Глава 5
12 августа 2017 г., 19:55
А потом наступили выходные. Природа до последнего момента не внимала мольбам юноши, который хотел создать идеальный день для идеального творца. И Самсона злила отнюдь не идеальная погода так же, как скульптора — недостаточно точно выполненная морщинка на пальце. Но отложенный выход в люди позволял и Августу собраться, настроиться на дальнюю прогулку, которая не имела за собой никакой привычной конкретной цели, а являлась лишь способом быть рядом с кем-то важным вне безопасных стен. Самсон тоже должен был настроиться. Ему предстояло вести своего мастера, быть его глазами — и не испортить прекрасную идею плохим исполнением.
— Уже скоро? — напряженно спрашивал Оберг, уворачиваясь от прохожих. Они бесцеремонно вторгались в его личное пространство, и, когда мимо проходила целая группа, полностью лишали скульптора топографического осознания. Самсона он не критиковал. И подошел к его идее с тем энтузиазмом, на который вообще был способен: решил выгулять его подарок и молча сносил все неудобства. Его трость то и дело натыкалась на чей-то ботинок. А Август скрипел зубами и извинялся: «Простите, что мало». Они шли уже слишком долго, как по ощущениям Оберга, и он начинал терять терпение. А потому все чаще искал пальцами Самсона, как спасительный маяк в мире тьмы.
— Да, мы почти пришли. Это Пьяцца дель Пополо. Извини, в выходные здесь всегда столько народу…
Самсон был напряжен. Он, выступая немного впереди, казался заостренным носом огромного ледокола Оберга. Пробивал брешь в потоке людей, которую потом раздвигал могучими плечами Атланта скульптор. «Ничего, — успокаивал себя юноша, — ничего — уже совсем скоро парк». И вот, еще пара кварталов в гору — и они пробили затор у входа на территорию виллы Боргезе. Послышался свежий ветерок, запах листвы, а жгучее полуденное солнце заслонили деревья.
— Все, ты свободен, — с досадным смехом сообщил юноша, ослабив хватку. Протаскивая Августа через толпу, он даже через рукав умудрился так здорово намять ему плечо, что наверняка остались красные следы. — Мы прошли немного сбоку, так что здесь больше не будет такой давки. Но в галереи мы сегодня точно не попадем. Разве что снаружи тоже выставлены работы современных скульпторов, там будет посвободнее… Кстати, кое-что твое там тоже есть. Хочешь, зайдем? — Самсон улыбнулся и погладил Августа по спине. Он старался быть мягким, удобным — позволял скульптору выбирать самому.
— Я не знаю. Неважно. Главное, с тобой, — скульптор вновь нашел чужой локоть, проверяя, с ним ли рядом юноша. И облегченно вздохнул. — Я не горю желанием смотреть скульптуры. Ну, ты понимаешь. А трогать нельзя, наверное? — Август уже бубнил, уходя куда-то далеко в свои мысли. Его трость нервно ходила вокруг него, а сам скульптор двинулся вперед. — Я не против неспешных прогулок, — уже легче произносились слова, и мужчина распрямил плечи.
— Тебе можно. У меня здесь есть знакомые, да тебе, мне кажется, стоит только показать паспорт… В общем, тебя должны уважать. А если нет, то я найду, кому пожаловаться. — Самсон, очевидно, был очень решителен. Ступая в ровном, спокойном темпе, он повел Августа в сторону садов, чтобы пройтись там по узким тенистым дорожкам, обойти главные улицы, выйти на аллею со скульптурами возле Национальной галереи и, не доходя до нее, остановиться у храма Асклепия, посидеть возле пруда. Он, в общем, пользовался тем, что после долгой практики в качестве гида хорошо знал именно этот парк, а потому, хотя Август и не мог видеть пейзажей, рассказывал обо всем, о чем мог. Он напомнил скульптору историю виллы, отдельно останавливаясь на каких-то достопримечательностях, мимо которых пролегал маршрут. Если по пути встречались какие-либо сооружения или памятники, описывал их Обергу так красочно, как только мог. А потом разбавлял интересную, но немного утомительную лекцию историями из собственного опыта: то про русских туристов, которые мимо всех красот мчались к памятникам Гоголя и Пушкина («А вот, кстати, и они здесь»), то про экстремальную молодую пару, которая пыталась выяснить у юного экскурсовода, где же в этом заповеднике истории можно уединиться для весьма очевидных вещей, но чтобы с красивым видом…
— А вот в той стороне — Национальная галерея, — сообщил Самсон, уже выработанным жестом поворачивая Августа в нужную сторону. — И скоро, надеюсь, твои работы будут выставляться уже и там. В одном культурном центре, над которым когда-то работали скульпторы прошедших веков. Ты не меньше их достоин войти в историю, правда ведь? Ах, почему нынче никто не строит дворцов, которые ты мог бы украшать, как твои предшественники…
— Я сомневаюсь, что мой уровень дорастет до этого… — с грустной радостью в голосе прокомментировал Август, четко выполняя все коррективы в своем направлении. Он дышал полной грудью и совсем расслабился, чувствуя себя уютно со своим недугом. Ощущал, как пахнет зеленью, а не мраморной пылью. Как вкусно веет сдобой от кого-то, что прошел мимо и перекусил недавно. Чьи-то голоса вливали в Августа силы на жизнь. И на творчество. — А вообще, действительно, где тут можно уединиться? — усмехнулся Оберг, вытянув шею так, словно взглядом мог сейчас искать тайное местечко.
— Тут пруд. Пройдем со стороны храма, там среди кустов есть спуск к воде… — начал Самсон, улыбаясь, и только шагнул вперед, как с разворота чуть не врезался в незнакомца. — Ой. Извините. Август…
— Август! Да это же правда Август Оберг! — перебил его человек, заслонивший проход. Какая-то крупная фигура — он выглядел статно, надменно и весьма артистично. Под отливающую серебром на солнце руку он держал миниатюрную темненькую женщину — возможно, подругу или жену. Самсон настороженно выгнул брови. Юноша, вообще-то, узнал этого мужчину. То был Антон Чицу — тоже скульптор, ровесник Августа, гиперреалист-прогрессивист, очень популярный в последнее время и собравший поддержку многих властных людей. Славился он тем, что использовал в своей скульптуре утилизированные крупные модификации: обычно протезы рук и ног, усилители опорно-двигательной системы. Для одной крупной компании, лидера рынка в Азии, он даже сделал в прошедшем году серию статуй-моделей, которые дополняли показы и презентации, а теперь, очевидно, украшали холл либо директорского особняка, либо головного офиса фирмы.
