей — одолжить конспект или какую-то мелочь, а то и вовсе могли постучать по ошибке, заблудившись. За дверью стоял улыбающийся сосед, за локоть которого держалась симпатичная блондинка на каблуках. Мысленно ругнувшись, Джозеф подумал, что сейчас его попросят уйти, и потянулся было за курткой, но Мейсон опередил его. — Тайлер, я знаю, что у тебя скоро День рождения, и это мой подарок тебе. Знаю, что мы не всегда понимали друг друга, но уверен — сладкий час с Энни, и мы станем ближе. — Хочешь горячий тройничок со мной и твоим другом? — промурлыкала блондинка, не выказывая отвращения или брезгливости, — если ты хочешь стать ему ближе, лучше способа не придумаешь. Мейсон покачал головой и развернул девушку к онемевшему Джозефу: — Нет, детка, на этот час ты только для него. Постарайся, чтобы он остался доволен. Не давая Джозефу возразить, он вышел из комнаты и запер своим ключом дверь. Тайлер услышал щелчок замка, и отмер. Он сел на кровать и растерянно посмотрел на оставшуюся с ним девушку. — Ты хочешь сразу лечь? Может, душ? — протянула та, стаскивая короткую — только-только соответствующую приличиям футболку, обнажая высокую, поднятую лифчиком, грудь. — Эм… Энни, постой. То есть, если тебе надо в душ, конечно, иди, — растерянно лепетал Тай. — Боюсь, тебя ввели в заблуждение, я… Он прочистил горло кашлем: — Я не из тех, кто… Господи, то есть сейчас я найду ключи и открою дверь, ты можешь идти. — Тайлер велел мне сделать так, чтобы ты остался доволен. Какие-то проблемы? Тебе нужно увидеть мои справки? — блондинка приподняла бровь и призывно изогнулась. — Нет, ты все не так поняла, просто я… Я… У меня есть отношения, и я очень дорожу ими, — выговорил Тай наконец. — Есть много способов доставить удовольствие мужчине, при этом никто не обвинит его в измене. — Энни собрала волосы в пучок, отчего грудь колыхнулась, и похлопала по стулу рядом с собой, — лучше было бы лежа, но начнем пока так. Не слушая возражений Джозефа, который боялся, что его сейчас изнасилуют, она стянула с него свитер, затем лонгслив, и принялась разминать ему шею и плечи, что-то тихо бормоча в макушку. К словам Тайлер не прислушивался, он млел — забитые было мышцы становились мягче, уходили навечно, казалось, поселившиеся в теле боль и зажатость, ему было хорошо и тепло. — Можешь стонать, — разрешила ему девушка, — и, может, все-таки в кровать? Я вижу, что в массаже нуждаются не только плечи, но и вся спина. Идем. Она сдернула обмякшего Тайлера со стула, помогла ему лечь и села сверху, продолжая мять мышцы спины. Закончив, она наклонилась, поцеловала его в затылок, задев теплой грудью спину, и встала. Накрыв его одеялом, девушка оделась и присела рядом с ним, поцеловав еще раз — в щеку. — Ты был необычайно хорош, — улыбнулась она. Джозеф, растекшийся по койке, пытался встать, чтобы открыть ей дверь, но этого не потребовалось — в замке щелкнул ключ и в комнату вошел улыбающийся сосед. Окинув взглядом представившуюся ему картину, он шлепнул Энни по заднице и что-то шепнул ей на ухо. Та кивнула и выпорхнула из комнаты. — Вижу, крошка пришлась тебе по вкусу? Могу помочь видеться с ней почаще, — проговорил сосед. Осоловелый Тайлер не ответил — ему было хорошо. Еще он одновременно чувствовал, что смущен — впервые до него дотронулась проститутка, и — это он понял с ужасом — что возбужден. Больше всего в этот момент ему хотелось провалиться сквозь землю. Но он не мог. И эта тайна повисла еще одним камнем на его шее.