Живые

      Следующий день стал для Августа еще более странным, чем предыдущий. Он уже знал, что Самсон просто придет. Не так рано, как обычно — юноша предупредил, что у него будут дела до обеда, — но придет. Так и случилось. И вместо обычного приветствия Мастер получил в награду за ожидание поцелуй — так просто, сразу. Сперва в ладонь, потом в щеку. Это и был новый подарок, который Самсон принес с собой вместе со свежими продуктами.       И снова он рассказывал Августу о том, как проходили его будни. Насколько это было возможно, предлагал прикасаться к своей жизни. «Смотри, — говорил он, отвлекая Августа от обеденного кофе и прижимая обе его ладони к своей груди, проводя по плечам, животу, вороту, — это новая коллекция одежды фирмы, для которой я сейчас снимаюсь. Винтаж. Они даже добавили натуральные ткани: это вот льняная рубашка, ремень — кожаный…» А позже он надел на голову скульптора наушники и включил музыку, которая играла электронными переливами, смешанными с глубокими звуками фортепиано и виолончелей. Самсон приносил в дом внешний мир. Творения рук людей, которые также любили живое, рукотворное, но находили способы мирить это с техническим прогрессом. Он, искусствовед, рассказывал об этом вдохновенно, детально-осмысленно, как только может истовый зритель и слушатель. А если Обергу не нравились находки, то совсем по-мальчишески расстраивался, запивая свои неудачи соком из маленьких пакетиков с трубочкой. Август готов был взвыть, ибо бесконечный поток энергии и жизни сносил его и лишал опоры. Он не успевал за Самсоном и часто под конец дня выглядел раздраженным и уставшим. При этом натурщика он ждал каждое утро с какой-то невинной, чистой надеждой, подходя к окну или двери и прислушиваясь. Он каждый раз воевал с пылесосом и даже пересмотрел некоторые свои привычки, что сделало дом более приветливым. Часто разговаривал с Захаром и советовался с ним. И даже вытащил того в магазин, чтобы, как и обещал, подарить что-то и парнишке. Но фантазии Августа хватило только на лавандовый халат, который был такого нежного цвета, что рядом вяли цветы от зависти. Захар обозначил тогда этот объект гардероба как «ну, для мужика пойдет сиреневый». А Август и поверил… Вручил он его довольный и смущенный, находясь в какой-то подвешенной молчаливости. Самсон вознаградил его поцелуем — еще раз. Он тут же переоделся и ходил в этом халате, пока не пришло время возвращаться к себе; и тогда сказал, что хочет оставить подарок здесь, потому что домашняя одежда должна оставаться дома. И на следующий день он пришел в квартиру скульптора уже как в свою родную, радуясь еще и тому, что так теперь легче раздеваться — при необходимости позировать, конечно же. Еще Оберг отказался от кофе. Правда, только по вечерам и в обед, но это для него уже было много. Решил, что хочет быть здоровым и свежим, раз уж перепало ему внимания от юнца. Работа над скульптурой спорилась. И даже тогда, когда, казалось, все было готово, Август находил еще что уточнить, где зашкурить, а где посидеть пять часов в одной позе для создания родинок. Он часто нежно оглаживал свое детище, выискивая мельчайшие изъяны. А перед Самсоном хвалился, что даже его подружка со своим «супер-глазом» не найдет ни единой погрешности.       В их общении больше не было ничего интимного в плотском смысле этого слова — по крайней мере, пока. Случайная, но долгожданная связь уложила многое на свои места и раскрепостила общение, однако в действительности оно еще только подбиралось к полноценной физической и эмоциональной близости. Отчасти на это влияла осторожность Самсона, его боязнь оказаться наивным и доступным: он любил и заботился, но еще опасался, присматривался к Августу просто потому, что привык, и потому, что жаждал долгого, надежного союза. Именно серьезность намерений и чувств делала его таким внимательным и терпеливым уже тогда, когда все барьеры, казалось, были преодолены. Он готовился...       А позже, когда дело Августа подходило к завершению и натурщик уже не требовался, Самсон внезапно уехал — по делам, как он сообщил, на три дня. Мол, сперва надо было решить кое-какие вопросы с учебой, а затем навестить сестру, с которой он, в отличие от отца, время от времени виделся. С учетом того, как часто теперь юноша рассказывал о своих планах и о жизни, этот его порыв мог показаться слишком уж неожиданным, но Август списал все на горячий живой характер и легкую забывчивость. Но не только своими планами Cамсон, как оказалось, секретничал — в его отсутствие Захар как-то при случае обмолвился Обергу, что парнишка в последнее время много интересовался жизнью и вкусами Мастера, а совсем недавно даже выпросил его фото до трагедии — узнать, какой был Август в юности, какой у него был цвет глаз.       — Любопытный такой мальчик, — заметил Захар. — Но ничего. Это хорошее свойство. Ох, но нравишься ты ему, Август… И как тебе с ним работалось?..       Дни без любознательного парнишки проходили туго. Медленно. Надменно смотрел бы Август на жизнь за своим окном, если бы мог видеть. Скульптура была завершена, и у мужчины просто горело все от желания показать ее, свое детище. Он очень часто подходил к ней и трогал, искал изъян и, кажется, уже отполировал мрамор одними подушечками пальцев. Очень скоро закончилась и богатая еда, а Август вернулся к своему ленивому проживанию с кофе или чаем (приходилось соответствовать данным себе обещаниям) и куском черного хлеба. Захар был занят и скульптор вдруг ощутил, как привык к обществу и своевременным разговорам. А иногда совершенно ненужным, но забавными и смешными их делало смущение, перемешанное с напористостью…       А потом, по истечении срока разлуки, — звонок в дверь. У Мастера уже не было сомнений, кто явился к нему, не предупредив хоть о времени визита. И будь у Самсона ключ, он, наверное, не стал бы даже спрашивать разрешения войти. Знакомый шорох пакетов, шарканье сброшенной обуви... Юноша кинулся Августу на шею с порога, словно их разделили не трое суток, а долгие годы тоски, прижался к щекам и губам с горячими, нежными поцелуями, окутал вкусными запахами. А потом, едва ли отпрянув, привычно-открыто улыбнулся и спросил:       — Ну что, не нашел себе нового натурщика, Мастер?       — Нет. Зачем мне, у меня есть… Лучший — это точно, — с облегчением выдохнул Август, довольно жмурясь с такой теплой встречи. Правда, выражалось это только во взгляде. И он никак не мог больше медлить с новостью. — Я, кстати, доделал. Ждал тебя, когда ты уже придешь, чтобы показать.       — Тогда чего мы ждем? Веди, — и Самсон взял скульптора под руку, словно они из знакомой каждым своим метром квартиры попали на выставку чего-то доселе невиданного, будоражащего ум.       — Да… Ты и сам можешь… Уф… — Август задумался, а спустя секунду сдвинулся с места. И медленно отправился к своему детищу. Хотел он было возразить, мол, Самсон и сам бы прекрасно справился с поиском его работы, но парнишка, вероятно, хотел больше внимания. В спальне было открыто окно, а изваяние бликовало на фоне голубого безоблачного небосвода. — Вот. Я уже много раз перепроверял, вроде, все отлично.       И после слов Августа повисла тишина. Да такая гулкая, что даже тихие шаги босых ног, обычно казавшиеся неслышными, вдруг зазвучали подобно маршу. Каждый вздох юноша будто производил внутри головы скульптора, будто был всего лишь его воображением, ставшим в одночасье неожиданно близким в своем несуществовании. Да Самсон и сам вдруг подумал, что его в этой вселенной больше не существует в том понимании, к которому он привык. Он видел эту мраморную копию самого себя уже множество раз, видел глиняные наброски — и они, конечно, каждый раз вызывали восторг. Но лишь двойник, представший в своем финальном, цельном воплощении, производил такое впечатление. Точная копия, воплотившая в себе техническое великолепие и глубокую эмоцию автора, — Самсона она заставляла краснеть от странной, ни на что не похожей встречи со своим новым «я», столь отличной от простого пытливого взгляда исследователя. Заставила, разрывая молчание, бешено биться сердце… Это было не то что смотреться в зеркало, склонное искажать действительность хотя бы отражением ее на другую сторону. И это было не то что оставить отпечаток пальца или след от ноги, что позволяло идеально повторить все линии, но в совершенно иной плоскости. Самсон не мог сказать, насколько безупречно переданы слепым скульптором размеры и объемы. Главное, что он просто видел себя — и что-то большее. Знакомое, понятное тело, отличное от его собственного, разве что, каменной холодностью, белизной и гладкостью полировки; в остальном — совершенно живое благодаря всем мельчайшим деталям, которые только и составляют индивидуальность. Оно завораживало, приковывало взгляд, даже пугало — и восхищало, несомненно, восхищало. Восхищало как его прототип, одаренный самой природой молодой человек. Восхищало как образец неоспоримого мастерства. И восхищало, наконец, как это может одно-единственное чувство без примесей, впрыснутое прямо в кровь того, кто смотрит…       Самсон, лишь спустя несколько минут очнувшийся от физического и мысленного оцепенения, обнаружил себя в принятой по какой-то неясной причине позе уже готовой скульптуры — только несколько изломанной под грузом переживаний. В глазах стояли слезы. Он посмотрел на Августа — тот абстрагировался от эмоций и находился в странном глубоком замешательстве. И юноша вернулся к нему, и снова заключил в объятия. Не солнечно-радостные, полные неугомонной светлой силы. Не опустошенно-страстные, вызывающие иллюзию слабости после плотского пресыщения. Не уважительно-дружеские, теплые и надежные в своей обыденности. Самсон вложил в эту близость всю преданность, всю любовь, всю благодарность равно к человеку и его гению. Он чувствовал растерянность и необъяснимое чувство полного удовлетворения одновременно. Невыносимое, головокружительное волнение и мировое спокойствие.       — Я не знаю, что мне сказать, — хрипло и тихо прошептал он, шмыгая носом и проводя пальцами по спине Августа, словно нужные слова могли найтись именно там. Мастер остолбенел и молчал.       — Можешь ничего не говорить, — только сейчас он обнял натурщика. Руки скульптора по-хозяйски легли чуть ниже лопаток. Он тут же принялся прощупывать юношу, словно выискивая отличия между прошлым и нынешним. А когда не нашел, прошелся теплой ладонью по спине, прижимая к себе сильнее. Мастеру не приходилось гнуть спину, чтобы обнять и положить голову парнишке на плечо. Но сейчас он ссутулился, словно устал. И острый нос втянул воздух, что щекотал шею.       — Я чаю хочу, Август, — прошептал Самсон, и улыбка сквозила в его голосе. Особенная какая-то. Как никогда уверенная. — Сделаешь для меня? А я схожу в душ, хочу сполоснуться после работы…       — Что?.. Сейчас?.. Ладно, — Оберг отпустил юношу, разжимая свои медвежьи объятия. Август не любил делать кому-то чай. Или готовить. Август уже так привык, что все кухонные особенности быта взял на себя Самсон, что немного удивился просьбе. Постояв еще немного перед юношей, Мастер сдвинулся с места и отправился готовить. Он немного расстроился. Ему сейчас хотелось близости. Возможно, даже простых разговоров, переварить с кем-то огромную ношу его творения. Август переживал. Наверное, больше, чем когда-либо. Он видел в своей работе возрождение, отречение, силу, мощь. И боялся быть высмеянным, если никто не увидит этого вместе с ним. Но вдруг вода закипела. А чашки не найдены. И Август отвлекся от мыслей ненадолго, чтобы выполнить поручение. И вот — все готово, и затих шум в ванной… Мастер все ждал, а Самсон как будто потерялся на границе времени и пространства. Кто бы мог подумать, что так мучительным станет именно то одиночество, когда ближний твой находится всего лишь в другой комнате? Но прошла минута, другая, и в кухню проник звук босых мокрых ног… Август как всегда замер. Прислушивался к изменяющейся обстановке. Он сидел за столом на своем любимом стуле. Как всегда в одной и той же позе: чашка в руках, локти на столе, носом почти в чае. Но что-то не то происходило в привычном течении жизни; шум и гам не сопровождали юношу по обыкновению. Он явно что-то задумал, но Август не умел читать мысли.       Самсон тем временем не присоединился к чаепитию. Стройные длинные ноги повели его прямо к Мастеру, и совсем скоро тот услышал запах распаренной обнаженной кожи совсем близко. Еще миг — и на плечо легла рука, а потом и на второе тоже. Натурщик остановился сзади, выдав усмешку тихим резким выдохом.       — Я подарок принес тебе, ты знаешь? Можно сказать, награду. Тебе все-таки нужно поощрение, пока дело до выставки не дошло, и я подумал, что теперь в самый раз будет… — Нежные, но сильные ладони и пальцы пришли в движение, разминая шею скульптора и вынуждая своим ласковым давлением выпрямиться и расслабиться. Самсон чуть не мурлыкал за работой. Он не прижимался; прикасался — но пока оставался далек, и все же источал какое-то тягучее тепло. Может, это был сладковато-горький запах сандала, исходящий от запястий. А может, само тело.       — Какой? Массаж? — Август звучал недовольно. Он сам заметил это, вслушиваясь в свой голос. Мастер всегда так реагировал на все новое, необычное, не такое, как всегда. Сейчас он был раздражен. И напряжен. Разогревающие движения не дарили успокоения, а совсем наоборот. Скульптор не решился спрашивать, что задумал Самсон, ведь совсем не хотел услышать ответ. — Массаж — это хорошо, да… Ты странно пахнешь.       — Как всегда после душа, — просто ответил Самсон, улыбаясь. Он привык к замкнутости Мастера и не обижался. Наоборот: юношу умиляла эта реакция, наполняла игривым предвкушением того, как все изменится. И даже слепоту Августа он воспринимал сейчас как нечто положительное, словно собирался вручить сюрприз человеку с завязанными глазами. — А массаж — нет. Массажа будет слишком мало для награды такому творцу… Повернись ко мне, пожалуйста.       — Такому творцу мало… Мне бы хватило и разговора… Да и твоей реакции больше, чем достаточно… И вообще я не люблю все эти твои штучки, — ворчал мужчина, поворачиваясь к юноше. У его табурета не было спинки, а потому и возиться долго не пришлось. Скульптор, как только уселся вновь, сложил руки на груди, встречая неизвестность с непроницаемым видом немой к людским стенаниям скалы. Но широко раздувающиеся ноздри и бегающие из стороны в сторону белесые зрачки выдавали любопытство. — И что это?       — Дай сюда… Ты подумал, как ты подарок возьмешь? — Самсон тихо засмеялся, размыкая руки Августа, и своевольно протянул правую его ладонь к своему лицу. Скульптор почувствовал знакомый уже поцелуй: горячий, чувственный. Сперва в самом переплетении линий, изрезавших грубую кожу, потом на пальцах. А следом и левая получила такую же ласку — как будто Самсон заботился о том, чтобы она не ревновала. И после этого руки Августа легли на плечи и ключицы юноши, а сам он придвинулся ближе. Так, что колени его оказались точно между коленей Мастера. — Твой подарок — на мне. Найди. А чтобы тебе было легче, я буду говорить «холодно» или «горячо». Играл ты в такую игру?       — Играл, конечно… Я играл в такие игры, до которых ты еще не дорос, — хмыкнул скульптор, растирая свои ладони друг о друга. Пытался спугнуть с них ощущение чужих губ, избавиться от навязчивого чувства. Потом Август задумался, притих. В таком положении он провел для себя неизвестно сколько. А на деле — с минуту. Потом его рука легла на колено Самсона. Подушечки пальцев тут же впились в кожу, словно считывая информацию.       — Извращенец, — только и ответил Самсон, щелкая зубами в улыбке: и непонятно, имел он в виду уничижительный комментарий про игры или то, что Август так легко ушел вниз. Впрочем, приструнить скульптора он все же решился, а потому первое указание было оформлено обиженными интонациями, но эта обида все же была шутливой: — Чуть теплее, чем у тебя в студии, когда окно откроешь.       — Ты иногда такой человек искусства, что меня аж тошнит, — картинно цокнул и закатил глаза Август, обронив ухмылку. И поднялся, возвышаясь над Самсоном… Авторитетом, конечно. Он вынудил юношу отступать до того момента, пока тот не уперся в стол. Так Августу было удобнее: он чувствовал себя хозяином ситуации. — И почему это извращенец? — а его рука тем временем легла на солнечное сплетение Самсона, постучав по коже пальцами.       — Ну, я, может, не создатель, но я зритель искусства, так что ничего удивительного… — Послышалось, как натурщик облизнул губы и сглотнул, разволновавшись — но волнение это было приятным. Голос опустился до шепота. — А извращенец — потому что. Тихий, закрытый, мальчика соблазнил… Заманил к себе домой, раздел, а потом… Стыдно тебе должно быть. Стыдно? А мне вот холодно, на коленках теплее было. Замерзну сейчас… — Самсон даже изобразил дрожь в голосе, чтобы казаться более убедительным, только кожа его вопреки всему, казалось, становилась только теплее.       — А что потом? Потом было почти невинным. И вообще, я помогал тебе. Хочу напомнить… — ухмыльнулся Август, опустив руки на бока натурщика. Ему казалось, что его грубая кожа может поранить нежную и юную, а потому он был излишне поверхностным в прикосновениях. Но игра его забавляла и завлекала. И скульптор начал оживать. — Извращенец тут ты. Нашел слепца, окрутил его, подарки даришь… Вот молодежь пошла-то, а…       — Ах, отговорки, отговорки… Стрелки переводишь, да? Подарки — это бескорыстная моя доброта и восхищение. А если кто тут кем и пользуется — так это ты. Сыт, одет… Подгадал, что юное тело на наготу и близость легко реагирует… А что ты потом руками-то этими вытворял, Август! Сам забыл, что у тебя там, в комнате с эскизами-то, налеплено?.. Попки гладкие… Фаллосы… Интересная коллекция! — Самсон вдруг встрепенулся, засмеялся и демонстративно ударил Августа по ладони. — Все еще холодно. Но вечные льды Антарктики тронулись…       — Ну, может, и так. Я уже достаточно зрел, чтобы просто и без раздумий принимать то, что само плывет в пасть… Как большой белый кит, знаешь? — руки скульптора стали совсем горячи. Ладони ушли на поясницу и даже чуть ниже, устроив большие пальцы на ямочках крестца. А сам Август оказался совсем близко. Настолько, что ловил чужое дыхание. — Но ты-то на то, что я натворил руками, смотрел и все запомнил. Не так ли?       — Тепло, — прозвучало одно слово вместо полного ответа, но полное согласия и удовлетворения. Самсон только шевельнулся, опустил голову, видно, контролируя ситуацию — как будто не хотел, чтобы Август касался его чем-то еще, кроме ладоней. А потому и подался бедрами немного назад, ближе к столу, пружиня на своих напряженных выпрямленных руках. Дыхание натурщика становилось беспокойнее, поверхностнее, а кожу пекло изнутри. Мастер уже знал все реакции юноши: это было возбуждение. А лакомое тело явилось перед ним после душа совершенно обнаженным.       — Ну и ты, конечно, не знаешь того, что коллекция твоих задницы и члена у меня самая большая. Я изучил… Я измечтал во всех подробностях. Никогда еще тело не вызывало у меня столь обширный… научный интерес, — Август шевельнулся, его руки пришли в движение, и совсем скоро пальцы изучали паховые впадины. И Мастер удовлетворенно выдохнул, снова задерживаясь на одном месте и по привычке наглаживая его подушечками пальцев до красноты кожи. Оберга давно так ничего не воодушевляло: для него старался совсем еще молодой юноша. И Август соврал бы, если бы укрывал от себя приятную дрожь в теле. — Или знаешь?       — Знаю… — выдохнул Самсон, чувствуя, как, кажется, начинает плавиться от жара. Он немного покачивался на месте, двигал бедрами соблазненно и соблазнительно, то ли ускользая от внимательных рук, то ли наоборот, выпрашивая прикосновений там, где тело этого хотело. — А еще знаю, что осталось только одно место, которое ты не смог узнать. Уверен, ты ночами не спал из-за этого… — Он помолчал, улыбаясь и кусая губы, пережидая, пока густой туман томления не отхлынет от потяжелевший головы. А потом добавил: — Вот теперь горячо даже. Но терпимо, терпимо…       — Ох уж эта юность. Молодость… Самоуверенность. И искажение деталей. Думаешь, тобой все мои мысли заняты? Неизвестным в твоем теле? — Август усмехнулся, и руки его по-хозяйски легли на чужое средоточие. Но мужчина там не задержался и тут же опустился чуть ниже, забрался вглубь. Промежность — нежное и совершенно любимое место Августа у мужчин. Ему очень нравилось ощущать подушечками пальцев фактически прозрачную кожу, которая напоминала спелый персик. Бархатистая, нежная… Надави — пойдет сок. Но, конечно, Август ограничился массажем и не применял грубого воздействия. Свободной рукой он фиксировал Самсона, вжав его немного в стол и удерживая за бедро в таком положении. — Хотя, может, ты и прав, конечно.       — Чувства юмора у тебя, Август… Но я был бы на самом деле не против, если бы мной были заняты все твои мысли… — А у Самсона почва выходила из-под ног. Он зажмурился, заныл тихонько в ответ на прикосновения, чуть сильнее раздвинул бедра. Только начали, а чувство у натурщика было уже такое, словно сладкая пытка длилась вечность. Он иногда мелко подрагивал, с трудом контролируя свою чувствительность, которая казалась только сильнее в этом ведомом положении — и жадно скользил взглядом вниз по телу скульптора, когда находил в себе способность еще разомкнуть веки. И то, что Самсон тогда видел, ему нравилось. — Горячо. Очень горячо…       — Ты видел, что выбирал… — парировал Август, сокращая всякое расстояние между ними. Он прижал Самсона к себе, убрав руку с нежных мест, и вцепился в его губы поцелуем. Август хмурился всегда. Даже в этот момент он сдвигал на переносицу суровые брови, словно то был акт не удовольствия, а боли. Дискомфорта.       Поцелуй был недолгим. Оберг требовательно исследовал чужие губы, жадно забирал себе все и сразу. Ласка оказалась достаточно поверхностной и потому, что в следующий же миг Самсона подхватили и усадили на стол, как маленького. Август был точен и сдержан, обладал потрясающей координацией. Потому не ошибся и с тем, как и куда устроить натурщика. А потом Мастер навис над юношей, упираясь ладонью ему в грудь и заставляя раскрыться, развалиться. Его руки тут же вернулись на прежнее место, но массаж приобрел еще больше эротизма. Август теперь массировал колечко ануса. А Самсон, отдаваясь и доверяя ему всецело, широко раздвинул ноги, зацепившись одной стопой за край стола.       — Ну а мной твои мысли заняты? Все?       — Я готовился для тебя несколько дней, Август… И это если не упоминать все то время, которое я мучился, пытаясь понять, насколько безумно то, чего я хочу с тобой... Ты же для меня… ты — бог, Август, — Самсон потянулся и тут задел рукой свою не девшуюся никуда чашку. Керамика стукнула по столешнице, и юноша зашипел, сдвигая ее в сторону. Нет, им не стоило оставаться здесь надолго, если Август не хотел обновить посуду. Но Самсон еще находил в себе силы расслабиться. Он должен был показать все. Должен был убедиться, что Мастер доберется до своего приза. А потому и продолжал, как мог, бередить его разум: и вот натурщик тихо и протяжно стонет в нос, а вот тесный вход чувственно сжимается и снова раскрывается навстречу прикосновениям. Он и правда был готов — чист и нежен на ощупь, податлив из-за нанесенного на тело масла.       — Нет. Я хочу зудеть в твоем мозгу. Готовиться так можно и к одноразовому событию… — Август хмыкнул. А он совсем забыл про чашку за приятным занятием, хотя ничего обычно не забывал. И это его удивило. Но Август не хотел останавливаться и намеревался забрать часть подарка сейчас. Хотя бы глянуть одним глазком. — Бог… Глупости какие…       Мастер припал к шее Самсона губами, опаляя кожу горячим дыханием. В этот момент руки скульптора давно и достаточно измазались в масле, собирая его с кожи юноши. Палец надавил на податливый вход и быстро очутился внутри, объятый тесным теплом чужого тела. Натурщик вздрогнул, но смолчал — только вздохнул шумно. Он прислушивался, смаковал… Август был скульптором, а потому знал анатомию наизусть. И простату нашел так быстро, словно бывал в Самсоне не раз и не два. Палец пришел в движение, пока одаривая искусствоведа лишь аккуратным массажем. Другой рукой Август упирался в стол, чтобы не повалиться на Самсона и не раздавить его.       — Очень… Очень горячо… Сгорел, — выпалил Самсон, впившись совершенно ошалевшим взглядом в лицо нависшего над ним Августа. И сорвался. Еще вдох, выдох — а потом внизу, под позвоночником, жар и странная, слабая чужеродная боль скрутились в один комок… Юноша застонал вдруг очень громко, а следующий миг уронил голову на столешницу. Звякнули чашки, ложки — все, что стояло рядом. А скульптор на миг ощутил напряжение внутренних стенок, то непроизвольно толкающих палец наружу, то забирающих внутрь. Август хмыкнул, а его слепой взгляд бегал из стороны в сторону. Он замирал, вслушиваясь в реакцию юноши. Он замер и тогда, когда в податливое тело вошло сразу несколько пальцев. Скульптор стал агрессивнее, но был все так же плавен. Иногда он останавливал поступательные движения и оставлял только внутренний массаж.       — Какой ты открытый. Мне даже стыдно находиться рядом… — отметил Мастер, в следующую же секунду припадая к груди Самсона и с рвением исследуя губами сосок. Один, другой. Август поворачивался к юноше всегда боком, ближе подставляя ухо, словно старался сделать так, чтобы чужое удовольствие впитывалось слухом всецело, раз уж он не может узреть. Когда Самсон выдавал что-то особенно чувственное, скульптор переставал дышать и вздрагивал, сбивался с ритма и закрывал глаза. Но после всегда извинялся за свою неловкость очередным нежным прикосновением или поцелуем. Вот только движения его такими не были. Август наращивал темп и давление.       — Тебе… придется… — Самсон шумно выдувал воздух носом, то сглатывая стоны, то всхлипывая, то щелкая раз за разом стискиваемыми зубами и дергаясь. Он весь был напряжен, весь — словно в лихорадке от удовольствия, которое совсем не мог назвать привычным. Юноша ведь не был пассивом: это и раньше выдавала его инициативность, настойчивость, всегда точно просыпающаяся воля в жестах. И в иной ситуации, быть может, и чувственность его раскрылась бы по-другому. Но Мастеру натурщик отдавался без остатка. Он гладил Августа по голове, перебирая его волосы и пушок сзади на шее. Впивался ногтями в кожу или сминал воротник от удовольствия. Бился, крупно вздрагивая всем телом, когда давление внутри достигало определенного пика и проливалось слабостью в колени. В один миг даже пятка Самсона соскользнула с края, и он испуганно сжался, перенес равновесие на руки. Фоновую тишину пронзил грохот упавшей салфетницы и глухой мокрый звон разбившейся чашки с чаем. Август вздрогнул и вжал голову в плечи, не сразу вспомнив про злополучную посуду.       Но не прекратил своих деяний. Он продолжал таранить юношу пальцами. И все это совсем растеряло романтичность и нежность. Остался только жар. Август чувствовал, как от головы вся кровь ушла вниз. Как его распирает от желания. И даже мигрень оставила скульптора. Он иногда останавливался, когда Самсон совсем расходился, и в этом фоне удовольствия сам Мастер просто терялся. Он был дезориентирован. А когда шум чуть затихал, когда натурщик успокаивался под поцелуями и лаской, его вновь принимались таранить умелые пальцы. В какой-то момент Август поднялся, отрываясь от юноши, чтобы освободить опорную руку. И теперь она легла на чужой член, размазывая по головке предсемя. Август вдруг подумал, что хотел бы видеть цвет. И видеть вообще. Интересно, каким был Самсон? Обязательно светленьким и чистым. Этот приятный слегка розоватый оттенок… Или именно в этом месте он был темнее?       — Август… — вырвал его из раздумий надорванный голос. — Август, нет, Август…       Самсон вдруг с нечеловеческой силой стиснул пальцы уже не на затылке, но на рукаве скульптора, до которого только и смогли добраться мечущиеся руки. Он как будто раскалился в этот миг добела, подтянулся, а бедра быстро и резко задвигались вверх и вперед, толкая ритмично напрягающимся членом в ладонь. А как юноша тянул в себя пальцы, как пульсировал внутри... Брызнуло семя, горячими струями, каплями потекло по животу. Оргазм был долгим, оглушительным, поглощающим, подобно пожару. И в конце Самсон отбрыкнулся, закрылся коленями, застонал протяжно. Он стискивал трясущиеся в судороге бедра, унимая ноющий жар, охвативший все внизу. И только через минуту совсем затих и расслабился. Но даже сквозь тьму и молчание Август снова почувствовал на себе преданный, пронизывающий, полный желания взгляд.       — Какой ты живой… — улыбнулся мужчина, все еще смотря куда-то в бок. — И мы немного разнесли кухню. Так что аккуратно, осколки. Не порежься… — и Мастер положил руки на бедра Самсона, широким движением оглаживая горячую кожу. — Красивое живое тело… Настоящее. Без искусственного. Эх… Ну а что дальше, подарочек? Или это было все? — хитро ухмылялся Оберг, чуть отступив от юноши.       — Сам не порежься… — усмехнулся на выдохе Самсон. Он немного двинул ногами, а потом сел и, проверив обстановку на полу, легко соскочил со стола. — Нет, не все. Пойдем…       И, перескочив через битую чашку, юноша потянул Августа за рукав в спальню. Самсон жался к нему, завлекал, путал, а потому стало совершенно неудивительным то, что Мастер обтер по пути все углы в до боли знакомой квартире. Но они аккуратно обошли скульптуру. И после этого юноша дал себе волю. Приподнявшись слегка на мыски, он прильнул к могучей груди Мастера, скользя руками за спину и забираясь под покров рубашки. Ему хотелось погладить, потрогать наконец это тело тоже, ощутить ладонями чуть взмокшую от духоты и возбуждения спину, поцеловать так, как до сих пор не было… Самсон сам начал с языком, просясь первым в чужой рот и снова разгораясь от этого теплого щекотного чувства, наполняющего губы. Пахом он прислонился к твердому горячему кому под домашними брюками, а совсем скоро там оказалась одна из любопытных и юрких ладоней. Но натурщик не раздразнивал, не жал — только хранил почти неподвижное прикосновение, как будто наоборот, пытался ослабить мучительное напряжение Августа еще ненадолго. Ему просто хотелось насладиться этой близостью. Распробовать ликование от того, что ему наконец тоже удалось заявить свои права не только на мысли, но и на плоть своего Мастера. А потому когда Самсон с влажным чмоком оторвался, напоследок сладко засосав язык Августа, он сиял самой счастливой из своих улыбок.       — Вот так. А то перебил меня на кухне… Еще и обидел… Нехороший Август. — Парнишка журил его, а сам с необычайной заботой, деловито стаскивал одежду. Теплому влюбленному взгляду снова открылось сильное тело, но теперь Самсон мог рассмотреть все как следует. Август чувствовал себя некомфортно и даже вспомнил, каково натурщикам живется. Юноша провел рукой по жилкам на шее, по сильным, развитым плечам, по бледному худому животу… Нашел пальцами на коже мелкие крапинки — не родинки, а скорее веснушки, россыпь светлых пятнышек, которые иногда остаются на плохо загорающей коже при соприкосновении с солнцем. Погладил протянувшуюся под пупок светлую дорожку волос. А затем хитрые глаза сощурились, вернувшись к лицу Мастера. — Но на богов не обижаются, да? Хотя богу стоило бы лучше знать, что я думал о нем беспрестанно… Что верил и молился на него… Что захотел стать для него… особенным. И что готовился не так, как готовятся к одноразовой связи. Что боялся. Взрослого, сильного мужчины. Что первый раз так влюбился. Что не хотел нарушить похотью свою любовь. Или показаться глупым. Или… — Самсон вздохнул, а потом заворчал под нос и вдруг, словно в голове у него просто переключилась какая-то команда, быстро опустился на колени. Его изящные длинные пальцы взялись за пояс штанов сзади, медленно потянули вниз. Август втянул живот и недовольно заворчал что-то. Движения юноши казались то слишком резкими и порывистыми — возможно, из-за накатившей нервозности, — то очень медленными, точными и красивыми. Самсон тепло выдыхал на кожу, а потом, открывая дюйм за дюймом, стал целовать. Кроткие прикосновения губ — к мужественному телу. Особенный, тяжелый, зрелый запах исходил от него и концентрировался внизу. Натурщик дышал им и чувствовал переполняющий всю душу трепет, пока ткань наконец не соскользнула по крепким ногам на пол.       Самсон молчал, и только кончики его пальцев едва-едва впивались в кожу внизу на боках, прощупывая тазовые косточки. Он смотрел — снова пристально смотрел, будто поедая глазами, как и всегда, когда выпадала возможность. Когда Август по какой-то причине сам оказывался слишком открытым. А потом с губ юноши взлетел шумный вздох, и он как-то протяжно, восхищенно заурчал и заныл:       — У-у-ух, какой ты…       Кажется, в его голосе промелькнула зависть. И тут вдруг на бедре Августа нежно сжались зубы Самсона, а на ягодицах — ладони. После этого странного жеста донельзя довольный и взбудораженный парнишка мгновенно встал и дотолкал Мастера до дивана. А потом не терпящим возражений тоном сказал:       — Ложись. И лежи.       — Почему? — раздраженно отреагировал Август. Он не любил сюрпризы. Но, немного потоптавшись на одном месте, тяжело улегся на диван, подложив под голову левую руку. — Ты сегодня прямо коробка с сюрпризами. Не знаешь, чего от тебя ожидать в следующий момент. Хотя, почему сегодня? Всегда…       — Ну вот видишь, ты знаешь все и сам, — миролюбиво ответил юноша. Босые ноги знакомо зашлепали по полу — он куда-то отходил, чем-то шуршал… Потом снова оказался рядом и щелкнул, словно открывая пластиковую крышку на бутылочке. Послышался влажный звук растираемого между пальцами… масла? Да, наверное, это было масло — Август ощущал едва уловимый, приятно-горький, ореховый запах. Запах этот смешивался с шорохами кожи о кожу, с учащенным дыханием Самсона… И наконец пролился на живот самого Мастера из теплых ладоней юноши. — Знаешь, мне долго пришлось думать, чем тебя удивить. Я ведь душу бы продал, чтобы это первый раз у меня был с тобой… Но, строго говоря, в таком положении я с тобой впервые за пять лет, потому что первый раз у меня был отвратительный, второй тоже, а повторять мне не хотелось. А ты мне все хвалишься, что у тебя были какие-то игры, каких я себе и представить не могу… И я сожрать тебя хочу от досады и ревности. — Тут диван промялся сильнее по обе стороны от Августа, и на него опустился вес чужого тела — скользкого, горячего. Самсон уже растер масло по торсу Мастера, по его рукам, а теперь переносил его со своих бедер на чужие. Он терся снизу и разминал пальцами и ладонями грудь, плечи, и каждое движение было направлено навстречу, подобно прибою. Словно юноша пытался вместе с маслом впитаться в кожу, прокрасться в мозг новыми тихими стонами.       — Ревнуешь? Это хорошо, — усмехнулся Август, поправившись и освободив обе руки. Их он и устроил на боках Самсона, словно заковывая его в своем поле. На своей территории. — Знаешь, какие игры? Дурак ты совсем. Надеюсь, ты-то не доживешься до того момента, когда тебя будет обхаживать совсем молодой дурень. Такие игры, маленький мой… — Август потянул юношу на себя, впиваясь в его губы поцелуем. Вновь таким же требовательным, но более открытым, дарующим. А когда отпустил, сам с удовольствием иногда покачивал бедрами. Ему нравилось то, что преподнес Самсон. Он был не самым благодарным, очень скрытным и замкнутым человеком. Но его слепой взгляд мягчел, а уголки губ нет-нет и дрогнут в улыбке. Он позволял и отпускал Самсона в его изучении, стараясь не контролировать и не давить. Единственное заставило Августа сделаться вдруг серьезным. Озвученная мысль: — Такого, как ты, у меня никогда не было…       Самсон улыбнулся, а к щекам его прилил румянец. И больше не было колкости в его словах, да и сами слова не спешили собираться на языке. Он хотел отдать больше, хотел показать себя. А потому поймал ладони Августа и медленно повел их вверх по своему телу, плавно извиваясь. Прикосновения собирали удовольствие на теле юноши. В каждом плавном изгибе мышц, в каждом остром выступе косточки, в самой маленькой складочке кожи. Самсон вновь дал потрогать свои соски и вытянулся, и шумно задышал от расплывающегося по телу огня. Его колени крепче сжали бедра Августа, а твердая, влажная плоть откровеннее стала тереться о чужой пах. Натурщику нравилось ощущать естество возлюбленного самой нежной частью своего тела. Нравилось осознавать себя причиной желания. И в тот момент, когда истома сконцентрировалась в молодом теле, Самсон направил ее вниз вместе с руками Мастера на его торс. Словно перелил до последней капли свою чувственность и напряжение в отвыкшее от таких переживаний тело. И после этого юноша привстал, разорвал контакт, тем самым заперев весь жар в нервах Августа.       Ласковые ладони скользнули вниз. Самсон закусил губу, внимательно считывая эмоции с лица скульптора — ему нужен был полный контроль, полное осознание своего влияния. И в следующий миг Августа уже обняли внизу горячие пальцы, обхватили его упругими кольцами, открывая дорогу возбуждению. Да, больше натурщик не был пуглив. Он вдохновенно окружал плоть прикосновениями, чередуя издевательски-невесомые ласки в одном месте с плотным давлением в другом. Он подчас почти до боли сжимал головку, потягивал набухшие яички, как-то очень чувственно проворачивал сомкнутые ладони по стволу и легко проводил ногтями по нижней линии. Он нежно надавливал на каждую венку, вытягивал наружу давно сдерживаемое желание и услужливо подставлял упругий кулак, когда Мастер особенно сильно толкался навстречу. Август напряженно молчал, сжимая губы в одну ровную линию. Он был из тех, кто мог кончить совершенно молча. И чем спокойнее и сдержаннее — тем лучше и невыносимее ему становилось. Такова ирония: тот, кто половину мира принимал на слух, сам едва ли доставлял такого удовольствия напарнику. Вот и сейчас скульптор то напряженно сопел, то облегченно выдыхал. Но вот тело… тело раскрывалось, тело звало и просило. На Августа нужно было смотреть. Его нужно было чувствовать, ибо он обладал невероятной выдержкой, но и достаточной отзывчивостью. Конечно, он понимал еще и то, что юнцу от него нужно будет больше. И показывать свое удовольствие было необходимо разными способами.       — Мне нравится… Но хочу больше, — Оберг сконфуженно запнулся в конце. Вот диво-то! Он переживал, был смущен перед Самсоном. Его дыхание сбивалось, слова лениво перекатывались на языке, а веки дрожали так, как если бы он видел. Внизу сжимался тугой ком удовольствия и поверхностной нервозности, и Оберг качнул бедрами особенно чувственно.       Самсон в ответ серьезно посмотрел на Августа — так, словно был врачом и решал сейчас судьбу пациента. Да, одни ласки руками даже выглядели несолидно после всего, что уже было… Но юноша понимал, что может понравиться Мастеру сильнее даже самых точных прикосновений к телу. А потому ладони в последний раз прошлись по напряженной плоти, а затем поплыли по животу и на грудь. Натурщик задвигался сверху, снова оседлал бедра мужчины. И прильнул даже ближе, чем до этого.       — Я знаю, ты помнишь мое тело наизусть… Но — только руками. А я хочу быть везде… Хочу, чтобы ты чувствовал…       И пальцы Самсона зарылись в волосы Августа, губы прильнули к челюсти, к шее, грудь — к груди, живот — к животу, ноги переплелись. Юноша скользил по телу скульптора, касаясь его всюду и давая ощутить, как даже мельчайшие волоски задевают друг друга, как покрывается мурашками кожа, как тихие стоны проникают в самое ухо и влажно движутся губы, а по ладоням проходит мелкая дрожь с каждым толчком возбужденной плоти к другой. Самсон представил пальцы Мастера в себе — его нервы хранили еще в себе отпечаток этого приятно-болезненного, подавляющего чувства заполненности. Он вспомнил те вечера, когда наедине с собой, тренируя и расслабляя мышцы, фантазировал о том, как это случится. Тогда он предвкушал заранее, какой оттенок, какой почерк будет у ласки Августа. Напор. Агрессия. Тоска. Самсон хотел утолить это все. Хотел вытащить из самой глубины сознания потаенное, переспелое. Хотел стать тем куском камня, из которого Мастер высекает форму своей души. Желанием, которое служит воплощением большего чувства.       Когда Самсон отстранился в следующий раз, он был уже почти на пике. Далеко от оргазма, но на вершине экстаза иного рода. Он направил горячей рукой член любовника между своих ягодиц, зажимая напряжением мышц и продолжая будоражить тесным трением. Новое, еще более интимное соприкосновение вскружило голову, пронзило жаркой судорогой до самого нутра, вырвало стон. Свободной рукой натурщик схватил Августа за руку и приблизил к своему средоточию, мазнул мокрой теплой головкой по ладони, и в то же время придавил пальцем его плоть к упругому входу. Зашептал севшим голосом:       — Чувствуешь? Хочу тебя. Тоже хочу больше. Сильнее. Держи руку…       И, оставив на себе прикосновение Мастера, проникающее острым удовольствием в самые кончики пальцев, Самсон раскрылся сильнее, чтобы медленно вобрать жаждущее естество. Он зажмурился, зашипел, заныл, чувствуя, как погружается глубоко в его тело живое, горячее, твердое. Даже вскрикнул и тут же заглушил крик до выдоха, сжимаясь при первом давлении на чувствительную стенку внутри — и сцедил на ладонь Августа прозрачную вязкую каплю.       — Вот так хочу… тебя…       — М… — многозначительно отозвался Мастер, растирая в руке жидкость. На его лице не отображались восхищение или радость. Даже наоборот. Он словно вновь насупился, сурово сдвинул брови на переносице и опустил уголки губ еще ниже. Вопреки ожиданиям Август застыл на какое-то время. Пытался уложить в себе все новые тактильные ощущения, всю новую информацию, что не просто поступала в его сознание, а сбивала, разоряла, разносила его самого. Он чувствовал, как пух от оглушающей энергетики Самсона. Как стучало в висках возбуждение, как взмокла спина и под коленями. Мальчишки было слишком много, он был везде. И едва ли понимал зрелое, мерно растекающееся возбуждение мужчины. Юноша горел. Август — плавился.       — Тш… Все, не скачи, а то я не успеваю за тобой, — ухмыльнулся Мастер, сжав плечо Самсона. Его пальцы впивались в кожу достаточно болезненно, особенно там, где большой палец утонул в ямке ключицы. Другой рукой мужчина опустился к боку парнишки, укладывая и туда сильную да горячую ладонь. Когда все застыло, Мастер наконец ощутил течение времени. Строгий порядок, ритм.       — Теперь скачи, — хмыкнул скульптор. И только теперь позволил Самсону самому двигаться. Август быстро приноровился к чужому ритму. Он изучал, контролируя при этом юношу, ибо теперь обе его руки держали неугомонного. Так Обергу было спокойнее. Так он чувствовал себя зрячим. Так он видел даже больше, чем нужно. И совсем скоро уже Август определял темп и угол входа, прижимая Самсона теснее к себе или заставляя его отдалиться и упереться в плечи.       Но тот и не стал спешить. Вернее, поначалу, подстегиваемый желанием, юноша и правда попытался принять все и сразу, но отсутствие опыта быстро остудило его пыл. У него не получалось как следует, не получалось ровно и гладко. В какой-то момент натурщик даже болезненно зашипел, чуть не соскочив, но собрался. И стал пробовать. Угомонив дрожащие от слишком сильного напряжения бедра, он забрал член Августа до самого основания и сжался внутри. У него была полная свобода, чтобы найти самое приятное для себя, но недостаточно хорошая подготовка, чтобы сразу воспользоваться этим преимуществом. Потому теперь, вместо того чтобы «скакать», натурщик стал плавно качать бедрами, почти не соскальзывая с плоти Августа, но работая внутренними мышцами и получая концентрированное, беспрерывное, пусть и пока недостаточно сильное удовольствие от давления на простату. С губ Самсона при этом слетали шумные вздохи и тихие всхлипы, и короткие стоны на грани сосредоточения и полной бессознательности. По телу время от времени пробегали волны мурашек, и еще оно с каждой минутой становилось все горячее, словно кровь начинала кипеть. Тут-то натурщик и опустился грудью ниже к Августу, но приподнял бедра, подставляясь под ответные, более энергичные движения. Пальцами Самсон обхватил влажное плечо Мастера, губами прильнул к уху… Он что-то вздыхал, видно, собирая слова в осмысленную фразу — или, пожалуй, фразу, которая могла бы завести Августа — и только спустя минуты две выдал то, чего никто в здравом уме не стал бы ожидать в эту минуту:       — Я знаю… Ты знаешь, чем ты еще похож на Ориона?.. — характер вздохов Самсона изменился: он улыбнулся.       — Чем? — Август ответил не сразу. И тон его был оглушительно раздраженным и даже злым, словно юноша застал скульптора в самом невыгодном положении, которое вообще можно придумать. Но продолжил двигаться, хоть и менее напряженно и без нажима.       — Он же был охотник… И по легенде… — Голос Самсона тут стал необычайно довольным и даже смешливым, но недосказанная шутка только сильнее раззадорила натурщика, так что он еще пуще впился пальцами в плечо, чувственно вильнул задом вверх-вниз и совсем вжался носом во взмокший висок скульптора, прежде чем закончить: — У него была большая дубина… Для охоты…       — А… — замер Август. Он перестал двигаться, а на талии Самсона опасно сжались руки. Скульптор улыбнулся на выдохе, не смог сдержаться. Он совсем не ожидал такого поворота событий. Чего уж скрывать, мужчине стало приятно. И он немного растаял. — Неправдоподобно льстишь. А знаешь, как было бы правдоподобно?       Еще до того, как получить ответ, скульптор вдруг поднялся. Вышел из чужого тела. Он придерживал Самсона и очень легко передвигался вместе с ним по сложенному дивану. А потом, когда свалил с себя натурщика и уложил его животом вниз, накрыл Самсона своим телом. Ноги тому пришлось раздвинуть, ибо между них протиснулось колено скульптора. Август держал свой вес на руках, наклоняясь к чужому уху. Так было удобнее. Да и сам Мастер уже достаточно изучил повадки юноши.       — Ну так вот. Знаешь, как было бы правдоподобно?       У Самсона все нервы натянулись и словно задрожали, подобно струнам. Это чувство пустоты в привыкшем к наполненности теле, беззащитная поза, предвкушение — все это заставляло кусать губы и подавлять внезапно забурлившую жажду тогда, когда ничего ровным счетом и не происходило. Ему просто хотелось отдаваться снова и снова, чувствовать себя дорогой добычей, самым ценным зверьком, самым сочным куском мяса. От таких мыслей и бедра сами собой разъезжались шире, и задом опять хотелось достать до возбужденной плоти, и спиной чувствовать чужую грудь и жар, скапливающийся в воздухе.       — Как?..       — Если бы ничего членораздельного сказать не смог. Так что, выходит, мне стоит лучше стараться... — Август ухмыльнулся и опустил руку на поясницу, словно проверяя, четко ли под ним лежит натурщик. Правильно ли. Но изгиб чужой спины заставил его задохнуться.       И Мастер прижался к парнишке. Налитая плоть болезненно ныла, а Август едва сдерживал стоны, когда она вновь погружалась в жаркую тесноту. Он дал Самсону привыкнуть и сначала двигался, словно раскачиваясь. Очень медленно. Похоже на маятник. Но скоро, когда из груди юноши вырвался какой-то особенно сладкий вздох, скульптор не смог сдержать порыва. И теперь казался даже резким, давящим, доминирующим. И, может, немного подавляющим. Сам Август закрыл глаза. Он был нем в своем блаженстве, ибо очень боялся испортить все, не услышать чего-то важного, что даст ему сигнал об неудовольствии Самсона. Скульптор уже попадал в такие ситуации и совершенно не хотел окунуть в них и молодого любовника. В голове Августа беспорядочно носились мысли. «Господи, я его не убью?.. Не раздавлю?.. Нет, вроде все хорошо… Это ему было больно или что?!» — шумели они в голове. Но Мастер терял их каждый раз, как вдоль позвоночника проскакивал импульс: от пят до кончиков ушей. И так приятно скручивало тело, а Август судорожно выдыхал и громко сглатывал, как-то особенно чувственно толкаясь в юношу. И таких импульсов становилось все больше.       