— Антон, да, — безошибочно определил владельца голоса Август. И насторожился. Его плечи вновь поднялись, а выражение лица сделалось злым и неприветливым. Август всегда был достаточно мнителен. Но сейчас он прекрасно знал, чем закончится их прогулка. Не потому, что ждал нападения от каждого и всякого. Нет. Потому, что он узнавал этот тон, узнавал надменность и прекрасно понимал, что нет никого злее конкурентоспособного творческого человека. А если он априори выше и сильнее? Денежнее? Тогда пнуть слабого вообще в удовольствие. — Правда. Ну мы пойдем? — спешил Оберг, вновь вцепляясь в локоть Самсона.
— Да ладно, Август! Как невежливо. Совсем не хочешь поговорить со старым коллегой? Не обижай мое любопытство: о тебе месяцами не слышно, а тут ты появляешься с… — Антон перевел взгляд на натурщика, который вытянулся в струну и сверлил теперь холодным взглядом соперника своего Мастера. Но у Чицу такой отклик вызвал лишь усмешку. — С кем, кстати? Младших родственников у тебя, вроде бы, нет, да и паренек слишком ладный… Учеников ты не берешь. Что, неужели ты нашел натурщика? «Чистого?»
— Представьте себе, — выступил первым Самсон, чей голос звучал полным враждебности и презрения, звонкого превосходства, предназначенного для чужаков.
— Так что же вы тогда не в студии, юноша? Или старина Оберг совсем не ваять хочет, а прогуливаться под ручку с молоденькими мальчиками?
— Молчи, Антон. Я вспомнил, почему всегда тебя ненавидел. Не хочу продолжать этот бессмысленный разговор. Человек твоего уровня должен бы уже знать правила приличия. Но нет… Ты не того уровня, — вздохнул Август, сжав локоть Самсона. Он хотел уйти. Не хотел вступать в бесполезное противостояние, что непременно лишило бы его сил. Не хотел, чтобы злая черная краска, которой сейчас малевал его старый знакомый, оставила тени, грязные пятна в сознании Самсона по отношению к нему. Посему он тянул юношу увереннее к себе и прочь от непрошеного собеседника, а тот и не сопротивлялся, но останавливался и оглядывался беспрестанно, словно готовясь поймать летящий в спину камень.
— Август, Август, ну прости мне мое любопытство! — кричал вслед Антон. — Я же говорю, долго не видел. Уходишь так быстро?! Ну, надеюсь, ты все же появишься на грядущей выставке!
— Да, и заткнешь за пояс этого самовлюбленного жулика, — прорычал Самсон, когда они уже удалились на безопасное расстояние. Он злился, и не только на Чицу, но и на себя — ведь и верно, стоило ожидать в таком месте встречи с конкурентами Оберга. Юноша вздохнул и, пробормотав невнятное «Прости», вдруг потянул мастера в сторону. Они сошли с дороги на траву, а в воздухе повеяло свежестью. Послышался запах ряски. — Осторожнее, — предупредил Самсон, — тут ветки. Я придержу — вот, проходи… Здесь-то точно не будет людей.
Стало вдруг совершенно тихо — звук голосов гуляющих пропал, оставив только монотонный шум листвы да редкий звонкий собачий лай и утиное кряканье. Это было то самое место, о котором упомянул натурщик — на берегу озера, скрытое со всех сторон полудиким кустарником и ивовыми ветвями.
— Тут нас никто не найдет и не тронет. А потом, когда туристы устанут и разбегутся — выйдем. Бедный мой… — с сочувствием, но без жалости произнес Самсон и ласковым уговором рук усадил Августа на незаметно расстелившийся на траве плед.
— Ничего. Нормально встретить людей в общественном месте, верно? — Август усмехнулся несколько саркастично, но устало. — Ну и Антон в чем-то тоже прав, да? Да. Не переживай. Идея все равно хорошая. И тут красиво… Насколько я могу это «видеть», — скульптор поддержал юношу, хотел бы взять и стиснуть его руку. Но пока только водил ладонью по пледу, отчеканивая в памяти его границы и пытаясь составить четкую картину того, где они находятся. Оберга задело то, что произошло. Но он не хотел, чтобы это оставалось на совести юноши, ясно осознавая свою несостоятельность и невозможность защитить его. Он не был выгодной партией. Не был тем, кого стремятся выбрать себе в партнеры на долгие годы. И все эти мысли со временем заводили его в непроглядный темный тоннель подсознания, где узко, зябко и холодно. И выбора-то только два. Вернуться в свое изначальное положение дел и смириться. Или идти дальше и потерпеть крушение. А он его точно потерпит просто потому, что опоздал. Антон же позволил Августу вспомнить еще и то, почему он так долго не вырывался из собственноручно слепленного плена: у него не хватило бы сил справиться с поражением. Оставаться на плаву — вот на что он тратил всего себя. И лишнее просто потопило бы его, как хлипкий плот, перегруженный хламом. Скульптор вздохнул, убрал руки, стиснув зубы. Он разглаживал теперь на себе брюки, в мелкой моторике рук стараясь заглушить отравленный злостью внутренний голос и осознание, что все равно сейчас выдаст свое беспокойство.
