Кофе с шалфеем

Тео еще раз сильно, до боли в легких, затягивается непривычно свежим воздухом и ежится, когда его ступней касается прохладная вода. На руках мелкими пупырышками выступает гусиная кожа. Он замирает на месте, пытаясь не замечать холод, и снова делает глубокий вдох. Буквально заставляет себя пройти еще несколько шагов вперед, болезненно морщась. Соленая вода пенится, разбивается о его босые ступни и неприятно раздражает мясистую, еще свежую мозоль на пятке. Рэйкен крепко стиснул зубы и мужественно дождался, пока щиплющая боль немного поутихнет. Что-то похожее он ощущал после того, как обжегся о крапиву. Хотя, тогда все его тело покрылось волдырями и ужасно чесалось еще несколько дней, а мозоль, в принципе, была безобидна, если ее не тревожить. Так что не очень удачное сравнение. Как же холодно. Бррр. По телу опять пробежала мелкая дрожь, когда он был уже по пояс в воде. Тео сощурился от бьющего в глаза солнечного луча, и, приставив ладонь ко лбу, словно делая себе козырек, посмотрел вдаль. Красиво. Волны мягким градиентом от прозрачного лазурного до темного сине-зеленого сливались воедино с небесным оранжем с расползающейся по нему розовой дымкой. Яркий огненный шар стремительно, словно в ускоренном действии, опускался все ниже и ниже, чтобы, наконец, скрыться за линией горизонта, всасывая в себя все краски вечернего заката. Он резко раскрыл рот, делая глоток воздуха, и оттолкнулся носками от песчаного вязкого дна. Теперь уже все его тело, кроме торчащей на поверхности взъерошенной головы, было погружено в океан. Зубы пару раз звонко стукнули от холода, поражающего своими мелкими ледяными иголочками. Тео пару раз мелко подпрыгнул вверх, замечая интересный для себя факт, что под водой он двигается в два раза медленнее, словно в фильме. Это открытие изрядно забавило его. Он встал на носочки, поднимаясь на кончики больших пальцев. Прима-балерина — Теодор Рэйкен. Мальчик громко фыркнул собственным нелепым мыслям и так же отметил, что начинает привыкать к водной температуре, и она даже начинает казаться ему вполне комфортной. Тео поплыл вперед прямо навстречу заходящему солнцу, делая быстрые круговые движения перед собой маленькими ручками. Ноги беспорядочно хлестали по воде, обдавая его макушку дождем брызг. Впереди виднелись устрашающие одним своим видом прямоугольные штуки, сцепленные друг с другом толстой веревкой, похожей на канат. Вроде бы они назывались «буйки». Для Рэйкена даже мысль о том, чтобы коснуться их, кажется до неприличия омерзительной. Они были жутко скользкие, слизкие и противно пахли тиной. Мальчишка до дрожи в коленках боялся приближаться к ним не только по этой причине. Как-то давно, еще, кажется, в прошлом году, Тара частенько пугала его рассказами об огромных зубастых акулах, плавающих за этими «канатами», которые могли с легкостью перекусить человека пополам, будто зубочистку. Интересно, а если его перекусят пополам, он умрет или размножится на два Тео? Возможно даже, каждый из них будет жить своей жизнью и они станут друг другу кем-то вроде…братьев? А он всегда мечтал о брате. Или хотя бы о друге. Ведь они жили в малолюдной местности Калифорнии на берегу Тихого океана, а тут не было других детей кроме него и старшей сестры Тары, которая изрядно докучала ему своим занудством и ябедничеством родителям на каждый его проступок. Есть же ведь вероятность того, что из одного человека можно сделать двоих? Если разламываешь зубочистку, их же становится две. Воодушевленный собственными мыслями, Рэйкен продолжил уплывать все дальше и дальше от берега, видя, как те самые страшные штуковины с не менее страшным названием «буйки» становятся все ближе и ближе. Он никогда не заплывал еще настолько далеко один, без отца. Мальчик чувствовал даже какую-то гордость. Вода уже совсем перестала быть ледяной и приятно обволакивала тело своими прохладными волнами. Раскаленные солнечные лучи преломлялись на линии горизонта и плавились, искря тысячей бликов впереди. Тео то и дело зажмуривал глаза от такой яркости. Ноги начинало сводить, а