Живые

      Утро. Август открыл невидящие глаза как всегда ровно в пять утра, морщась от разбивающего всякую надежду на сон громкого и истеричного будильника. Все как всегда: водные процедуры, включающие в себя заботу о волосах и использование мокрых рук вместо геля для них, война с пылесосом, который уже сейчас просил отпуск или отдать его адекватному хозяину, отчет Захару о проведенном дне и наличии адекватности, кофе… Кстати, о нем. Август всерьез задумался, сколько же он выпил чудодейственного напитка и в каком состоянии его зубы и их белизна. А кожа?       — И меня это не должно заботить, ибо из нас двоих слепой таки я, а не мальчишка, — успокоил себя Оберг и щедро налил в кружку черного и горячего, как июльская ночь, напитка. Скульптор ловил себя на мысли, что думает о парнишке постоянно. Его именем назван будильник, ибо он такой же кричащий и яркий. На полках стояли вещи с мысленной припиской «для Самсона». Август заботился о чистоте полов и уюте, чем никогда в жизни не занимал своего ума. И даже сейчас, зашкуривая ноги мраморного юноши, он прокручивал в голове поцелуй, страстные разговоры на грани. Самсон заполнял собой пространство, как свет. И поселился в каждом уголке пыльного потрепанного жилища. Августа это не раздражало, даже забавляло. Он как-то со стороны наблюдал за своими изменениями и процессом морального оттаивания. Но чем больше его сердце вбирало в себя новой, живой крови, чем пуще сочился эмоциями мозг, тем резче и болезненнее открывались старые раны. Наряду с воспоминанием о мягких ладонях стояла черная мысль о последнем цвете, который увидел Оберг. Он помнил, что это была грязно-зеленая кружка доктора. С того момента Август ненавидел этот цвет.       Но о большем скульптору подумать не дали. От молчаливого скрипучего быта его отвлек истошный дверной звонок, хотя в такой день и такое время сюда некому было приходить. Единственный раз и единственный человек в этом месяце явился без приглашения, но его присутствие тоже успело приобрести налаженную периодичность. Могло ли что-то пойти не так?       — Кого несет? Я никого не жду, — обозначил свое отношение к ситуации Август и медленно зашагал к двери. Открывал он ее точно с такой же скоростью. От его действий так и веяло нежеланием. Конечно, слепцу сначала стоило бы спросить, кто же мог прийти. Но Август был не из таких. Он сам настолько обесценил свою жизнь, что не видел и у других желания его даже грабить.       — Привет, — знакомой улыбкой щелкнули зубы ему навстречу. Самсон. Ушел ранним вечером прошлого дня, оставив после себя целую сковородку овощного рагу и тушеной говядины, а теперь явился на двое суток раньше, благоухая и всем своим естеством источая весну. Август задумчиво повел бровью, увы, не имея возможности стрелять испепеляющими взглядами.       — Все нормально? — решил поинтересоваться мужчина. — Ничего не случилось?       Самсон помолчал. Пошуршал чем-то — видно, очередными пакетами в руках. А потом тихо рассмеялся и надавил на руку Августа упругим плечом, просачиваясь между стеной и могучим телом внутрь квартиры.       — Я просто к тебе пришел, — объяснил он, разуваясь. — Просто решил, что тебе будет приятно. Может, опрометчиво… Поэтому скажи только, если отвлек тебя — я могу подождать, пока ты не освободишься, или уйти.       Но едва Август успел что-то ответить, Самсон вдруг с чувством схватил его за запястье — как в тот раз, когда запретил постыдные прикосновения во время работы. Только теперь он не отталкивал, а тянул к себе. Доминантность читалась в этом жесте, да такая, что не терпела сопротивления. И хотя слова настраивали на диалог, юношеская рука говорила руке Мастера: «Я собирался остаться, и ты должен мне это позволить».       — Ладно. Да. Оставайся. Учитывая, что ты меня кормишь последние дни, странно было бы с моей стороны выставить тебя за дверь… — задумчиво произнес Август. Напор выбил его очередной раз из привычного и мерного ритма жизни. И он заморозился. Скульптор аккуратно снял чужую руку со своего запястья. — Но дверь я закрою, ладно? Проходи… Чай будешь? Или кофе?       — Чай, — с готовностью ответил Самсон и решительно направился на кухню, явно удовлетворенный тем, как все сложилось. — А я тебе принес кое-что еще… Так. Это ведь на тебе та же кофта, что и вчера? — Все еще непривычно цепкие пальцы натурщика оббежали ворот и плечо Августа, но, слава богу, ненадолго — лишь чтобы проверить нечто, скульптору неведомое. — Да, та же. Снимай.       — Зачем? — чрезмерно громко отозвался Август и даже отступил на шаг назад. — Нормальная кофта, я стираю ее часто. В ней удобно. Ты на что это намекаешь?       — Там дырочки сзади на плече, дай зашью. Давай-давай, снимай… Не могу смотреть, когда одежда не в порядке, — смущенно улыбнулся Самсон, приглушая командный тон. А в следующую секунду в руки скульптору ткнулось нечто мягкое и прохладное. Какая-то ткань. — А это тебе. Примерь, пока буду твоей одеждой заниматься…       — Мхф… — выдал Август. Это было нечто настолько удивленное и не вписывающееся в обычную картину мира скульптора, что тот даже не смог членораздельно выразить эмоций. Прилично, во всяком случае. Он рваными движениями снял свою одежду и вручил ее Самсону, все еще недовольно кривя губы. А перед тем как отдать окончательно, все же понюхал. Мало ли что… Оберг принял подарок, но пока не знал, как на это реагировать. Болезненно кольнуло в самолюбие желание Самсона привести его в божеский вид. И верно, скульптуры за внешность не критикуют. И им все равно, сколько дней подряд ты ходишь в одной майке или кофте, похожей на белый и красивый (как по мнению Августа) мешок. Зато удобно. Мужчина вздохнул и по стеночке обошел Самсона, чтобы тот не кинулся на него еще раз. И скрылся в спальне.       Сверток оказался джемпером похожего на все, что носил Август, кроя, но более благородным на ощупь. И совершенно новый — даже пах еще, кажется, текстильной фабрикой. Неизвестно было, какого он цвета, однотонный ли он или неугомонный студент придумал что-то совсем невообразимое, но к телу лежал приятно. В самый раз по плечам, немного облегает в груди, свободен в талии и — немного длиннее привычных скульптору одежд. Удобный и теплый, как само отношение Самсона к Мастеру. Август погладил себя по животу, цепляя пальцами ткань.       — Надеюсь, оно не салатовое… Или не цветастое… Обожаю белую или серую одежду, никаких цветов, нет… — скульптор пощупал новый предмет еще немного, а после направился к парнишке показываться.       Самсон сидел тихо. Дышал равномерно и сосредоточенно, изредка шурша пальцами по ткани — и правда шил. Но стоило Августу приблизиться, как юноша сбился. Отложил свое занятие и встал, обошел Оберга кругом, приглаживая ладонями его обновку.       — Какой ты красивый… — наконец выдал он с восхищением, чувственно впиваясь пальцами в плечи Августа. Помолчал, сопя где-то совсем близко, а затем добавил уже с хитрецой и смешинкой в голосе: — И телом, кстати, тоже. Мог бы и не убегать в другую комнату. На меня ворчал — а сам-то… Нечего тебе прятать.       — Я себя не вижу. И оценить не могу. Это раз… — пробурчал мужчина, поведя плечами. — И два. А раньше что, красивым не был? Это ты меня в божеский вид приводишь, чтобы стыдно не было? И цвет хочу знать… И спасибо. Не стоило, — еще более угрюмо прозвучали слова благодарности из уст Августа. Он для себя решил, что теперь тоже обязан побаловать парнишку чем-нибудь. А для этого придется выйти в люди. Еще и в магазин. И, конечно, желательно, одному.       — Тебе и не надо себя видеть, тебе надо чувствовать себя комфортно, — важно заявил Самсон. — У меня хороший вкус, не волнуйся. Ты… в черном. И тебе очень идет. Ты сам такой светлый — прямо викинг… Или нет. Рыцарь. Для викинга ты слишком умытый. Но, в общем, теперь ты выглядишь контрастно. Очень здорово. Словно серебро на темной подкладке. — Весьма довольный своим сравнением юноша чуть не на цыпочки вставал. Ликование, вдохновение, влюбленность — они переполняли его, наполняя жаждой превозносить Мастера любыми доступными способами. И вот, вслед за новым подношением в ладонь Обергу вложили пламенный поцелуй. — И — ты просто красивый. Я говорил тебе. Твое лицо, рост, сила… Я ведь не просто так предлагал тебе ваять с себя. А ты и забыл уже! — и с добродушной усмешкой Самсон оттолкнулся от Августа, возвращаясь на место к своему занятию. Выпорхнул — и словно спустился с пика звенящего восторга в какие-то туманные низины потайных мыслей. Говорить он продолжил чисто, как и до этого, но закравшиеся в речь низкие тона звучали пылью сомнений и нежной тоски. — Я только хотел сделать подарок. Ты выглядишь очень благородно в черном. В ткани такой фактуры. Не знаю, может, ты наденешь это на выставку, когда закончишь свою работу… Или захочешь сходить куда-нибудь со мной…       — Куда, например? — Август шагнул в сторону своей полки с напитками, решив, что он с таких-то переживаний хочет еще немного кофе. Или даже чая? Отвечать на все прочее или как-то комментировать свои деяния Август не хотел. В речи скульптора было полно скепсиса и недовольства, которые не смогла скрыть даже ложка сахара, что мужчина положил за щеку. Излюбленная привычка, чтобы успокоиться. — Ты уверен, что хочешь со мной показываться на людях? Печальная, наверное, картина выйдет: молодой, красивый — и слепец в век, когда это преодолимо. Но у него на это дело просто нет средств. Кстати, о них. Как много ты потратил. Вещь-то дорогая. Я пальцами чувствую даже…       — Я модель. В агентстве иногда перепадает и одежда с фотосессий, и какие-то купоны, если моя работа хорошо расходится… Поэтому не переживай. Она дорогая, но мне досталась легко. А еще я могу отвести тебя в спа на массаж или какое-нибудь обертывание. — Парнишка ухмыльнулся, видно, представив сурового и нелюдимого Мастера — да в таком антураже. — Но лучше — в парк. В конце недели будет солнечно, и мы могли бы просто выбраться, пройтись по садам и набережной… Отдохнуть от города, от стен. Там сейчас все цветет, там воздух… Поэтому — никаких печальных картин.       — Ладно… В принципе, если ты хочешь, почему бы и нет. Можно попробовать… — неуверенно отозвался Август и заложил за щеку еще одну ложку. Он прислушивался, не шутит ли сейчас Самсон. Не ухмыляется ли злобно наивности калеки. Но мальчишка был серьезен. И, возможно, это скульптора пугало даже больше, чем обратный вариант развития событий. — Пойдем выгуливать твой подарок.       — Пойдем показывать высокого и сильного Августа Оберга, — улыбнулся Самсон. А потом прошуршал ему в руки починенной кофтой. — А пока — держи.       Юноша остался почти на весь день. Удивительно, как его энергии хватало на то, чтобы столь долгое время просто находиться в этой квартире, эхом раскатывая по голым стенам звуки голоса, шагов, прикосновений. До сих пор Самсон хорошо изучил только кухню, студию, коридор и ванную — теперь же он вознамерился всецело познакомиться со странным огромным жилищем и тем самым еще немного больше узнать о его единственном угрюмом обитателе.       — Тебе надо знать, куда ходить думать. Вон там, ты уже знаешь, туалет. Вон, за той дверью со старой металлической ручкой и неравномерно окрашенной. Скорее всего, в белый, — Август безошибочно указал направление Самсону. Дверь действительно была покрашена не очень хорошо, но без пятен, а словно потертая. Эффект старины лишь добавлял винтажа странному дому с большими пространствами и комнатами, полными вещей. — Рядом ванная. В ней есть даже стиральная машина. Ужасная штука, так с ней и не разобрался. Сам стираю… А вот тут... — Август похлопал по полке в коридоре, о которую упирался. Здесь таких было несколько одинаковых, но имели разное наполнение. — Здесь телефон. А там, где лежит шарф — аптечка. Не убирай шарф, а то я не узнаю полку и не смогу посчитать, где именно лежат лекарства. И подохну в страшных мучениях, — скульптор задумчиво пожевал губу, шмыгнув носом. — В общем, никуда и ничего не передвигай. И не меняй. Это правило. Если тебе кажется, что где-то беспорядок, то это тебе только кажется. Здесь везде тонкий и точный расчет.       — Я понимаю, — коротко отвечал Самсон, вцепляясь внимательным взглядом в каждую, даже самую мелкую, деталь. Он, впрочем, уже давно — и очень легко — выработал нужное отношение к дому Оберга. Жилье тоже выглядело как произведение искусства. Слишком самобытное, чтобы быть сравнимым с типичной современной квартирой, оно воспринималось как интересная инсталляция или декорация к закрытой выставке Мастера. Потому выходило совершенно неудивительным и то, что юноша так неугомонен в своем любопытстве. А уважение к идеям творца и умение созерцать делали его благодарным и комфортным в общении исследователем. — А твоя комната? Где ты спишь? А другие? Я хочу посмотреть на твои работы, которые ты хранишь здесь. И на эскизы. Можно?       — Где кровать, там и сплю. Там же и работа стоит главная. Я с ней живу, ем и сплю. Одно плохо: часто постель приходится менять от мраморной пыли… — Август вновь зажевал губу, но на этот раз с мыслями о том, что хорошо бы приступить к работе и продолжить. — В остальных комнатах как раз все остальное. Одна под наработки, где глина. Вторая под готовые работы. Они смежные. Можешь ходить смотреть, они ни под что другое и не используются, собственно, — мужчина пожал плечами и медленно двинулся к своей спальне. Он указал в противоположный дверной проем, словно поставив точку в рассказе. — Тут. А я работать пошел.       Самсона такой резкий обрыв разговора, кажется, вверг в замешательство. Он не хотел терять общества Августа — но тот, с другой стороны, отдал во власть юноши весь свой дом. И Самсон, взвесив все «за» и «против», отправился в хранилище для эскизов.       Запах… Самсона привлекал даже запах глины, который, казалось, по-разному раскрывался в каждой форме. Юноша нашел здесь и себя… Первым делом взгляд наткнулся на глиняную голову. Август заботливо придумал и сделал для нее постамент и оставил аккуратно на столе, что нелепо торчал посреди совершенно белой комнаты с темным, как и во всей квартире, паркетом. Мастер, вероятно, даже ремонт делал сам, а легче всего обновлять стены белым цветом. Глиняных статуй оказалось очень много. И высокие, и низкие — люди, звери, птицы... Рядом с головой Самсона находились также кисти рук, стопы, а еще живот в двух экземплярах. Вообще торс. Вероятно, Августу очень понравилась эта часть тела. Изваяние обрывалось на самом интересном месте. А все скульптуры отличались гладкостью, выверенностью и наличием родинок. Мастер тренировался их делать. И создал почти что пазл, ибо из находившихся там частей тела можно было собрать еще одного Самсона. Это даже обрадовало юношу: приятно было осознавать, что хотя бы твой след, слепок всегда находится в этом лоне искусства… А еще — в который уже раз восхитило. Самсон невольно тронул себя под одеждой. Август смог повторить даже те пятна, которые их обладатель считал совершенно неосязаемыми до настоящего момента, когда наконец смог увидеть рельеф.        «Ты уже знаешь мое тело почти лучше меня», — пронеслось в голове, а глаза снова нашли обрезанный к низу торс. Самсон смотрел долго, задумчиво… Он видел работу — а тело вспоминало горячие прикосновения, и только от этих мыслей перед глазами все плыло, а на коже и под ней играли вспышки живого огня. «А что будет тогда, если узнаешь все?» — задал юноша вопрос самому себе и наткнулся на спрятавшийся поначалу от пытливого взгляда слепок ягодиц. Четкий, аккуратный и, что примечательно, нереально ровный и без задоринки. Видно, Мастер потратил на него не один час. И тут уж Самсона словно ошпарило — как наяву, как в тот самый момент, когда пальцы Августа прошли, кажется, глубже, чем все же нужно было для скульптуры… И снова стало стыдно за свою слабость, за слепые чувства, неизбежно заразившие собой не только ум, но и тело. Самсон отвернулся, отошел. Он не хотел думать, не хотел гореть так безумно в плену влюбленных фантазий. Не хотел быть в этом один, как он считал до сих пор. А потому — двинулся дальше.       Помимо наработок на большом и старом столе стояла маленькая фигурка солнца над морем. Сделаны они были в древнегреческом стиле, ближе к спартанской школе. Рельефообразная, почти плоская трактовка волн и лучей солнца выглядела необычно и живо среди типичного стиля Августа. Глубоким барельефом созданы чайки. А рядом же Самсон нашел маленькую птичку в силках из проволоки. Неточную, но живую и очень уверенно созданную рукой Мастера в движении. Если уходить от стола, то дальше следовал коридор, созданный из скульптур. Тут можно было найти и детей, но Август тренировался только в их фигурах. Где-то изваяния оказались разбиты, не выдержав на себе самокритичного отношения Мастера. По каждой отдельной работе можно было просчитать и вычитать мысли Августа. И все его работы сочились грустью и надменностью, глубокой печалью, осевшей на философии в его голове едкой плесенью. Когда Самсон уперся в стену и оставалось только повернуть и пойти дальше, то обнаружил там множество полок. Они располагались на стене до самого потолка. И там опять же ждали своего часа или просто отбывали дни какие-то наброски. Тут парнишка мог найти слепки кистей, которые Август очень любил. Даже, опять же, свои руки. Левее располагались очень схематичные фигурки, где мастер практиковался в движении или думал над этим. Какие-то мелкие вещи. На самых верхних полках, до которых сам Август доставал только на цыпочках, теснилось много-много слепков членов и носов. Ибо они похожи и каждый мастер учится их делать в один момент. Там были разные размеры, формы и состояния той и другой части тела. Чуть ниже — уши. А еще ниже была полка, которая от верхней соседки находилась дальше, чем все прочие. Там находилось изваяние чьей-то головы, как Август делал Самсону. Этот кто-то улыбался и казался очень счастливым и красивым. А рядом — бюст Захара, такой же улыбающийся и очень позитивный. А еще чуть правее — небольшая скульптура целующихся людей. Как раз с эту голову. Один человек был почти не проработан и представлял собой лишь безликий манекен, когда как второй живо напоминал Самсона. Здесь-то юноша и замер во второй раз, осматриваясь. Потом — вернулся немного назад, рассмотреть все то, что лежало в хранилище эскизов, выделялось своей странной проработанностью или слишком вызывающей эмоциональностью… И снова — к этому поцелую. Там, за сухой коркой застарелых переживаний, за медлительностью, безответностью Август тоже тянулся к нему. Мастер, вдохновленный своим идеалом. Человек…       Самсон вздохнул. У него теперь было понимание. Была надежда. И — еще больше сил для того, чтобы стремиться, заботиться, ждать. Тянуться и тянуть к себе. Завоевывать. И когда юноша проходил по лабиринту из скульптур назад, к выходу, а зрачок снова невольно царапнул готовые слепки чьих-то половых органов — вот тогда Самсон окончательно осознал, что не хочет из-за собственной строптивости быть замененным кем-то другим. Даже в мраморе. Даже если в отношении такой мелочи никакой практической разницы нет…       — Ну, подожди-подожди, и у тебя будут пальчики, как у ангела… Ведь у него именно такие, да? — разговаривал Август со своим детищем, дополняя мраморного Самсона мельчайшими деталями. Кажется, что работа уже почти закончена, но нет. У настоящего Мастера все только начинается. И Оберг с невероятным вниманием уточнял ногтевые пластины, наводил пыли, а после смахивал все это кисточкой. Но мысли его были далеко, намного дальше. Он слушал, и каждый лишний звук приводил в движение все мышцы на спине, как у кота. Август все переживал, что о нем подумает Самсон, увидев его мастерскую в лицо. Понимает ли, что для Мастера это все равно, что предстать голышом? И, возможно, даже намного более интимный процесс. «А еще там есть верхняя полка....» — с досадой подумал мужчина, вспоминая, как долго по этому поводу бегал и радовался Захар. Он, кажется, не мог успокоиться два дня кряду, насмотревшись на мужские достоинства. А вдруг Самсон подумает о нем плохо? И лишит его вдохновения, уйдет и забросит? И только ли лишиться хорошего натурщика боялся Август или чего-то еще? Он так привык абстрагироваться от эмоций, забрасывать их в самый мрачный ящик сознания, просто не прибегать к ним, что не мог теперь разобраться в себе. Не мог найти истинное и ложное. Не мог определить грани своего спокойствия и сбросить их наконец…       — Август, — вырвали его из мятущихся сомнений. Снова Самсон прокрался совершенно бесшумно, заскрипев половицами уже лишь в студии. Возле того места, где он стоял обычно, позируя.       — Чего? — отозвался мужчина, не отнимая внимания от своего занятия.       — Я хочу быть в скульптуре полностью.       — Ты и так там полностью. Я налепил твою голову, посмотри. Осталось только стыки, неровности…       — Нет. Я имею в виду… Не хочу, чтобы ты приставил к моему телу чужие гениталии, — протараторил Самсон, хмурясь и потирая руку. Он так завелся, такой решимостью исполнился после осмотра работ Августа, что больше ни о чем думать не мог — и точно ни на что не мог смотреть. — Я буду позировать.       — О, это хорошо. Люблю индивидуальность, — обрадовался Август чисто рабочему аспекту.       — Тогда я раздеваюсь.       Самсон не спрашивал. Он просто снова хватал Мастера за руку — только теперь словами. Диктовал. И вот юноша уже оглушительно сбрасывает одежду в напряженной тишине. И готов он как никогда. И мысли кажутся такими ясными и сформированными, что никакие плотские желания не смогут нарушить стремление просто передать формы тела. А если и нарушат — то стесняться тоже нечего. Самсон ведь знал теперь, что делать…       — Что, прям так? Ну ладно… Как скажешь, — Август поднялся и поставил рядом с парнишкой свою измученную табуретку. Он быстро приготовил материалы и снял защитный целлофан, который находился у статуи на причинном месте, чтобы избежать пересыхания. — Так, все, я готов. Если что-то происходит, то мы не отмалчиваемся, а говорим и обсуждаем. Да? Хорошо? — Август на этот раз был внимательнее обычного. И даже не потянулся без предупреждения руками, а пока тер их между собой и грел.       — Да. — Самсон спрятал большие пальцы в сжатых кулаках, собирая всю свою волю, а затем встал в нужную позу. Он заранее отвлекался на все, что только мог. На звуки улицы, просачивающиеся сквозь окно. На слабый сквозняк. На привычный холод от него. На мраморную пыль под ногами. Все это не было эротично. И голова Августа едва в полуметре от его живота — тоже. И даже первое прикосновение…       — Я, когда учился, тоже много раз был вынужден стоять натурщиком. Уже в академке. А там все серьезно. Вот я-то оконфузился тогда… — усмехнулся скульптор, выписывая руками едва уловимые прикосновения. Он очень быстро их прерывал, конечно, чтобы не позволить телу лишних реакций. И своему тоже, ибо… Юнец, как называл его иногда Август, оказался очень нежным и приятным. Слишком. И за разговорами Оберг надеялся спрятать общую неловкость. — Тогда надо мной потом еще долго хихикали в группе.       — То есть, это видело сразу много людей? О, бедный… Видно, мне еще повезло. — Самсон чуть улыбнулся. Инициатива Августа ободряла, и ощущения внизу как будто проходили мимо восприятия. Они были, но не оседали в нервах. Юношу просто трогали. Изучали. Оценивали прототип. Вот покрытый мягкими, аккуратно подстриженными волосками лобок. Плавный изгиб расслабленной плоти. Контур прикрытой нежной кожицей головки. Округлая бархатистость мошонки. Мелкие морщинки, проступающие венки, чуть колкие бугорки волосяных луковиц. Выпуклая родинка у самой паховой складки слева...       — Да, сразу много. Это создало причину потешаться надо мной целых полгода учебы. Но, в общем-то, я уже тогда очень спокойно смотрел на физику. И не испытывал перед ней слабости, — улыбался Август и уговаривал себя, пряча странное трепетное отношение к парнишке. Он знал, как пахнет молодость: сладко. Такой же запах сейчас источала кожа Самсона, в которую хотелось бы уткнуться носом. Потереться. Но скульптор одергивал себя каждый раз, когда веки лениво закрывались и мозгом овладевали инстинкты. Он мотал головой и продолжал, дотрагиваясь с каждым разом все дольше, все ощутимее, все медленнее. Его же тело находилось в неясном для самого Августа напряжении. А движения стали какими-то нечеткими. — Так что я не переживал. И ты не нервничай.       — Сложно, — емко ответил юноша, вздрогнув и невольно втянув живот, растеряв свободу в позе на долю секунды. Плоть его тоже нервно шевельнулась один раз — отреагировала на замершие вокруг головки пальцы. — Может, оттого, что ты прикасаешься, а не смотришь…       А еще Самсон случайно упустил мысль, спровоцированную ситуацией и рассказом Августа. И глиняными пенисами. Она прокралась в мозг и теперь неумолимо разрасталась, пусть пока не отнимая самообладания, но вызывая какие-то смешанные, неуместные в рабочем процессе чувства. Впрочем, уже знакомые юноше. Понятные его влюбленности. Они извивались, поворачиваясь то одной, то другой стороной: «Были ли у Августа связи с другими натурщиками? Или это, наоборот, его любовники поневоле стали формами для творческих опытов?.. И во время учебы после неловкой случайности — нашелся ли среди насмешников кто-то, кто отреагировал иначе, увидев его тело в том состоянии, которое привычно воспринимать уместным лишь в особой ситуации? Каков он был с другими? Что испытывал? Как выглядел? А о чем думает теперь? О длине? Обхвате? Текстуре?.. Допускает ли что-то постыдное? Допускал ли раньше?..»       Но Август был неумолим и глух. Насытившись, набравшись руками воспоминаний, он медленно отстранился и вернулся к мрамору. Мастер быстро набирал форму. Спешно ваял, а из-под сильных рук выходило уже не каменное, но живое тело. Чувственное и трепетное. Оберг как будто торопился, чтобы поскорее вернуться к Самсону. А как только оказывался подле него, напротив, начинал медлить: долго копошился и вытирал руки, находясь в запретной близости от натурщика, задумчиво сопел, перебирая в голове какие-то варианты. А после вновь дотрагивался, подушечками пальцев едва касаясь нежной кожи. Он долго кружил вокруг, как коршун, и только в самом конце изучая самый кончик чувствительной плоти. И тоже медлил, громко втягивал носом воздух и задумчиво зависая пальцами на одном месте.       — А чья голова у тебя там стоит, улыбается?.. Рядом с Захаром, — разорвал повисшую тишину Самсон, осознав вдруг, что пора передохнуть; что знакомое натяжение образуется внизу живота, а кровь струится по жилам быстрее. Совсем немного, но его член приподнялся. В паху поселился навязчивый зуд, и юноша осторожно отодвинулся, медленно выдохнув. — Отпусти меня пока ненадолго и расскажи…       — Это бывшие долговременные отношения, — Август хмыкнул и послушно отстранился. А после расположился со своей любимой табуреткой около мраморного Самсона. — Делал, но не доделал.       — Почему? Вы расстались раньше, чем ты успел?       — Нет, я ослеп, — сообщил Август так, будто обыденность данной ситуации не могла никого смутить. Даже его самого. — И тогда еще не научился видеть. Да и вообще потерялся. Этот человек не захотел мне помогать. И блуждать со мной во мраке, — скульптор пожал плечами, взяв со стола инструмент и принявшись уже уточнять форму. Ему очень важно было повторить складочки кожи и, видно, он ими восхищался, ибо с такой любовью подходил к созданию копии. А Самсон замолчал. Его вдруг так задело это признание, что он на время совсем забыл о наготе.       — Ты мне… Ты мне можешь рассказать, как это случилось. Если хочешь, — тихо предложил он, повернув голову к Августу и глядя ему прямо в невидящие глаза. Юноша и раньше рассматривал его. Он сострадал — издавна. Но это чувство порой терялось среди других, успокоенное, в частности, видимой уверенностью самого Августа даже при его увечии. А теперь — нашло выход. Самсон не был уверен, стоит ли этот разговор чего-то, поможет ли хоть кому-нибудь. Ему просто хотелось выразить свою поддержку, свою готовность разделить не только светлые переживания, но и боль. Август медленно вдохнул перед тем, как начать говорить.       — Ну, чего тут рассказывать-то. Когда я был совсем еще юнец… Как ты примерно. Тогда технический прогресс активно повалил в сферу искусства. Во всем. Люди стремились все упростить, появились компактные лазеры для быстрой обработки. Мол, меньше физической силы, быстрее процесс. Ну а тогда я был на коне и мог себе позволить пробовать новое. Сначала краски ушли в лету. После — бесконечная возможность в синтетических материалах. А теперь еще и инструменты ускоряли процесс. Полный надежд и глупой радости я попробовал работать лазером. И он так же радостно и надежно взорвался у меня в руках. Брак. И у меня с того момента тоже — разрыв сетчатки. Когда были деньги, слава и прочее — такие сложные органы не модифицировали. А когда я стал беден, никому не нужен и совершенно не приспособлен к жизни — естественно, научный прогресс дошел и до этого. В результате я начал учиться «видеть» заново, чтобы вновь работать. А когда научился, так опротивели мне людишки, что просто так выставляют себе красивые дополнения, что я даже видеть не хочу. Противно мне. Прогресс меня искалечил, он же заставил меня быть убогим и белой вороной. А теперь я трачу времени в три раза больше, чем все современные скульпторы. И меня не хотят, как человека искусства. Но, в общем-то, все равно… Мне уже и не нужны глаза, — Август вздохнул, а его последние слова оказались намного тише и неувереннее предыдущих. Рука дернулась и испортила форму, наградив мраморного Самсона некрасивым шрамом. — Твою мать… В общем, недолюбливаю я модификации, модифицированных. И весь технический прогресс. Я понимаю, дать шанс калеке. Но всем без разбору — не могу понять. И даже замену просто плохого зрения… Упрощение. Люди все упрощают и обесценивают труд. Саму суть возможностей человека. Раздражает, — со злостью сказал Август, замазывая «рану» изваянию.       — Мне так жаль, Август, — прошептал Самсон. Он скорбел. И без того раскрытый, уязвимый перед объектом своего вечного восхищения, он стремился проникнуть глубже сухих, огрубевших за время слов и образов. Живо представлял взлет и падение Мастера. Забвение и возрождение. Но юноше было понятно и то, что тот костенеет под коркой личной обиды. Не хочет оставить позади свое неверие. Лелеет свое горе из странного принципа… Быть может, потому, что в нужный момент тот, кто мог подарить ему веру, ушел. Быть может, еще по какой-то причине. Но Самсон принимал его все равно, сложного гения, выбравшего почти самый безуспешный способ борьбы и прошедшего столь долгий путь. Юноша немногое осознавал умом, но сердцем чувствовал неясные стремления. Он вздохнул, хмурясь и опуская голову, словно мысли обладали тяжестью и тянули его вниз. — Но ты не прав в том, что считаешь себя невостребованным. Ты — гений. Только ты закрыт… Людям сложно принять тебя не потому, что ты слеп. А потому, что ты не хочешь с ними делиться. Мне кажется так… Твои скульптуры отражают твою боль. Твой страх. Твою радость, быть может. Но им эти чувства не понятны… И ты не хочешь помогать людям, которых ты презираешь…       — Я и не собираюсь помогать тем, кого я презираю. Я показываю, что я могу и без их машин. Без всей этой бутафории. А твою подругу я не уважаю. Если бы не цены на естественные материалы, из камня бы вырезал. Но, увы, синтетика удобнее, конечно… И дешевле. И я не гений. Я упрямец и баран, — Август вздохнул, раздраженно отложив инструмент. Стек, жалобно звякнув, отъехал в сторону. В голосе Мастера, впрочем, эмоциональных всплесков не отражалось. — Мы будем продолжать? Ты отдохнул?       — Отдохнул...       Самсон поджал губы и не стал отвечать на все прочее. Ему еще следовало подумать. Странно: ведь юноша своей чистотой, казалось, был ближе к Августу. Но отчего он тогда чувствовал обиду? За других людей? За Кристину? Или за суровое отношение к ним творца, который отворачивался от мира и метался, подобно той птичке в клетке, среди повторяющихся кошмаров? Отчего-то Самсон подумал еще: а как бы Август отнесся к нему, если бы выяснилось, что внутри чистого, на первый взгляд, тела все равно есть механика? Усилитель сердца или модификация опорно-двигательной системы. Самые передовые изобретения предлагали человеку такие материалы, которые сочетали в себе прочность, гибкость, а порой и неотличимый от органики вид… Натурщик это знал. И одновременно с облегчением, что ему не приходится врать вдохновленному художнику, испытывал какую-то жуть и тоску.       — Хорошо. Это приятнее, чем мои истории, правда? — и Август вернулся на свое излюбленное место. Он поднял руки, собираясь начать изучать парнишку. И завис. Ему все лез в голову вопрос о том, есть ли какой-то потаенный смысл в любопытстве Самсона. Или просто так? И зачем юнцу его учить? Но старые истории всколыхнули рой воспоминаний, что поднялись как мухи с гнилого мяса. Хрупкое, как оказалось, равновесие, выстраиваемое годами, пошатнулось. На лбу Августа прорисовалась вена, словно указывая на напряженность дум. Он опустил руки только через минуту, как поднял их. Глубоко вздохнув, Мастер вдруг уронил буйную голову и ткнулся лбом в бедро Самсона далеко от чувствительного места. — Я устал. Сбился настрой. Буду тебя нюхать… Вкусно.       Самсон вздрогнул, чуть не пошатнувшись. Он привык к прикосновениям рук, но не ожидал от Августа чего-то подобного. Смутился, покраснел. Ведь это — это-то было эротично? Может, и не должно было быть, но натурщик ощущал теплое дыхание на коже и как будто бы даже под ней, и оно пробиралось дальше и глубже, пробуждая уснувшие за ширмой отстраненности чувства.       — Я ничем не мазался ни сегодня, ни вчера вечером. — Юноша не знал, что еще сказать, и смог выдавить из себя только это, нервно улыбаясь. Словно пытался оспорить замечание Августа. А после он еще несмело протянул ладонь, и та легла на чуть влажные волосы. Ближе, ближе… И вот уже Самсон гладит Мастера по голове, словно утешая. Или же утешая в самом деле. Утешая и извиняясь…       — Значит, так вкусно пахнешь ты. Это намного лучше, — усмехнулся скульптор, добравшись руками до чужой икры. Он звучал опустошенным и уставшим. А его пальцы нащупывали родинки одну за другой и просто гладили их. Словно Август соединял точки в бумажных головоломках из глубокого детства. А еще Оберг жмурился под лаской, убаюкиваемый чужими руками. — Уютно.       Самсону было приятно. До странного сильно приятно оттого, что, по крайней мере, его тело нравится Августу не только потому, что обладает идеальными пропорциями и лишено какой-либо синтетики. От мысли этой снова бросало в жар, а по спине снизу вверх, до загривка, ползли мурашки. И прикосновения… Они, больше не определяемые специфическими рабочими жестами и траекториями, легко задевали нервные струны, расслабляя юношу и лишая его воли. Возвращая в то утро, когда впервые плоть откликнулась на неожиданное удовольствие. Самсон понимал: это вот-вот произойдет снова. Чувствовал, что живое тепло волнами расходится по мышцам и сгущается между бедер. И это его тревожило — как и то, что он вновь хочет в один миг скрыться от разомлевшего возле него Августа и прижаться к нему теснее. А скульптор продолжал шагать по дорожке родинок. Долго поглаживал каждую, словно какая-то из них могла обидеться на недостаток ласки. Жалел. Он застыл, притих. Соскучился по человеческому теплу и хотел взять столько, сколько сможет унести. И столько, сколько ему смогут дать. А парнишка пригрел, приласкал. И Август в попытках потянуть еще немного времени совсем забыл о руках. Они сначала шагали только на икре, но потом пошли дальше. Выше, чем под коленом. И даже на внутренней стороне бедра. Сам Мастер не вкладывал в это никакой ласки и нежности. Он просто пытался залечить свою пробитую защиту, а мелкая моторика рук работала параллельно мыслям. И в какой-то момент ответом ему стала дрожь, охватившая стройные ноги, и Самсон накрыл ладони Мастера своими, останавливая и отстраняя.       — Август, я не могу… Мне нужно отойти… — с непонятным страданием в голосе произнес Самсон и отстранился. Все-таки сбежал — в ванную, к ледяной воде, унимать неверное, непрошенное желание. Он уже не знал, чего стыдится теперь. Даже не мог определить обстоятельства, в которые попал. И сути этого странного тесного контакта на грани невинной ласки и совращения — тоже. Неопределенность юношу убивала. Его желание просто что-то доказать себе и потерянному Мастеру превратилось в желание получить все и сразу. В желание отдать все — и не только тело, не только обожание и заботу, но и вызревшую за дни их неловкой близости страсть. Самсон пьянел, приходя в ярость от неспособности соотнести здравый смысл и свою беду, холод остывшей кожи и никуда не ушедший огонь внутри. Он должен был преподнести себя спокойным, но понимал, что не сможет, потому что возбуждение уже осело на всех его внутренностях, что оно прорвется снова и снова, и снова, пока не будет утолено тем, кто его выпустил…       Самсон просидел на бортике ванной минут пятнадцать. Молча, согнувшись пополам и обхватив себя руками, словно неудобная и тесная поза поможет ему собраться. Он думал о пальцах Августа и сжимал бедра, пока не уставал от напряжения, но оно возвращалось — все такое же приятное и притягательное. Оттекало и приливало кровью снова, словно интересуясь: «Ну, теперь-то освободишь?» И юноша вздыхал и скрипел зубами, снова вздыхал. А потом он просто встал и вернулся в студию. Ему пришлось.       — О, ты вернулся, — Август выглядел все таким же уставшим и медленным. Что удав, проглотивший жертву и переваривающий ее. — Как ты себя чувствуешь? Мы продолжаем?       — Я не знаю. Извини, — пробормотал Самсон. Он встал на место и теперь переминался, не решаясь даже убрать ладонь от паха. Казалось, только она и удерживала внутри молодую горячность. — Мы можем попробовать…       — Ты напрягаешься. Давай пока оставим место это. А я поработаю… Над поясницей? — Август решил найти компромисс. Он потянулся и дотронулся до Самсона, поглаживая его колено. И даже задрал голову наверх, словно видел. Но это обманчивое впечатление. — Или еще что?       — Я не знаю, — ответ был тот же — и снова Самсон задрожал. Нет, даже ноги его были уязвимы. И поясница. Он весь ослаб, превратился в одну пульсирующую точку. Где ни тронь — отзовется в самом центре, в средоточии греха и наслаждения. И можно было насиловать себя, сжимая, сплетая все нервные нити в тугой клубок, но этот клубок однажды все равно должен был выпасть…       — Давай тогда я с этим разберусь? — Август улыбнулся и тронул руку, что прятала чужое средоточие. Он не давил и был слишком осторожен, но настойчив. — Измучил маленького, — прозвучало нежно и трепетно, а другая рука мужчины цеплялась за бедро юноши, предостерегая от очередного побега. Август был добродушен. А его лицо впервые за долгие сеансы самомучения Самсона — расслаблено. Вероятно, пробил где-то дыру в стальной туше искусствовед. И полилась оттуда эмоция несдерживаемая, неконтролируемая и тяжелая, словно пуховое одеяло. — Если ты разрешишь, конечно.       Самсон вздохнул шумно — и отпустил. Сердце бешено колотилось под ребрами — в тишине пустой квартиры невозможно было не различить это волнение, страх, жажду любви, мечущиеся в одном теле. Юноша был готов. Его кожа дышала жаром, как он ее ни студил, а легко поднявшаяся в ответ на ласку Августа плоть смотрела вверх и билась редким, сильным пульсом, предвкушая извинение за долгую чувственную пытку.       — Я тебя хочу… — еле слышно шепнул Самсон, впиваясь пальцами в широкие плечи Августа. Даже не нужно было говорить, что он не просто хотел — хотел так, как никого до сих пор. Мастер сидел в ногах у обожающего его юноши. Что тот мог испытывать?       — Это упрощает дело, — открыто улыбнулся Август, а его рука принялась трогать чужое средоточие, еще сильнее тревожа потерявшегося в истошных вздохах Самсона. Скульптор сначала словно «смотрел», был осторожен и едва касался, как делал это обычно. Он скользил подушечками пальцев, ощущая собственные дрожь и слабость тела, которые не мог перебороть на пороге альковных переживаний. Трепетный юноша делал Мастера слабым и безвольным, бархатистая кожа лишала прочных опор надежный разум, разбивала его о бесконечное восхищение и почти болезненное чувство. Он не мог разобрать его истоков, не мог понять для себя его характер, совершенно не желал сейчас придавать скупому анализу чистую эмоцию, тут же лишая ее всякой надежды расцвести на чужой коже жаром возбуждения. И Август осмелел, доверяясь неизвестному порыву, а кольцо пальцев заработало ощутимее на чужой плоти. Теперь Самсона не держали. А освободившаяся рука умело выискала местечко между анусом и яичками, поглаживая его уверенными, но мягкими движениями. Медленные ласки носили медовый характер: сладко и тягуче, проникновенно. Все в стиле настоящего творца. Август скоро подключил к процессу рот и губы, целуя чувствительную головку и ствол, а после принимая плоть полностью. Она упиралась в щеку и смешно ее раздувала. А иногда Оберг просто мерно перекатывал головку на языке после длительных и острых ласк лишь руками, наслаждаясь вкусом и долгожданными ощущениями. Правда, понимал так остро и четко их важность он это только сейчас. Словно отрезвил разум.       Самсон, напротив, разум потерял. Его сломила сладкая томная боль, заставив склониться, почти сжаться, подаваясь притом навстречу Августу. Глубже проступил на животе и ногах рельеф мышц. Больше мощи открылось в изящном и нежном на первый взгляд теле. И в юноше теперь в открытую мужское, голодное боролось с робким, трепетным. Он прятал стоны, вздыхал и стискивал зубы, терзая ногтями загривок Августа — а в следующую секунду чуть не вскрикивал, ныл, жмурясь от острого удовольствия. Самсон был чувствителен. Легко воспламенялся, как оказалось, и необычайно ярко горел — словно в каждый миг находился на самой верхней границе, на краю оргазма. А потому взрывался внутри, концентрируя это безумное напряжение, так скоро пытающееся найти выход — и не находящее, и сочился сладковатыми бесцветными каплями в нежный рот любовника. Август отстранялся, собирал сок, чувственно проходясь широким языком по головке. И продолжал, делая свои ласки размеренными и не такими срывающимися на бешенный темп. Он показывал то, что умел: отвлекал от чувствительного места на что-то еще, размывая ласки, принимал плоть глубоко, вытворял фокусы с руками, уделял внимание милой щелочке на головке и даже яичкам. Август был сдержан, никуда не лез кроме того, где ему позволили. Но любил отвлекаться и чувственно да горячо целовать низ живота, глубоко втягивая носом воздух и занимая плоть более грубой лаской рук. В один из таких моментов Самсон и кончил в первый раз. Выгнул спину, словно пытаясь отстраниться, убежать из кольца пальцев и, вздрагивая и кусая губы, уронил две жидких раскаленных струйки. Не расслабился. Для него это было только начало.       