— Нет. Не прав. — Самсон вздохнул. И в этом вздохе была вся та неудача Августа: он не смог спрятать своих переживаний от внимательного искусствоведа. И натурщик почему-то впервые показался абсолютно серьезным. Они ведь с Августом почти не касались профессиональной темы настолько очевидно. Все их разговоры были очень личными и замкнутыми, в них едва ли фигурировали чужие имена, а тут — хватило одной встречи, чтобы плотину, разделившую студию Оберга и внешний мир, прорвало окончательно. — Он просто пользуется положением. Но есть такая пословица: «Не говори “гоп”, пока не перепрыгнул». Поверь мне, Август, я, может, пока еще не очень опытен, но за тем, что происходит в творческой среде, слежу… Даже Антон сейчас не так популярен, как пару лет назад. Он однообразен. И это не заслуга стиля, это уже однообразие исписавшегося творца. Он не удивляет. Если тебя это подбодрит, то я слышал от знакомых, что за эти полгода он дважды вылетел из конкурса на заказ пары крупных строительных фирм… Для него выставка — тот же шанс вернуть к себе внимание. Победителей ведь, как известно, выбирают за какие-то заслуги, но потом чествуют только за то, что они победители.
— Меня не порадуют чужие неудачи. Я выгляжу таким жалким? — со смехом отозвался скульптор. Он выглядел искусственно, но скрывал печаль. — Он все равно есть в этой выставке. В этом между нами разница. Мы раньше были на одном уровне. Шли нос к носу… Будущее — это всего лишь набор вариаций. И так вышло, что повезло не мне. Я не жалею… Просто странно. Мне тяжело понять его желание выделиться за мой счет, но при этом мне стыдно быть таким. Слабым. И неважно, сколько сил я потратил на то, чтобы научиться работать слепым. Важно, как это выглядит. Пока это смотрится как жалкие потуги несчастного калеки. А он выглядит как раз как тот, кто борется за место под солнцем. Чувствуешь разницу?
— Я тебя понял. Но я с тобой не согласен, — Самсон резко дернул головой. — Ты не жалкий, Август. Ну как ты не понимаешь? Ты добился трудом права творить, несмотря на несчастный случай. Ты невероятно талантлив, и у тебя есть все, чтобы за это место под солнцем побороться. Ты не пошел по тому пути, по которому идет большинство — не попытался нивелировать свой недостаток, ты просто обошел его. И это дало свои плоды… Только по этой причине тебе стоило бы перестать считать себя калекой. Да и, проведя столько времени с тобой, я скорее скажу, что некоторые модификации причиняют гораздо больше бытовых неудобств, нежели твоя слепота. Ты не хуже. Не слабее… Прими ты это уже, у тебя есть все, чтобы победить и сиять снова!
Натурщик засопел и прижался к Августу теснее, а после повернул его лицом к себе. Так, как делают, когда хотят установить зрительный контакт. Самсон смотрел мастеру прямо в слепые глаза и плевать хотел, что тот не видит. Потому что даже незрячий, Оберг знал, что там — застывшие в решительности и победоносной уверенности зрачки, маленькая морщинка меж напряженных бровей, возмущенно дрожащие ноздри. Август усмехнулся, веки закрыли его недуг.
— И кто тебя научил делать ставки на хромую лошадь, руководствуясь только верой? — вздохнул скульптор, безошибочно и ловко отыскивая плечо, а после, как по ступеньке, и лицо Самсона. Он приласкал юношу, прикасаясь к щеке теплой сухой ладонью. — У меня есть ты. Ради тебя стоит побеждать… И хочется, — улыбнулся Август внутреннему теплому чувству. Теплому и светлому, что пока не осушило море душевной черни, но уверенно теснило его. Скульптор уперся лбом в лоб Самсона, закрывая глаза. Он выглядел уставшим, но умиротворенным. — Ты мое чудо.
— Я руководствуюсь не одной верой, — возразил Самсон. — Я знаю, на что ты способен. Я видел это. — Продолжать говорить, впрочем, совершенно не было смысла. Август стал ближе — а значит, можно было утешить его уже не словами. Продолжение ответа было дано мастеру в виде поцелуя. Самсон был напорист, как и всегда, но и нежен, и открыт. — Обещай мне… — редко нашептывал он в перерывах на вдох и выдох. — Что сделаешь все… Чтобы поразить их...
— Я обещаю. — Август дал твердый ответ. Он осознал его и почувствовал каждой клеточкой тела. И теперь, оглаживая большим пальцем припухшие в поцелуе губы, чувствуя грубой подушечкой эту нежную кожу, поклялся и себе.
Прогулка окончилась хорошо. Август уже в последующие дни долго и часто вспоминал их поцелуи на пледе, вечернее свидание в пустом парке, долгие разговоры, трепетные прикосновения, и его тело наполнилось жизнью. Он ощутил себя юнцом, что первый раз влюбился. С чувствами так всегда. Новые отношения давали огромный заряд, который можно было потратить куда угодно. В любую область. И Оберг тратил, уже в пятый раз вылепливая из глины приоткрытые припухшие губы искусствоведа. О, именно в такие моменты он действительно жалел о пропаже зрения. Ему хотелось бы видеть оттенок кожи и то, каким цветом она расцветает, когда приливает к ней кровь.
Самсон уехал на несколько дней и оставил Августа одного. Скульптор не хотел просыпаться, но, как назло, каждый раз подскакивал с первыми лучами солнца вместо того, чтобы потерять парочку часов в мягкости постельного белья. Это время одиночества мужчина посвятил тому, что пытался успокоить взбунтовавшиеся тело и мысли. Он все еще часто оставался наедине со своей скульптурой, выискивая на ее поверхности несовершенства. И он признавал, она унаследовала от оригинала идеальность, внешнюю красоту. Оберг даже не до конца верил, что это сотворил он, своими руками. Как он смог? Как это вышло? Раньше в его работах было меньше жизни. Но не в этот раз. Теперь все было так, как нужно. Так, как Август хотел бы. Так, как он мечтал, раз за разом уничтожая неудачные копии. Чистота — истинная красота человеческого тела без примесей. Мясо не корежили, не угнетали модификации, глаза моргали без щелчков, пальцы шевелились без скрипа. Августу могло показаться, что его скульптура оживала в моменты особенной тоски по юноше. Но то было всего лишь неугомонное желание мужчины оставить свою любовь при себе и быть жадным, не делиться с миром.