в руки впивались тупые штыри усталости. Плыви, давай-давай. Ты что, слабак, Теодор? Насмешливый голосок Тары звенел в ушах. Как же она любила называть братца полным именем, прекрасно зная, что выбешивает его этим просто до трясучки. Старшая из детей Рэйкенов могла заниматься этим хоть целые дни напролет, параллельно наслаждаясь перекошенной от ярости физиономией Тео. — Я не слабак, — выкрикнул мальчик в пустоту. Продолжил лихорадочно разгребать воду перед собой руками, проталкивая хрупкое тельце вперед. Дышать становилось в несколько раз тяжелее. Рэйкен открывал и закрывал рот, маленькими глоточками хватая недостающий воздух. Сил плыть дальше совсем не оставалось. Мальчик оттопырил пальцы ноги и опустил ее вглубь, наивно пытаясь нащупать дно, но лишь проскользил по воде. Дернул же его черт заплыть так далеко! Ужасающие одним своим видом буйки были уже совсем близко и весело поблескивали в лучах уплывающего солнца. Тео ничего не оставалось, кроме того, как схватиться за один из них и попытаться набраться сил для заплыва в сторону берега. От этого осознания мальчик болезненно закусил губу, обхватывая его ладошками и слегка приподняться на локтях, прямо грудью ложась на эту слизь. К пальцам прилипла зеленая тина, по осязанию больше похожая на сопли. От этого стало еще противнее. Тео было необычайно сложно представить хоть что-то более мерзкое, чем это ощущение. Даже пышные усы над верхней губой его толстой тетушки Доры казались уже почти безобидными на фоне этого прикосновения. Хотя… Мальчик снова задумался, и в один момент его передернуло. Нет, стоит вспомнить хотя бы то, как она чмокала его в щеки, параллельно обдавая сносящим с ног запахом кошачьего корма и дешевых духов, которыми щедро поливала себя с ног до головы. Тетушка все еще лидировала. Последние лучи солнца огненной лавой растекались по поверхности океана и окончательно меркли, оставляя за собой лишь жуткие, переполненные ночным уханием филина и стрекотанием сверчков звуками, сумерки. Тео повернул голову назад, продолжая держаться за покачивающиеся от течения буйки. Берег было практически не видать. Лишь один, одинокий синевато-белый свет фонарика на крыше виллы Рэйкенов вселял в него надежду, что он не дрейфует посреди открытого океана. И, что было невероятно странно, в доме свет не горел ни в едином окошке. Куда делись родители? Порыв сильного ветра расшевелил волосы на его макушке и колючими мурашками пробежался по коже. Вода вновь перестала казаться комфортной и неприятным холодком обдавала его тело. У мальчика снова начали подрагивать губы и стучать зубы. Нужно плыть обратно. Когда-нибудь это все равно придется сделать. Не может же он болтаться тут вечно. Тео вобрал в легкие как можно больше воздуха и еще раз кинул прощальный взгляд в сторону горизонта. Сплошная рябящая темнота. Хотя бы потрясающе красивый закат перед возможной смертью увидел. Утешенье, конечно, так себе. Кажется, мальчишке от подобных мыслей стало еще страшнее, чем до этого. Тео, что есть силы, оттолкнулся руками от буйка, надеясь, что это хоть как-то ему поможет и поплыл в сторону берега. В его голове не было ни единой цельной мысли. Они как мелкие муравьишки разбегались в разные стороны, вычищая черепную коробку изнутри. Легкие болезненно сводило от нехватки воздуха. Тео опять начал делать частые вдохи ртом, отплевываясь от противной соленой воды. Соль попадала на его язык, раздражала рану на губе. Нечто мягкое и практически невесомое щекотало его шею. — Кажется, он начинает дышать. Женский голос врывается в его сознание, доносясь так глухо, будто через подушку. Рэйкен чувствует, что нужно плыть, плыть дальше. Ни за что не останавливаться и не позволять себе камнем идти ко дну. — Тео, пожалуйста! Принадлежащий другой девушке, уж слишком знакомый голос, кажется, выворачивает его наизнанку. От того, сколько в нем боли и рвущегося отчаяния становится настолько невыносимо, что он выгибается в пояснице, оттопыривая грудную клетку, и орет, орет, как обезумевший. Настолько сильно и пронзительно, что он готов