И вот, толчок бедрами вперед — снова в объятия ладоней. Юноша стонал, чуть не всхлипывал, просительно потираясь о руки, плечи, колени Мастера, снова гладя его по голове — только теперь не жалеючи, а с нажимом, с чувством, массируя затылок и скользя пальцами к шее. Он выдыхал имя скульптора и тихие «еще, пожалуйста», когда Август делал что-то, что нравилось юноше особенно сильно: трогал языком уздечку, медленно сглатывал, забирая твердый член горлом, или толкал парнишку к пропасти агрессивной поспешностью, а потом оставлял висеть на краю, мучаясь от тугой сладкой боли, которая, словно чугунный шар, давила изнутри на возбужденные органы.       — Хороший мой, — улыбался скульптор, немного отстранившись и особенно чувственно приласкав юношу. — Впервые пожалел, что не могу видеть. Ибо так ярко гореть может не каждый... — Мастеру жгло горло приятное послевкусие. А потом он принялся с еще большим рвением выжимать из парнишки все соки. И это было действительно так: все ласки, что мужчина направил на Самсона, имели какой-то втягивающий характер. Словно Август пытался высосать яд из раны. Или всю душу из Самсона. А тот, если бы мог, отдал ее без промедления. Юноша вытянулся струной, отвечая Мастеру глухим криком — и снова забился в оргазме, но на сей раз дольше, интенсивнее. Бедра свело сильной судорогой, а напряжение в теле стало таким, что, казалось, закрошатся кости и лопнут артерии. Самсон тянулся навстречу, хватался за спину скульптора, как утопающий за обломок корабля. И семя свое отдавал накатами. Два мощных толчка — спад. Еще два, более медленных и глубоких — спад. Тугие всплески уменьшались до капель, горячей водой стекающих по воспаленной страстью, алеющей плоти. И также громкие, надсадные, протяжные стоны затихали до усталых вздохов…       А после натурщик сжался, опустился на колени к Августу, пряча ноющее после разрядки средоточие. Он уткнулся носом в ворот скульптора, медленно и неровно дыша, пальцами стал рисовать неясные узоры на лопатках и горячем затылке. Как под наркотиком, Самсон едва ли контролировал себя, превратившись в чистое желание, иррациональную нежность и беззащитное доверие, и почти дремал после таких невыразимых переживаний в колыбели заботливых рук творца. Август обнимал юношу, поглаживая горячими ладонями по спине. Убаюкивал, раскачиваясь мерно и томно из стороны в сторону, и тем самым успокаивал себя.       — Легче стало? — вся эмоциональность, что вырывалась из Мастера стихла вместе с Самсоном. И теперь он вновь говорил ровно, бледно и четко. Без лишних оттенков, но с особенной глубиной.       — Да, — тихо ответил Самсон, улыбнувшись, — и нет. У меня мысли путаются… Знаешь, это ощущение, будто внутри тебя кто-то толкается, бегает из угла в угол, и ты только и можешь, что пытаться их остановить и посмотреть, кто они такие… И одновременно злиться хочется, плакать, смеяться и спать. Одно только точно: теперь я тебя стесняться не буду совсем…       — М-м-м, — многозначительно протянул Август, продолжая свои успокаивающие процедуры. — Ну зато теперь я изучил все и могу просто работать. Больше не буду над тобой издеваться подобным образом. Тоже хорошо.       — Хочешь сказать, что делал это нарочно? — Самсон засмеялся, немного откинувшись назад. Его ладони легли на щеки Августа, большие пальцы огладили брови и веки. Тот дернулся и недоверчиво засопел. Юноша будто проверял: а не прозрел ли скульптор от желания видеть? Не изменилось ли что? Он игрался, пользуясь тем, что его Мастер наконец находится рядом, что не сможет увернуться или проигнорировать ни одного знака внимания. Было странное ощущение, словно теперь можно и вовсе — что угодно…       — Если бы я хотел так сказать, то так бы и сказал, — пробормотал мужчина, зажмурившись и уводя лицо от чужих рук. — Я слишком прямолинейный для ухищрений… Никогда не умел увиливать. Ладно… Хочешь, иди полежи и отдохни пока?       — Ну, ты сказал, что издевался надо мной, — не унимался юноша, хитро щурясь. Впрочем, это было неважно. Самсон просто переполняло счастье, потому что вышло так, как вышло. Потому что он чувствовал себя желанным. Нужным. И оттого — уверенным. И Август не ушел бы от раскрывшейся юной любви, даже если бы захотел, ибо его молодой натурщик держал крепко и властно, когда нужно. И перед тем как юноша вспорхнул, сняв теплую тяжесть своего тела с колен скульптора, тот получил вслед за прикосновениями еще несколько поцелуев: в щеки, в лоб и в губы. — Я не буду тебе мешать. Пойду умоюсь и побуду еще с твоими скульптурами. Позови меня, если нужно будет уточнить форму… Или если соскучишься.       Самсон погладил Августа по голове напоследок, заботливо зачесав его волосы так, как привык Мастер, и покинул студию. Август прислушался к тому, точно ли ушел юноша. И когда убедился в своем одиночестве, поднялся с места и подошел к мраморному Самсону. И вновь прислонился щекой к холодному камню, выдыхая. Ему совсем не хотелось работать, но он не мог в этом признаться. Ему не хотелось разбираться с тем, что кипело под кожей. Как и с тем, что вытворял Самсон с больным сознанием. Вместе с нежностью и чувством вскрывались старые раны. Болезненно ныло нутро.       — С кратковременными рандеву легче, — заключил Август, стряхивая рукой мраморную пыль с плеча статуи. — Теперь у тебя все есть, хоть дразнить не будут, — обратился он к мраморному Самсону, но тот, конечно, не ответил. А скульптор решил, что первым делом — душ, а то вместо верной работы из-под его руки опять начнуть выходить слепки причинных мест и странные образы в интересных позах.