А еще Август за чашечкой чая думал о том, как прекрасно иметь кого-то, кто принимает тебя. Принимает вместе с выбором, на который ты потратил годы, долгие годы, реализуя его. Как страшно страдал, как рисковал никогда не быть понятым, не быть услышанным, быть высмеянным и оставленным обществом. Каким глупым могло показаться неверие в силу машины тогда, когда весь мир во многом зависел именно от них. Оберг знал, что его частенько высмеивали. Он знал, что многое потерял ради своей веры. Кто-то называл это упрямством. Кто-то — глупостью последнего барана. Но даже ему, борцу с тенями в глубокой пещере, повезло поймать солнечный луч. Точнее, даже напротив. Луч его поймал.
И вдруг зазвонил телефон. Август лениво нажал на кнопку, чтобы ответить по громкой связи.
— Да? Говорите. У меня навороченное средство связи, ибо других уже не продают, но я до сих пор не вижу, что высвечивается на дисплее, — усмехнулся Оберг, запивая очередную дурную шутку в свой адрес чаем. «И все еще спрашиваю о том, кто мне звонит…» — мгновенно построилось в седой голове.
— Август! Здравствуй. А тебе что, часто звонит кто-то, помимо меня, чтобы тебе приходилось спрашивать? — беззлобно рассмеялись на том конце. Это был Захар — ну конечно, кто же еще.
— Нет, только ты, но это пока. Я практикуюсь в остроумии и цинизме, — усмехнулся Оберг, собирая пальцем по столу крошки с бутерброда. — Чего, решил вспомнить старого друга и смахнуть с него пыль?
— Естественно! С таким антиквариатом нужно быть бережнее, — важно заявил Захар, но после прокашлялся. — Ладно, не обольщайся. На самом деле, до антиквариата тебе еще лет пятнадцать-двадцать точно. Просто хотел проведать тебя. Неделя осталась, ты помнишь? Ты готов? Потому что, смею напомнить, мне ты свою работу так и не показал, зато я уже получил анонс от одного восторженного юнца… — не без ревности протянул мужчина, но утопил свое ворчание в чем-то жидком.
— Да, готов. Ты можешь приехать посмотреть. Но, вроде… Вроде, даже неплохо по моим меркам, — неуверенно отозвался Август, широким жестом размяв шею. — Ладно тебе, не ревнуй. Юнца я просто лепил. Могу и тебя потом, если ты не против того, что я буду тебя лапать.
— Я не в той форме, чтобы из лапания моего тела могло выйти что-то стоящее, Август, — Захар рассмеялся. — Хватит того, что ты изваял моих детей. За что я до сих пор благодарен тебе. Слишком низко ты себя все же оцениваешь… — Он сделал паузу. Потом прокашлялся и, отхлебнув снова, вдруг заговорил более деловито, серьезно. Только с каждым словом в голосе Захара все сильнее слышалось сомнение. — Но я не только за этим. Знаешь, я проверял твою почту — и обычно я просто улаживаю все вопросы сам, как мы договаривались, если только речь не о чем-то серьезном. Не хотелось бы сбивать тебя перед мероприятием, но такое письмо требует срочного ответа, к сожалению. И я уже перезвонил, это не какая-то шутка, потому что ответили мне именно оттуда, откуда ожидалось…
— И… Что за письмо? — вернулся в свое обычное угрюмое состояние Август. В голове его проскакивали сотни вариантов, но ни один из них не казался правдоподобным.
— Позволь, я тебе просто зачитаю.
И Захар начал читать. Оказалось, что письмо пришло из научно-исследовательского центра крупной компании, занимающейся изготовлением протезов — это был дочерний проект крупнейшей на данный момент в этом регионе корпорации, добавил Захар, — и представляло собой приглашение на консультацию. «Наша миссия — помогать нуждающимся, которые по разным медицинским противопоказаниям не могут пользоваться имплантами на основе синтетических белков “Альфа” и “Бета”. Мы завершаем разработку новой линейки биомодификаций, использование которых не требует приема пациентом этих белков. Наш продукт создан на основе инновационных полимерных соединений, позволяющих повторять свойства органических тканей и восполнять их недостачу. При этом импланты выглядят совершенно неотличимыми от своего природного оригинала…» Потом были кратко приведены результаты всех пройденных тестов («и теперь мы набираем контрольную группу, члены которой станут пионерами Нового Света биоинженерии»), личное обращение («мы уведомлены о Вашей ситуации, господин Оберг, и в случае согласия обещаем любое содействие в Вашей проблеме») и координаты для обратной связи. Письмо при всем том было секретным: защищенным от копирования и пересылки, и Захар даже признался, что пытался его сфотографировать с экрана, но текст закрывался логотипом компании, возникающим при отражении на матрице.
— И, я повторюсь, я перезвонил, представился твоим менеджером, и мне действительно ответили, что это обращение направлено тебе и ответа они будут ждать в течение двух недель… — заключил Захар.
— М… Я даже не знаю, что сказать, — пробормотал Август. — Я не собирался ни в чем таком участвовать. Ты знаешь мое к этому отношение. Я научился жить без глаз и это совершенно не мешает мне. Ты знаешь… Может… Они как-то прознали о моей проблеме? Но это бред.
— Ну, знаешь, ты все-таки довольно известный скульптор, о проблеме которого может узнать любой, кому это интересно, но… Но ты прав, в фокус-группу таких компаний ты не попадаешь после всех отказов на предложения, которые тебе делали по страховке и не только. И даже если это контрольный тест на людях — бесплатный, сопряженный с рисками и так далее — им было бы гораздо легче набрать пациентов из клиник среди тех, кто… не так упрям, как ты, в общем, — Захар вздохнул. Даже сквозь фоновый шум динамика можно было едва ли не услышать скрип нахмуренных бровей.
— Вот и я о чем. Ладно, что тут думать. Думать нечего! Откажись просто и все. И никаких проблем, — выпалил Август, ударив кружкой по столу в сердцах. — Я не собираюсь делать глаза. И точка. Раньше не сделал. А сейчас в этом даже необходимости-то нет.