клясться всем, чем угодно, что еще немного и все органы вылетят из него наружу. Он пытается открыть глаза и издает из себя еще один стон от резкого приступа головокружения и подступающей к горлу тошноты. Картинка перед глазами плывет. Все происходящее будто через мутное стекло. — Тише, тише, — тот же голос дрожит от слез, тихо шепчет ему на ухо. — Я тут. Дыхания снова нет. Плотный стальной обруч обхватывает и сжимает ребра. Она тут. Холодные пальцы, еле касаясь, проводят по его взмокшему лбу, тут же опуская на него что-то приятно-прохладное. Приступ мигрени начинает потихоньку отступать. Тео делает еще одну отчаянную попытку открыть глаза, отмечая что зрачки, наконец, начинают фокусироваться. Тонкое, бледное, словно опустошенное до единой кровинки, лицо, обрамленное свисающими спутанными волосами с запахом пороха и запекшейся крови, закрывают ему весь обзор на происходящее. И Рэйкен понимает, что та соль на его губах это не воды Тихого океана, а безостановочные слезы, дорожками стекающие по ее щекам. — Малия? — Рэйкен ужасается собственному хрипу и пытается немного прочистить горло. Она опускает голову ему на грудь и издает из себя что-то похожее на стон облегчения, истерические рыдания и задушенный рев. Все одновременно. Тео неуверенно проводит рукой по ее макушке, чувствуя, как трясутся острые плечи и слегка приподнимает голову. Он определенно находился в излюбленной стаей ветеринарной лечебнице. Чуть поодаль, около входа, стояли Айзек и Лидия, наблюдая за происходящим в помещении. Оба немного вымученно, но совершенно искренне улыбались, смотря на них. — Что произошло? — наконец задал Тео самый волнующий его вопрос. — Где охотники и Трэвис? — Скотт и Лиам успели привезти того альфу до того, как тебя добили до смерти, — отозвался Лейхи. — А Трэвис не знаю где, наверное, домой поехал. Парню уж точно будет что вспомнить. — Чего? — ярость тонкой змейкой взвилась в груди и поднялась вверх, до глубоких оскалин прожигая мозг. Рэйкен ощутил, как все мышцы шеи в момент напряглись, от чего головная боль усилилась до такой степени, что почернело в глазах. — Он жив? Вы отпустили его? — Расслабься, — устало вздохнула Лидс. — Хозяин охоты ушел в портал вместе с безликими. А Трэвис — это всего лишь тело, которым он завладел. — Мы… мы думали, тебя уже не спасти, — просипела Малия, приближая к нему свое раскрасневшееся заплаканное лицо. И этот взгляд. Чувство вины плескалось в нем, переливаясь за края. Он хорошо знал этот взгляд. Так же смотрел на него отец, когда первый раз вез в лабораторию врачевателей. Тот вечер, когда он едва ли не утонул. Тогда было еще кое-что, чему он раньше не придавал особого значения. Еще одно воспоминание на краю полубреда… Тео на цыпочках крался по темноте, изо всех сил стараясь не скрипеть половицами. Одной рукой он беспорядочно ощупывал стены, а другой плотно зажимал себе рот, чтобы не выдать свое присутствие чересчур громким дыханием. Не дай Бог он попадется на глаза родителям в такой поздний час, да и еще и сырым до единой нитки. Сердце до сих пор бешено колотилось в грудной клетке от пережитого эмоционального и физического потрясения. Но кроме страха было что-то еще. Гордость. Он смог в одиночку проплыть так много и не утонуть. Вряд ли такое удавалось хоть одному мальчишке его возраста. — Мэдди… От неожиданности мальчик подскочил на месте и тут же замер, как вкопанный. В гостиной был полностью выключен свет, лишь яркие языки пламени из камина освещали помещение теплым оранжевым светом и отражали темные вытянутые тени родителей на стене. Мать стояла посреди комнаты, крепко обхватив себя руками, а отец стоял перед ней на коленях, пряча лицо в длинном нежно-розовом подоле. Такая картина показалась Тео очень странной. — Мэдлин, — его голос дрожал, срывался на всхлипы. Мальчишка впервые видел отца в таком состоянии. Его трясло, будто в лихорадке, когда он целовал худые тонкие пальцы мамы и рыдал, словно дитя. — Это диагноз, а не приговор, слышишь? Рак тоже лечится. Я найду деньги на чертово лечение, чего бы мне это не стоило.