Самсон кричал. Не от боли — от удовольствия. Он не уходил от бьющейся в него плоти, раскрытый и податливый, и только мотал иногда головой из стороны в сторону или утыкался лицом в пахнущую Августом подушку. Ее же он терзал руками. Ее — и кулак Мастера, которым тот упирался в матрас рядом. Юноша даже задыхался, а порой резко замолкал, выдувая воздух носом и как будто накапливая в себе энергию. Концентрируясь всецело на этом невыносимом удовольствии, трепещущем внутри него…       Потом он неожиданно издал как будто удивленный стон и дернулся. Оргазм пронзил легкое, расслабленное тело — он вынырнул из глубины острым коротким напряжением и тут же вырвался наружу. Самсон будто бы и сам понял это с опозданием, только когда прошел первый спазм. Второй был сильнее, и третий… Бедра заходили ходуном, а Август смог ощутить каждое быстрое, глубокое сокращение сжавшихся вокруг него мышц. А еще он смог ощутить, как напряжение Самсона не уходит с промежуточной разрядкой, а остается внутри, отдаваясь какой-то мельчайшей вибрацией, самой по себе похожей на затянувшихся оргазм. И этого уже не смог вынести сам Август...       Толкнувшись еще несколько раз, скульптор замер. Он дышал рвано и громко, словно через какой-то пресс пытаясь втянуть носом воздух. Руки дрожали от перенапряжения. Потом он двинулся еще раз, будто бы собравшись с силами и отпугнул от себя оргазм. Но юноша вел себя так, что только от одного его звучания скульптор готов был разрядиться. Мышцы скрутило, Мастер даже обронил слабый протяжный стон, что для него было показателем пика удовольствия. И кончил, замычав и всхлипнув. Август сгорбился, словно пытаясь удержать в себе рвущееся наружу напряжение. А Самсон задрожал снова. Ощущение горячего семени внутри, чужой лихорадочный пульс — они отдавались эхом в его собственных нервах. Желание снова накатило штормовой волной, и юноша приподнялся, чтобы быстрее, глубже принять Мастера, помогая тем самым ему и себе. Он заныл от болезненного удовольствия, еще сильнее набухшего где-то в самом преддверии второй разрядки. Запустил руку вниз, сжимая пальцами горячую мокрую головку. Кулак двинулся раз, два… И под аккомпанемент самых сладких, самых надрывных стонов, со слезами на глазах Самсон выжал из себя все до последней капли, бысстыдно увеличив пятно от спермы под собой почти вдвое.       Потом, когда у обоих наступило облегчение, Августу так захотелось выпрямиться, потянуться, что он поспешил выйти из Самсона и повалиться рядом. Юноша со стоном повернулся на бок. Мышцы его совсем не слушались, и ему казалось, что он целую вечность поднимает живот от дивана, целую вечность переваливает весь свой вес только на одну руку и одно бедро… Дрожащими, неверными пальцами натурщик взялся за локоть Мастера, подтягиваясь поближе, и уткнулся лицом ему в плечо. Август прижал юношу к себе одной рукой, зарывшись пальцами в волосы. И только сейчас он осознал, насколько они мягкие и ухоженные.       — Устал? — наконец спросил скульптор с какой-то надеждой в голосе. Не то, чтобы он хотел выбить из натурщика весь дух. Просто его усталость гарантировала навыки творца. И Августу хотелось думать, что хорошо так с ним одним. Эгоистично, но честно.       Самсон покивал, потершись носом о кожу Мастера, а после нежно, одним прикосновением губ, поцеловал его в плечо. Казалось, юноша не мог даже говорить. Или не хотел, а потому только удовлетворенно жмурился и прижимался сильнее, стараясь сохранить то яркое тепло в обессилевшем теле. Август удовлетворенно вздохнул и закрыл глаза, словно доверясь ситуации. Он продолжал гладить юношу по голове и спине, но на него наваливалась мягкая сонливость. И так медленно текла кровь по венам… А в голове Августа все еще звучали чужие стоны. Этому нельзя было не улыбаться.       — Я все простыни тебе испачкал… — смущенно пробормотал Самсон, как оказалось, совершенно охрипшим голосом. — Мокро лежать.       — Это хорошо. Значит, тебе понравилось, — незамедлительно дал оценку происходящему Мастер. — Могу принести что-то… Хочешь? Или просто сделать так, — и Август, обхватив руками Самсона, затянул его на себя, уложив чужую голову себе на грудь. Ему полюбилось таскать туда-сюда юношу. В этом бесконечном проявлении силы можно было забыть, что ты слепой. — Теперь мокро мне. Но мне нравится.       Самсон хихикнул и удобнее приложился к Августу щекой. Он закрыл глаза, замолчав, наверное, на несколько минут. Задремал… А потом, обозначив возвращение сил и сознания медленным глубоким вдохом, протянул руку наверх, чтобы зарыться в серебряные волосы скульптора.       — Хочу остаться с тобой, — с преждевременной тоской в голосе прошептал он, моргая и щекоча ключицы Августа ресницами. — Надолго. Или хотя бы на несколько дней.       — Мелко мыслишь. Оставайся навсегда… — ухмыльнулся Август, прикрывая глаза под прикосновения. — Или невыгодно? Так сдохну-то я раньше, если надоем, будет момент отвода, — засмеялся мужчина, растрепав юноше волосы.       — А мне казалось, это я тороплю события, — довольно ответил Самсон. Но после вздохнул. — Только не говори про всякие «умру». Не люблю и не хочу об этом слушать, тем более от тебя.       — Ладно. Тогда оставайся, пока получится… — улыбнулся Август, прижимая к себе натурщика теснее. — Желательно очень надолго. Еще лучше — навсегда.       — В конце недели наконец будет совсем тепло. Давай в субботу пойдем погулять? Наденешь обновку, покажешь, какой ты красавец. Выберешься, в конце концов… Поди, забыл уже все звуки и запахи помимо домашних? — Самсон встрепенулся мигом, словно и не был уставшим, и приподнялся, нависая прямо над лицом Мастера. Конечно, так как совершал крутые повороты в беседах натурщик — так никто не умел.       — Ум… Ну… Знаешь, я неуютно чувствую себя в незнакомой обстановке. Все чужое, и меня это вводит в стресс, — Август неопределенно пожал плечами, придерживая натурщика за талию. — Так что…       — Я свой, и я буду рядом.       — Ну… — тянул мужчина и отворачивал лицо. Задумался крепко, вздохнул. Пытался с чем-то согласиться в себе. И победил. — Ладно, но мне потребуется поощрение. Много.       — Хорошо. Получишь подарок после прогулки. Массаж и… мои губы… Мое тело... — Самсон опустился ниже, почти коснувшись носа Августа кончиком своего. А после усмехнулся и, отпрянув, поцеловал скульптора только в щеку. Хитрый. — А до тех пор я отдохну после сегодняшнего. Но сейчас у меня есть аванс. Хочешь получить сразу или подождешь?       — Хочу получить все и сразу, конечно… — Август не смог скрыть любопытства.       — Жадный, жадный Август… — с шутливой укоризной произнес Самсон. — Тогда слушай внимательно. Я скажу тебе это еще много-много раз, а думать об этом буду и вовсе беспрестанно… Но ты запомни. — Его теплые ладони легли на щеки Мастера, чуть поворачивая голову, а мягкие губы трепетно прижались прямо к ушной раковине. Громкий ясный шепот тут же точно зазвучал в голове, словно эхо в огромной пустой пещере. Это эхо множилось, отбивалось раз за разом от стенок черепа, оставляя в памяти следы, которые уж никогда не сотрутся. От которых, к счастью или нет, нарочно не избавишься. Это были слова: «Я тебя люблю».