— Ну, ты как знаешь, Август. Но я бы на твоем месте подумал. В жизни очень редко везет так по-крупному. А я не знаю, как это еще назвать… Тебе давно так не улыбалась удача — а тут, гляди, и натурщик, и предложения от передовых НИИ… Да и две недели — немалый срок. В общем, подумай, — Захар снова вздохнул и булькнул в чашку.
— Ну да, белая полоса… Я подумаю, конечно. Подумаю, но ты знаешь мое отношение. Это не для меня… Это хорошо. Но я так предам себя. Не знаю… мне надо подумать, — монотонно бурчал Август, все глубже утопая в собственном мозгу.
Самсон явился на следующий день. Впорхнул в квартиру, повис на шее у Августа, шурша какими-то пакетами — как оказалось, опять принес одежду для мастера.
— Снимали с показа коллекцию, а я посмотрел — ну прямо твои вещи. И размер твой. Не удержался, все забрал, — радостно тараторил натурщик. — А ты как? Как скульптура? Не убежала накануне выставки, м?
— Хм, — Оберг лишь ухмыльнулся, медленно кивнув. Он всегда долго приспосабливался к изменившимся условиям. Даже если они были до невыносимого приятны. — Спасибо. Нет, скульптура на месте. Я в сомнениях, — скульптор пожевал губу, выговаривая медленно и четко. Он отчего-то вел себя смурнее обычного. Был замкнут, задумчив и немного смущен. — До сих пор как-то душа не на месте.
— Отчего же? — Самсон сразу стал тише. Пакеты отнес в комнату, а Августа потом подхватил под руку и повел на кухню, где сразу стал хлопотать, как раньше, словно этот ритуал каким-то волшебным образом мог унять все тревоги скульптора. Закипел чайник, чай оказался в заварнике, да и еду Самсон, как обычно, принес с собой, потому что его земное божество не могло остаться без подношения.
— Захар звонил на днях. Говорит, пришло письмо. Приглашают меня в какую-то… Шарашку. Глаза делать. Что-то там про новые, прямо-таки запредельные штуки, без таблеток, — сбивчиво объяснил Август. Он расположился вновь на своем любимом месте за столом. Ненастоящий взгляд его уперся в стол, а он даже жестикулировал руками. Хоть бедно да скудно, но это было весьма необычно для мастера. — Я хотел сразу отказаться, но Захар попросил подумать. Только из уважения к нему. Очень странно, как я вообще попал под их взор. Как умно выразился мой друг, в «фокус-группу». В общем, сделаю вид, что думал, и завтра позвоню. Сообщу об отказе.
— Вот так, значит… — Самсон как-то странно усмехнулся и притих — очень непохоже на него. Притих так сильно, что звон чайной ложки о керамику звучал громче голоса. От него повеяло разочарованием или даже обидой. Скульптор повел лицом перед тем, как начать что-либо говорить. Так, словно движение помогло уловить больше звука.
— Ты приложил к этому руку? Записал меня? — голос Августа стал вкрадчивым и басистым. Он не хотел услышать ответ, почему отвернул лицо в противоположную сторону от Самсона.
— Я тебе кое-что скажу, Август. — Самсон совсем посерьезнел и, разлив чай, сел вместе с чашкой за стол. Ту, что предназначалась Августу, он даже отдал не сразу — так задумался, впившись пальцами в горячую эмаль. — Я не поднимал эту тему раньше, потому что не хотел, чтобы твоей работе и нашему общению мешало хоть какое-то напряжение, да и не считал это существенным, потому что я — это я, и ты знаешь меня чистым, это мой выбор, его ничего не меняет… Но я из другой семьи. Я уже говорил тебе, что отказался от семейного наследства, от места в корпорации отца… Эта корпорация сейчас — лидер на мировом рынке модификаций. А та, откуда тебе прислали приглашение — это дело моей старшей сестры. Она взяла семейный бизнес на себя, правда, ведет его тоже в другом ключе — отказалась от прибыли, которую принесли бы, например, военные разработки, в пользу медицины и восстановления. Ну, знаешь… Я понимаю, что для тебя это звучит в любом случае дико, но ее первоначальная задача — создать искусственные ткани, которые могли бы заменять больные или недостающие части человеческого тела. Это гораздо безопаснее, чем даже пересадка органов, и значительно дешевле. Никаких наворотов, никакой сверхсилы, просто восстановление. И я подумал, что, может, это тебе подойдет. Я ездил к ней на прошлой неделе, рассказал о тебе. Пока есть определенные риски, но все они входят в счет компании, так что для тебя эта операция будет бесплатна. И времени достаточно — уже выставка будет подходить к концу, так что все складывается идеально. Я просто думал, может, ты захочешь увидеть свою работу так, как вижу ее я… И меня захочешь увидеть… Просто это такой подарок. Возможность. — Чем дальше заходил рассказ Самсона, тем менее уверенным становился его голос. Юноша даже почти не поднимал взгляда, боясь увидеть на лице мастера тень оскорбления, презрения. Он хотел бы добавить: «Я пойму, если ты откажешься», — но в то же время понимал, что принять это понимание не сможет. То, что сделал натурщик, было жестом большого собственничества. Почти предложением руки и сердца. Возможно, слишком поспешным — но в пике вспыхнувшей любви слишком легко и желанно было совершать безрассудные геройские поступки. И точно так же больно было разбиваться. А вера Самсона померкла уже тогда, когда Август с прежней решительностью заговорил об отказе.
Скульптор слушал и молчал, ссутулившись и сдвинув брови на переносице. Он не ожидал такого поворота и казался оглушенным. А когда Самсон закончил, долго еще не решался открыть рот и начать говорить. Он знал, чем все это может закончиться. Но предательство уже свершилось. «Хоронить и оберегать больше нечего», — так в голове звучал итог речи натурщика для Августа.