***

Неделю спустя

Кутается в бесформенную, болтающуюся на хрупком теле кофту крупной вязки и зябко передергивает плечами. Погода под стать его настроению была просто омерзительна. Промозглый ветер пробирал до самых костей, а колючий мелкий дождик косо разрезал затянутое серыми тучами небо. Городская меланхолия. — Лидия сказала мне, что ты уезжаешь, — наконец нарушила молчание Малия. Она опустила голову, избегая смотреть ему в глаза, и нервно теребила рукав своей кофты. Тео сдержанно кивнул, чувствуя, что не может выдавить из себя ни единого слова. Все они будто собрались в один ком и встряли поперек горла. Немного отошел в сторону, показывая лежащий в багажнике тойоты черный чемодан. В бардачке лежал билет в один конец с маршрутом «Бейкон-Хиллс — Нью-Йорк». Она выдохнула с приглушенным свистом и слегка покачнулась на подкосившихся ногах. Значит, правда собрался уехать. — Слушай, Тео, — она вгрызлась во внутреннюю сторону щеки, чтобы не разреветься прямо тут перед ним. — Мы так и не обсудили все по-человечески за эти дни. Знаю, последний наш диалог был не самым радужным, и мы наговорили кучу дерьма друг другу. Ты был прав насчет Трэвиса, не стоило мне ему доверять. И я… Мне следовало выслушать причину, по которой ты убил отца. Я уверена, что она есть, причем очень веская… — Что ты хочешь, Хейл? — бесцеремонно оборвал ее Тео, царапнув своим очередным холодным, словно льды Арктики, взглядом. — Я улетаю не из-за тебя. Просто хочется сменить обстановку, покинуть, наконец, этот гребанный городок. — Я могу полететь с тобой, хоть сейчас… — Нет, — коротко бросил он, изо всех сил пытаясь не смотреть на ее бледные дрожащие губы. — Мы все совершаем ошибки. Я тоже не окружена ореолом святости, знаешь, — Рэйкен знал этот «Я скорее разорву себе глотку, чем отступлю» тон. Малия априори не была способна так легко сдаться, хотя бы из-за своего врожденного, чисто Хейловского упрямства. — Пожалуйста, после всего, что у нас было, не уезжай, Тео. Я приму тебя любого, со всеми твоими недостатками и ужасными, когда-либо совершенными тобой поступками. Девушка тяжело вздохнула. Так она еще ни перед кем не унижалась. — Я… черт возьми, кажется, я люблю тебя, Рэйкен. Да, люблю так, что внутри все выскребается. И я без понятия, как такое вообще могло произойти. Выпалила на одном полувыдохе и замолчала. Густой туман с мелко моросящим дождем паутиной окутал их застывшие друг напротив друга фигуры. Малия — персональный глоток воздуха. Воспроизведение звука ее имени стуком собственного, дробящего ребра сердца — необходимая ежедневная мантра. Она — бьющий ключом источник посредине раскаленной пустыни для умирающего от жажды. Занырнуть в нее с головой, очистить гниющую, разлагающуюся душу. И Тео просто стоит на месте, чувствуя, как последние ее слова впаяли его подошвами в асфальт и смотрит. Смотрит на нее, как атеист на божественное явление, которое берет огромную кувалду и с размаха дробит в мелкую пыль все его жизненные убеждения, принципы, клятвы самому себе. Смотрит на нее с беспомощным щемящим отчаянием, будто приговоренный к смертной казни на своего палача. Ее глаза искрятся вопиющей, способной залечить любые его раны надеждой. Смотрит на нее, как утопающий на соломинку, как измученные голодом люди на ливень в засушливый год. Смотрит на нее и видит искупление всех грехов и, одновременно, самое страшное свое проклятие, впаянное под матовую кожу между ее острых ключиц. Смотрит с восхищением, будто Аид на свою Персефону, с обожанием, как Адонис на Афродиту. Она — зажигалка на его пороховом складе, пламени которой ни за что нельзя загораться, иначе рванет. Так рванет, что весь мир треснет по швам. Они до безобразия похожи, словно две грани одного куба и, одновременно, абсолютные противоположности. Малия — теплое, цветущее лето, посреди его одинокой и смертельно-морозной зимы. Она как солнце, восходящее после грозовой бури и успокаивающее уничтожающий все вокруг штормовой ветер. Смотреть на нее и задыхаться, захлебываться от сумасшедшего желания схватить за руку и притянуть к себе. Смотреть на нее, такую мраморную, призрачную, практически эфемерную… И насмотреться невозможно. Малия Хейл — это панихида по его прежнему нутру и единственная надежда на спасение. А еще, Малия Хейл — это та, кто заслуживает настоящего счастья, которое такой как он никогда не будет способен дать ей. Тео будет медленно подыхать, скуля, будто псина. Лезть на стены от нехватки ее губ, волос, запаха, прикосновений. Но от своего убеждения не откажется ни за что. Настолько сломленный, черствый и гнилой изнутри человек не способен осчастливить кого-либо. — Почему ты молчишь? — огромный взгляд шоколадных глаз застилала мокрая пелена. — Мы исправим все, слышишь? Научимся просто жить без кошмаров по ночам и болезненных криков. Ты едва ли не погиб из-за меня. И я знаю, что ты нуждаешься во мне, Тео. Нуждаюсь? Мать твою, Хейл, я в тебе не нуждаюсь. Я зависим от тебя, одержим тобой, и это приводит меня в настоящий ужас. Я пытался, изо всех сил пытался оправдать, приуменьшить, исказить перед самим собой свой поступок. Но все было ясно как день. Он поехал и нашел ее. Чуть не тронулся рассудком из-за рвущих изнутри переживаний. Пробирался к ней сквозь летящие в него стрелы. И ему было похуй. Он даже почти не чувствовал боли. И в те последние минуты, когда собственный рассудок все еще принадлежал Малии, она подсознательно хотела, чтобы он пришел за ней. Спас ее. Не Стайлз, не Скотт, не Лидия. Именно Тео. Она до дрожи в кончиках пальцев нуждалась в этом. И каждую секунду, когда она крючилась от боли в центре круга безликих, она ждала.  — Я люблю тебя. Жизнь слишком глубоко прожгла его своим клеймом. Все его чувства всегда скрывались за толстой стальной броней. Его так воспитали. И сейчас Тео понял почему. Чтобы любовь не превратила его в собственного отца. Рэйкен привычно кривит губы. — Я тебе искренне сочувствую, Хейл. Прощай, — быстро бросает он, и направляется в сторону своего автомобиля. Не оборачиваясь. Потому что знает, что если увидит ее в таком состоянии, то точно разорвется на куски. В этот момент все рушится.

***

— И только сейчас я понял, почему папаша продал собственных детей. Ему нужны были деньги, чтобы вылечить маму. Он любил ее. Настолько сильно любил, что отдал сына на адские мучения, а дочь на верную смерть. И знаешь, чего он добился этим? От исчезновения меня и Тары мама вся извелась от переживаний, отчего болезнь только прогрессировала. Она сгорела быстро, как свечка. И я боюсь, что теперь… — Ты не твой отец, — твердо оборвал его Айзек, вызвавшийся посидеть с ним в аэропорту до того, как объявят рейс. Побледневшее лицо Лейхи выражало неподдельный ужас от его жестокой истории. Это больше было похоже на исповедь. Тео рассказал ему абсолютно все, начиная от веселого детства с врачевателями, до своих чувств к Малии. — Боюсь, любовь сделает из меня такого же безумца. — Почему ты не рассказал Малии всего этого? — недоуменно выдавил из себя кудрявый. — Она бы выслушала и вы бы вместе придумали какое-нибудь решение. — Однажды Эрнест Хемингуэй поспорил, что сможет написать самый короткий рассказ, способный растрогать любого. Он выиграл спор, где ставкой были ни много ни мало, десять баксов, — Тео откинулся назад и завел согнутые в локтях руки за спинку кресла. — И как же? — Лейхи вопросительно поднял бровь вверх, не понимая, к чему клонит Рэйкен. — Содержанием этого рассказа была лишь одна строчка: «Продаются детские ботиночки. Неношеные».* Задумайся, Айзек. Вроде бы два крохотных предложения, а целый айсберг, скрытый на девять десятых своих частей под водой, смысла. — Так все же, к чему ты это? — «Я, разрушенный жизнью, рушу жизнь вокруг себя». Вот мой короткий рассказ. Семь слов с нелепым каламбуром и тавтологией. Моя исповедь. Именно поэтому я уберегу самое дорогое. Уберегу Малию от самого себя. Я хочу, чтобы она была счастлива, а не гнила в моей разлагающейся, прожженной насквозь душе. Я не тот человек, который способен делать кого-то счастливым. Тео тяжело вздохнул, видя в высветившихся на табло цифрах номер своего рейса. — Именно любовь превратила мою жизнь в сущий кошмар. Я всегда больше всего на свете боялся этого чувства, прятался от него. А Малии нужен тот, кто будет по-настоящему любить ее. Парень поднялся с места и взял свой чемодан. — Давай, бывай, брат, — невесело усмехнулся он, крепко пожимая Айзеку руку и слегка приобнял его, похлопав по спине. — Как-нибудь увидимся еще, — и, немного помедлив, добавил. — Спасибо. За все. — Удачного полета, — вздохнул кудрявый, наблюдая за тем, как Тео идет к стойке регистрации. Большой палец в нерешительности замер около экрана смартфона. Прямо перед тем местом, где в списке контактов значилось имя «Малия». * For sale: baby shoes, never worn (ориг.)