— То есть, я не понял… Возможность для чего ты мне даешь? — еще более грубо наконец ответил мужчина, странно и хищно щелкнув челюстью. — Возможность видеть? Видеть что? Тебя? То есть ты признаешь, выходит, то, что все это время ты считал меня калекой. Верно? Ты, кто громче всех кричал, что это не так. — Оберг резко соскочил со своего места, отошел к окну, как то всегда делал раньше, по привычке, когда был зрячим. И от этого стало вдвойне мерзко. Даже сам он, по сути, до сих пор просто имитировал многое из того, что делал раньше. Возможно, много имитировал и Самсон? Притворялся, играл, пробовал, а на самом деле просто жалел калеку. — А обиделся ты сейчас потому, что я отказался. И это мешает. Мешает то, что я слепой? Мешает любить меня это, да?
— Возможность видеть. И возможность выйти из тех рамок, которые ты себе поставил, — жестче заявил Самсон. Он вжался в табурет и еще крепче вцепился пальцами, но на сей раз в край стола. — Я не врал тебе, Август. И не думал о тебе ничего плохого. Но я просто решил, может, ты захочешь… Это ведь ничего не отнимает у тебя… Не делает таким, как все… Твое мастерство — оно бесценно, и с ним ничего не станет, потому что ты уже тот, кто ты есть — но разве ты не хочешь просто видеть мир? Разве не скучаешь по закатам, пейзажам? Я не хочу навязать тебе то, чего ты не приемлешь, просто мне хотелось сделать для тебя что-то важное… Чего ты заслуживаешь… Я не придумал ничего лучше. Просто я люблю тебя, Август…
— Да. И поэтому просто решил немного поправить меня. Немного. Совсем каплю. Перечеркнуть все то, чем я жил эти годы. Да, так? Вот, что ты сделал. Возможность. Ты знаешь, как я к этому отношусь. Это ненормально, что люди прибегают к модификациям, как только их комар за задницу укусил! Это аморально. Глупо. И это… Слабость. Ты еще и нищим меня выставил. Бесплатно… Как это, бесплатно? Такая операция? И бесплатно! Мне даже стыдно… Думать мерзко о том, что ты там им наговорил, чтобы меня взяли вот так вот! — скульптор взмахнул руками, завершив жест внезапно тем, что собрал их в замок на затылке. Он пытался успокоиться. Но не мог уложить в голове то, что произошло. Это была почти критика. — Рамки… Какие рамки? Я слепой. Это факт. И зрения меня лишили как раз эти чертовы нестабильные нововведения! Если ты помнишь это. И, возможно, я лягу под нож и лишусь жизни. Тебе это в голову не приходило, нет? Я научился делать невозможное слепым… И ты предлагаешь мне просто взять и… И сдаться, да? Сказать обществу: «Да, я слаб. Я не могу победить этот недуг. Я бился над этим десять лет и вот теперь… теперь я просто сдался». Отлично, Самсон! Просто замечательно! Наверное, так стоило поступить еще в самом начале. Но нет. Меня должен был научить именно ты. Как ты можешь вообще? Это то, обо что я разбивался каждый божий день… Столько лет…
— А чем ты жил? Страданием? Бесконечной борьбой со своим телом и обществом? Да ты послушай себя, Август! — Голос Самсона огрубел так же неожиданно, как до этого опустился. Вот юноша уже топнул ногой и чуть не кричал. Его эмоция, открытая, как и всегда, в гневе и отчаянии звучала настолько же страшно, насколько притягательно и светло — в радости и удовольствии. — Послушай! Да что ты думаешь обо мне? Что я что-то вымаливал? Перестань! Я понимаю риск, и это, может, единственное, в чем ты прав… Но медицина не стоит на месте, и оборудование сейчас гораздо надежнее, чем десять лет назад. И эта операция не обещает чудес, но дает новую жизнь. Не улучшение. А исцеление, которое не было доступно тебе тогда! И вместо того, чтобы хотя бы подумать, как тебя и просили, ты… Я понял бы твой страх, но твое недоверие — отвратительно. — И снова вдруг голос Самсона сел. И даже хуже: в нем появилось то, что господствовало в общении с другими. Глухая защита — надменность и даже холодность. Если бы не дрожь, что выдавала накатывающие на юношу слезы, его и правда можно было бы уличить в какой-то гнусной игре, которая вот теперь наконец раскрылась. — Я знаю, что твоя слепота не мешает тебе, Август. Творить или жить. Но ты так цепляешься за нее, словно это она делает тебя каким-то исключительным. Ты научился делать невозможное, да… Ты все всем доказал. Уже никто не сомневается в твоих возможностях, но ты так погряз в своей гордыне, что применить их можешь с одним человеком из тысячи. То, что ты пережил, ужасно, и с этим не спорит никто… Но еще ужаснее, что это событие тебе дороже всего остального. — Самсон вздохнул и поднялся из-за стола. Он молчал, заламывая пальцы и шумно выдыхая. Да, в нем уже сейчас разливалась вина. Он чувствовал себя, по крайней мере, заложившим заряд динамита возле хрупкой драгоценной вазы. Заложившим для того, чтобы уберечь эту вазу и отпугнуть от нее каждого, кто может посягнуть на нее — но не подумавшим, что первым делом взрыв уничтожит саму реликвию. Но со злостью Самсон тоже ничего сделать не мог. Сколько слов сказано, сколько сделано во имя одного — а Август перевалил на него все, что видел в любом другом человеке. Подлость, снисхождение… Самсон отдал ему всего себя: свой ум, свободное время, самые сильные чувства, и даже тело он отдал целиком и полностью — и теперь чувствовал себя оплеванным и выброшенным. Использованным и не принятым всерьез, как это бывало и раньше.
— Какое мое недоверие? — Август развернулся, подходя к парнишке медленно и уверенно. И остановился мужчина прямо перед ним, чтобы лучше слышать. — Я пустил тебя в свой дом. Я показал тебе свое творчество. Запустил в самую его сердцевину. Я отдал тебе все… И что ты мне там про недоверие? Что? А ничего, что именно ты предал меня? И вот это твое… отношение… Вот это пренебрежение и есть тому свидетельство. Доказательство, — Август едва сдерживался. Но он привык складывать все боли где-то глубоко внутри, пряча их от близких и далеких. Так и теперь… У него все болело, ребра ломило от переживаний, но он не мог даже толком повысить голоса. Его только рвало. Изнутри. Но никто этого не видел. — Исключительным меня не делает ничто. О чем ты, Самсон? Я даже не думал об этом! Это просто мои убеждения… Моя вера. Это и есть я сам. Как ты вообще… Как можно все это смешивать? Или ты думаешь, что я свою слепоту возвел в абсолют? Бренд? С другой стороны… А ты много видел таких? Кто смог такое? И победой была бы как раз удачная выставка! И прямо перед ней, прямо перед тем, как я почти держу в руках то, к чему шел все эти годы... Ты делаешь такое. Ты ставишь мне ультиматум. Ты даже не пытаешься вникнуть. А если я откажусь… Если я откажусь, что тогда, Самсон?
— Ты уже отказался. И выставил меня какой-то сволочью, решившей отнять у тебя смысл твоей жизни. К чему задавать этот вопрос? — Самсон отступил. Он стиснул зубы и почувствовал вдруг страстное желание ударить Августа. Такое отчаянное стремление к победе! Любой ценой. Вот это он сейчас услышал в словах безумного мастера. — А результат перед тобой. Видеть тебя не хочу… Ты хоть подумал, что будет, если ты не победишь? Может, только из-за такого, что им натурщик не понравится? Что тогда с таким брендом делать станешь? Ты — просто слепец, Август…
Говорил он, очевидно, совсем не о глазах. Быстрым шагом, ступая слишком громко, Самсон метнулся из квартиры мастера прочь. Хлопнула входная дверь. Без вещей, без всего — юноша просто выскочил на улицу, потому что боялся оставаться дольше. Его преследовало это страшное, удушающее ощущение дурного сна. Словно все, что произошло, было неправильно, потому что не по-настоящему. Словно достаточно будет выбежать на улицу и протереть глаза, и в разуме прояснится, и окажется, что ничего и не было… Но чем больше Самсон отступал, тем сильнее его сдавливала горечь, и на улице, усевшись на скамейку во дворе, он дал волю эмоциям. Почти детские слезы беззвучно и безудержно текли по щекам, и натурщик зажимал лицо рукавом, обхватив себя второй рукой вокруг туловища. Он предал своего Мастера. Может, и правда — предал.
Самсон провел на улице около полутора часов. Большую часть этого времени он сидел, себя не помня, пока все чувства не вышли наружу и на месте истерики не выросло здоровое понимание того, что случилось. Самсону стало стыдно за то, что от обиды он перешел границы. То, чем он оттолкнул Августа от себя в конце, было, может, ожидаемо, и, может, даже честно, но — слишком болезненно… Весь их спор вышел слишком болезненным. Очернившим ожидания по отношению друг к другу. К тому же, все вещи юноши, включая документы, остались в квартире. Теперь он ожидал, поднявшись, в худшем случае обнаружить их выставленными за дверь — и это означало бы конец всему. Но то, что Самсон нашел, оказалось хуже худшего.
Дверь квартиры оказалась не заперта. Она так и осталась полуоткрытой после побега Самсона. Тот, ощутив странную тревогу, шагнул через порог. Все оставалось так, как и было. Его сумки никто не трогал. Но в коридоре царила тишина, кухня пустовала, и из студии и хранилища для эскизов тоже не доносилось ни звука...
И тут Самсон понял, что изменилось. В прихожей валялся какой-то инструмент для резки пластилина. Чуть дальше, к выходу — шпатель. Самсон заглянул в хранилище и лицом к лицу столкнулся с тем, что видом своим напоминало поле боя или дом после землетрясения: часть фигур была на полу, затоптанная и смазанная; то, что было создано из гипса и мрамора — расколото. Август не уничтожил все работы. Он словно не хотел или не мог, просто задевал все то, что легко было достать, и бросал это на пол, в стены, беспорядочно хватался руками. Но для Самсона равно и это было страшным преступлением. К горлу подкатил приступ тошноты, словно он увидел перед собой гору изуродованных трупов, а не испорченные скульптуры. В ужасе он метнулся в студию, и страх, который натурщик пытался гнать от себя до последнего, пригвоздил его к месту.
Август сидел на полу. На его лице не было чувств, глаза не моргали, он просто уставился в пол и медленно дышал еще не осевшей мраморной пылью, что туманом висела в помещении. Он разбил скульптуру. Обронил ее. Осколки мрамора разлетелись в разные стороны, словно от миниатюрного взрыва. У Августа была рассечена щека, а он обнял руку своего детища, поглаживая пальцами идеальное тонкое запястье. Кровь текла по чуть белому от осевшей на него пыли лицу. Август разбил ногу, ибо вырвавшийся на свободу каркас неудачно полоснул по икре, оставив развивающуюся сейчас гематому. На Оберга обрушилась пронзительно чистая теперь действительность: нет любви, нет творчества, нет цели. Бесполезной и бессмысленной показалась и многолетняя война с самим собой. И теперь у него пока просто не было сил подняться и продолжить идти. У него не было сил выбрать направление, которое необходимо покорить. И он просто сидел, ожидая, когда уляжется в голове грохот его разбившейся вдребезги жизни.
— Август! — воскликнул Самсон, и собственный голос впервые показался слишком громким в тихом и пустом помещении. Натурщик бросился к скульптору и сел перед ним, впиваясь пальцами в сухую кожу, поворачивая голову, чтобы осмотреть рану, ползая по нему всему… Он уже снова всхлипывал, но слезы не текли, и только глаза болели. — Август, что ты здесь натворил, Август…
Но скульптор только качнул головой. Когда до него дошло осознание, что Самсон вернулся, мужчине стало легче. Его отпустило. Только вот чан страданий и усталости переполнился вместе с тем. И Оберг боялся, что, открыв только рот, выдаст эмоцию, как она есть. И скульптор сжался еще сильнее, запираясь от внешнего мира. Ему нужно было время, чтобы осознать все. Но он незаметно ухватился за кофту натурщика, сильно сжимая ткань в кулаке, чтобы тот не убежал от него раньше времени. Не убежал больше вообще.
— Дай, я отойду за ватой, обработаю твои порезы… Ты же весь в пыли, может пойти заражение… — шептал Самсон, прося отпустить его, и бог знает сколько времени прошло, прежде чем ему это удалось. Он сбежал на кухню, потом в ванную, пытаясь найти аптечку — и в конце концов вернулся с перекисью и тампонами, марлей и пластырем. — Все будет хорошо… Не волнуйся, все будет хорошо… — продолжал повторять он, как молитву, убеждая скорее себя, а не Августа. Натурщик промывал ранки и, словно ребенку, тонко дул на те, что остались на лице и руках Августа. Ему тоже хотелось отрешиться от всего и отдаться боли, которая горела теперь огнем внутри перед лицом катастрофы, но Самсон не мог. Он должен был позаботиться о Мастере. Чувствовал ответственность. — Я не нашел у тебя успокоительного… Тебе нужно лечь сейчас… Давай, поднимайся…
Скульптор повиновался. Он поджимал пальцы босых ног, как маленький, боясь наступить на осколки. И вновь Самсона пленили чужие требовательные руки. Август рисковал растянуть ему всю одежду, и потому, когда они добрались до дивана, натурщик просто лег рядом. Он хотел позвонить Захару, но решил, что сейчас не стоит.
— Все иначе, — почти шепотом произнес Август. Ему было стыдно признаваться, но он потерялся. — Не знаю, куда идти, — еще тише проговорил он, опуская взгляд и часто моргая. — Я ослеп второй раз. Не могу определить, где что… Все не так.
— Я рядом… Дома. Я останусь здесь. Это просто стресс, Август, это пройдет… — Самсон старался улыбаться, но сам своим словам не верил. Ему было по-настоящему страшно. И, может, стоило бы даже вызвать скорую, но и это, как казалось натурщику, могло нарушить столь шаткое сейчас равновесие в душе Мастера. Он боялся даже шевельнуться лишний раз. Август лежал спокойно и дышал как-то мерно, отстраненно. Могло показаться, что он дремал. Но в какой-то момент скульптор вдруг включался, тревожно вздрагивал и прикасался к юноше грязными руками.
— Знаешь, что было самым страшным сегодня? — Бесцветным показался голос, всегда ранее наполненный силой и властью.
— Что?.. — спросил Самсон, гладя и сжимая пальцы и ладони Августа.
— Когда ты вышел за дверь. Все, что было после — пыль… В сравнении с тем, что было в моей душе, куда ты вышел за дверь. Когда ты убежал от меня.
Самсон уткнулся носом в плечо Августа. Он сморгнул, и на серой ткани проступили два маленьких мокрых пятнышка.
— Прости меня… Я просто… разозлился...
— Я тоже. И ты меня… Давай попробуем с этой твоей клиникой? Это… — Август вздохнул. Сам не верил в то, что говорил, но акценты сместились. И теперь то, что было непреодолимым, казалось не таким уж и страшным препятствием на пути. — Это правда возможность… Я не видел ее. Спасибо, что показал мне. Это было тяжело, ибо я упрям… Ты мой хороший, маленький, — Август улыбался, прижимая к себе юношу и гладя его по голове. Он оттаивал. Плотина прорвалась, и боль, что копилась в нем так долго, уходила. Медленно, но она обнажала скрытые ранее струны сознания. И, вроде, мир больше не был таким мрачным и безысходным. И Август в нем — не безволен, что и делает калеку калекой. Он может выбирать.
— Ты правда хочешь? Это не потому, что ты боишься, что я уйду?.. — тихо спросил Самсон. Его еще не оставила одеревенелость мышц, не вышел застоявшийся, замерший вздох из легких, но уже стало теплее и легче. И веки устало, смиренно опустились.
— Нет, конечно… Я хочу увидеть цвет твоих глаз. И губ после поцелуев. Хочу увидеть то, чего не видел ранее, а не только представлять в безликом цвете мрамора. Хочу видеть твои волосы, как сочетается одежда с твоей кожей… И родинки. Обязательно хочу их увидеть… Зачем отказываться от чуда, если есть возможность до него дотронуться, да? — Август прижался губами ко лбу Самсона, еще крепче его обнимая. — Даже если ты уйдешь. Если случится такое. Я хочу помнить облик своего ангела-хранителя. Ну и да… Надменный взгляд лучше получается, когда видишь того, перед кем надменничаешь. Мне же надо всем тобой похвастаться!
Самсон улыбнулся — а после, не сдержавшись, даже засмеялся, но смех этот был на грани новых слез. И снова юноша спрятал лицо на плече у Августа. Так легче было отрешиться от всех потерь этого дня в пользу одного важного приобретения. И все же малейшая мысль о разбитых скульптурах вновь заставляла натурщика мучиться. Он не хотел даже поворачиваться в сторону комнаты, не хотел видеть. Примирение отвлекло — но менее болезненной потеря не стала. Смириться с ней было тяжело. До того тяжело, что где-то в глубине ворочалась ненависть по отношению к творцу, который посмел убить свое творение. И к самому себе — тому, кто подтолкнул к этому творца. И потому Самсон снова затих, надрывно сопя и перебирая пальцами волосы мастера.
— Если буду видеть, — словно прочитав мысли юноши, начал скульптор. — Смогу исправить то, что наделал. Так, думаю, исправить будет легче… Да и сейчас синтетические материалы. Все поправлю. К выставке, конечно, не успею… Но к следующей, — примирительно вздохнул мужчина, обнимая крепче натурщика. Он успокаивающе гладил его по спине, растирая боль и усталость. — Без крови не бывает побед, Самсон. Главное, не сделать жертвы напрасными.
— Тогда ты можешь позвонить и дать согласие прямо завтра. Ты можешь делать, как сам хочешь, Август. У меня больше не будет таких сюрпризов для тебя. Обещаю, так круто переворачивать твой мир с ног на голову без твоего согласия я больше не стану…
