Дороги, которые мы выбираем

      Когда Глеб вошел в больницу, было уже около восьми. Воротник ветровки приподнят. Пуговицы расстёгнуты. В руках французский зонт на длинной «ноге». Рука крепко сжимает изогнутую ручку. Слава Богу, за стенами действительно моросит. Хотя путь от машины до входа — дело полутора минут. Запах парфюма, обычно еле уловимый, сейчас заполняет всё пространство вокруг. Губы согнуты в легкой улыбке. Только тёмные глаза блестят сосредоточенно и невесело огромными чёрными зрачками. Чуть сутулые плечи. Которые усилием воли Лобов заставил себя расправить.       Знакомые ступени лестницы. Колонны. Чёрные решётки по длинным рукавам съездов. Коричневые стеклянные двери.       Остановился между ними. Быстро оглянулся, вдохнул что-то с тыльной стороны ладони, чихнул, передернул плечами. Вот справочное и охранник. Пристальный взгляд последнего. Значит, видел.       Глеб остановился. Неприёмные часы. Но как могут не пустить его? Он — доктор Лобов. Нейрохирург из Тулузы. Сын главврача. И идёт он… ну, собственно, к зав.отделения Нейрохирургии. Да. Гордееву Александру Николаевичу.       Странный взгляд женщины из справочного окошка. И за спиной уходящего доктора Лобова — шёпоток.       Отлично.       Теперь нужно найти Лебедеву. Если только она еще тут работает. Хорошая добрая девушка. Простая. Не сплетница, нет.       Усмешка.       Просто общительная.       И тут за сестринской стойкой хирургии — знакомый худощавый силуэт Тертель. Старшей медицинской сестры, для которой все как родные.       Глеб никогда этого не понимал. А Лера звала её теть Галей. К Лере женщина всегда относилась хорошо. Да и кто относился плохо к лучшей студентке-практикантке, приемной дочке главврача и по совместительству жене гениального хирурга и нейрохирурга Гордеева А.Н.?       Медсестра закончила раскладывать бумаги по отсекам и села. А Лобов, широко улыбаясь, направился к ней.       — Боже мой, Глеб! Какими судьбами? Или не знаешь, что отца твоего нет? Вах, какой стал франт, ну ты смотри! — усталые, подведённые, по обыкновению, бледно-зелёным, в цвет халата, глаза Галины Алексеевны сияли. Улыбка обнажала крупные ровные зубы, преображала неправильные черты лица, делая их мягче.       — Галина Алексеевна! Здравствуйте! — Глеб чуть развел руки, подошел к стойке, облокотился на нее, немного правее старого бежевого телефона, оглянулся — не задеть вечный фикус плечом, повесил зонт на левый локоть, и ответил:       — Да вот, зятя проведать пришел. Не знаете, где он? — мужчина еще улыбался, но взгляд стал насмешливым.       — Гордеева-то? Это не ко мне теперь. В Нейрохирургии ищи. Помнишь, где это?       Глеб кивнул, прикрыв глаза, выпрямился и собирался идти.       — Слушай, Глеб, — Тертель наклонилась через стойку, опираясь на сложенные руки. Глеб обернулся, чуть скучающе, выжидательно глядя ей в глаза. Она кивнула:       — Как там Лера-то? Вся больница гудит, что наше светило ей по пьяни изменил. Жалко девочку, — старшая медсестра говорила негромко, понизив голос, сочувственно смотря на студента.       Глеб замер. Стало холодно и тошно. Всё же, как и положено, больничные сплетни живы. А значит, не зря он сегодня искал в клубе бывшего однокашника, мальчика-мажора Киру. И Тертель, значит, встретилась ему не зря. Не Тонечка, конечно, но…       — Галина Алексеевна, Вы же умная женщина. А туда же! — Тертель села обратно на стул, а Глеб снова облокотился о стойку и с порицающей улыбкой покачал головой, — Вы б мне лучше подсказали, как бы этот наш больничный телеграф заткнуть, пока мой родитель не вернулся или Лерка сюда не забрела ненароком, а? — Глеб подмигнул ей. Но кулак непроизвольно сжался, концентрируя волнение в себе.       — А что, так все плохо? — старшая медсестра с сожалением покачала головой, опуская глаза.       — Да ужасно! — в полуироничной-полусерьезной манере произнес Глеб, — Не то слово! Представляете, что будет, когда Олег Викторович узнает? Он же вашего-нашего Гордеева… А Лерка…       Тертель внимательно, слегка склонив голову, посмотрела на бывшего студента и произнесла с какой-то светлой улыбкой:       — А ты, я смотрю, так её и любишь… э-эх! — в глаза, полные сочувственной печали, смотрели чёрные льдины… — Да не смотри ты так, тоже мне шифровщик, — женщина усмехнулась, отвернувшись от собеседника, и повела плечами, — вся больница знает!.. —       Представив, что речь об Инне, Глеб почти непринужденно заметил:       — Ну, это всё в прошлом.       — Ой, Господи! Кому ты это рассказываешь? — Тертиль махнула рукой, усмехнувшись, и тронула пальцами лежавшие в стойке истории болезни. Но Глеб, сразу став серьёзным, перебил её:       — Так что? Идеи есть?       Бледное лицо. Брови подняты — лоб наморщен. Взгляд исподлобья.       — Ну, что я тебе скажу, Глеб? Что сплетни затмеваются только сплетнями. А против сплетни о людях вроде Гордеева и твоей Леры нужно что-то совсем уж экстраординарное. — Она потрясла кистью руки, как если бы в ней был цыганский бубен.       — Это я понимаю. Например?       — Ну, — Галина Алексеевна, вздохнула, опустила глаза, — например о руководстве больницы. Об отце твоём, — выделила она последние слова и снова пристально посмотрела на Лобова.       — Я думал об этом. Это не выход.       Но кольнуло. Кольнуло внутри. Глеб снова выпрямился, положил руку на поверхность стойки, медленно переступая подушечками пальцев по ней. Поднял левой рукой зонт горизонтально полу и снова опустил. Отвёл взгляд на мгновение — проследить за движением изящной чёрной палки.       — А знаешь, что, — глаза женщины сузились и приблизились к его чёрным зрачкам, нос чуть сморщился, она тряхнула головой, привстав и опираясь о стойку ладонями, — может, придумать что-нибудь о тебе? Ты сын главврача, — Тертель пожала плечами и почти легла руками на белую доску, искоса глядя на него, — в прошлом известный эмммм шалопай, на целых 4 года куда-то исчезнувший… как тебе моя идейка? — Женщина довольно покачала головой и телом, продолжая опираться о стойку.       — Идея не нова. Но — что именно? Крылья пока не выросли. Рога, как видите, тоже.       Глеб улыбнулся, дескать, «не судьба».       — Ну, Глеб, мне кажется, фантазии у тебя всегда было достаточно. Ну, я не знаю, женился. Или сбежал от бандитов. Или лечишься от наркомании. —  Женщина снова приняла сперва положение стоя, потом положение сидя.       Взгляд больших усталых глаз снизу-вверх.       — Женился это вариант, конечно, но мелковато и недостаточно грязно. Бандиты… мы с Вами не в 90х. Наркомания… — Глеб усмехнулся — Какая наркомания, если после ранения меня вдоль и поперек обследовал тот же светило отечественной хирургии!       — Ну! Хэ! Когда это было!.. — Пауза. — А несчастная любовь? — Тертель вытянула губы, смакуя последнее слово, моргнула.       — Опять Вы за свое? Ну что мне, крест Вам целовать, что не влюблён я в Чехову? — Глеб рассмеялся. Несколько нервно. Но вполне правдоподобно.       — А зачем что-то доказывать? Сплетни такое дело… ну так что?.. — Тертиль улыбалась.       — Ах, давайте оставим мое бедное сердце в покое. А насчёт одной из Ваших милых идеек. Не так уж вы не правы… 4 года — сро-о-ок… — Глеб выставил нижнюю губу вперед и исподлобья посмотрел на старшую медсестру.       — То есть… наркотики?.. — Тертиль утверждающе кивнула, тонкие брови уперлись в выбивающиеся из-под салатовой шапочки волосы.       — Ну, и не только, — Лобов задумчиво посмотрел на стойку, внутренне прислушиваясь к себе. К больнице. Едва заметно улыбнулся. Экспромт в подобных случаях, обычно, удавался Лобову лучше заготовленной лжи. Он неожиданно чихнул, доставая не очень свежего вида платок. — Будь здоров, Глеб, на правду что-ли? — улыбнулась женщина, — или простыл после своих югов-то?       — Угу, — неопределённо ответил парень, вытирая нос, — У меня ж действительно во Франции невеста. Хорошая девушка, с деньгами. Правда, с ребёнком… — его пальцы провели по поверхности туда-обратно, коснулись выглядывающей из-под фикуса шляпки настольной лампы, — И… Вы ничего не замечаете? — Он вопросительно вскинул брови и закусил губу.       — Ничего не понимаю. Ты что, правда собрался жениться? Н-н-нет… я ничего не замечаю, Глеб. Где? — Тертиль, привстав, смотрела на его руки, ища глазами кольцо.       Кольца не было. Кожа на кистях была немного раздражена.       — Ну как же? — Глеб говорил медленно, продолжая смотреть на чуть отпрянувшую от стойки женщину, — Расширенные зрачки… — многозначительно протянул он, как бы подсказывая.       Тертель села. И громким шепотом спросила, наклоняя голову:       — Ты… наркоман?.. Героин?       Глеб усмехнулся, положил руки, на стойку и голову на них:       — Галина Алексеевна. Как плохо Вы учились в институте! Фу! Героин это грязный наркотик. Наркотик шпаны и бедноты. Другое дело кокс! — Глеб извлёк из кармана маленький прозрачный пакетик. Огляделся и помахал перед носом потрясённой женщины. — К тому же, у героинщиков зрачки сужены.       — Кокаин? Глеб! Да ты с ума сошел? С этим — в больницу! — Громкий шепот стал совсем тих. Тертель говорила почти одними широко растягиваемыми губами.       — Он, родимый, элитная дурь золотой молодежи! — Глеб развязно чмокнул пакетик и положил его мимо кармана.       — Глеб, ты серьезно, что ли? Или это опять твои шуточки? Глеб причмокнул, «понимайте как хотите» — и шагнул в сторону коридора. Но потом обернулся и негромко бросил:       — Отличная штука. Жаль, эффект недолгий, и дорогая, зараза. Но настроение поднимает! Рекомендую. Заскучаете тут — обращайтесь. Угощу, — Глеб подмигнул, — если денег хватит.       Тертель вышла из-за стойки, сделав несколько шагов вслед, и негромко крикнула вдогонку:       — Глеб! Не шути с этим!       — А то что? — обернулся в коридоре Глеб, — в угол поставите? — и зашагал дальше.       Тертель повернулась к стойке и увидела на полу маленький полиэтиленовый пакетик с белым порошком внутри.       — Ничего не понимаю, — пробормотала она, поднимая «улику», — шутит он или серьезно. Надо будет с ним поговорить, пока отцу не донесли.       И тут справа и сзади Старшая Медсестра услышала взволнованный вопрос стоящей с подносом с градусниками подчиненной:       — Галина Алексеевна! А что это? Это что Лобов-младший был?       — Лебедева! Ну, а тебе что тут?! — Раздражённо почти рявкнула Тертель и тут же более мягко добавила: — Да-а-а, Глеб. Гордеева искал. А э-э-э-это… так. Ну, чего встала? Садись, отмечай в журнале, а я пойду в лабораторию схожу… —       — Зачем? — испуганно-удивлённые глаза выглянули из-под челки.       — Ну, Жукова просила поторопить анализы Городец.       — Так позвонить же можно!       — Можно. Но лучше уж я лично прослежу.       И Тертель раздражено зашагала по коридору.       ~~~       Глеб сидел в машине, обняв руль и положив подбородок на лежащие на его верхней дуге руки. Гордеева он не нашел. Бестолковая медсестра ничего вразумительного сказать не могла. Зав.отделения последние дни был сам не свой, ни перед кем не отчитывался и мог отдежурить лишнее или переназначить дежурного, не заботясь об отметке в журнале графиков. Жизнь по правилам — не в его стиле. А там всё равно всё проставят постфактум. Домашний Александра Николаевича молчал.       Ну да Бог с ним. Дело было сделано.       Глеб прикрыл глаза. Как же он устал. Она опять сегодня забыла о нём. Словно его нет.       А разве он есть?       Он там, в своей Тулузе. Разве не он принял решение оставить её жизнь за рамками своей? Чего же он ждал? Чужие люди. Чужие, Глеб!       Но… этот вечер вчера? Лучший вечер.       Улыбка полумесяцем. Тряхнул головой — единственный.       Всё правильно. А внутри легкий холодок. Что будет с папой, когда он узнает про кокаин? Это точно была Лебедева там, в коридоре. Он видел фигуру только краем глаза, но уверенность в собственной правоте была спокойной и твердой. Остается ждать, затмят ли пикантные подробности жизни сына главврача деликатные подробности интимной жизни четы зав.отделения нейрохирургии.       Просто спортивный какой-то интерес.       Усмешка.       Любопытно, сколько Тонечке понадобится времени, чтобы про его зависимость и французскую жену знала вся больница?       «А… Лера?»       Пальцы впились в пластмассу руля. Лера… Чёрт. Вот ЧЁРТ!       Зубы сжали мякоть губы.       Глеб откинулся на сиденье, завел руки за голову. Глянул в потолок.       И резко ударил ладонями по гудку.       Секунду, зажмурившись, сглотнув, слушал звук.       И отнял руки.       Всё правильно.       А папе. Папе он сам всё объяснит.       А Лера… у неё муж. Точка.       Куда теперь ехать? Домой. Там Лера. Денис. Его семья.       Домой? Лера? Лера со студентами в каком-нибудь кафе. Празднует. Напивается. Если, конечно, она не стала ещё сильнее, чем была 4 года назад. Когда-то, он помнил, она уже из-за Гордеева напилась. Он не был тогда уверен, что именно из-за хирурга. Не знал подробностей. Но чувствовал — из-за него. Это её «празднуем свободу прекрасного пола от не прекрасного»… Было удивительно и странно видеть её такой. Весёлой и одновременно отчаянной. Впервые он не произнес обычную колкость — рядом были Вика и Денис. Но ему и не хотелось был колким. Может, просто он тогда ещё не понимал, или не хотел понимать, что уже тогда она была потеряна навсегда. Навсегда.       Повернул ключ зажигания. Задумчиво глянул в зеркала и резко стартанул. В ни-ку-да. Куда угодно. Только не домой. Не в эту комнату с розовой кроватью. Не в этот загон для отстрела, пропитанный воспоминаниями о ней. Ею.       ~~~       Лера расплатилась с такси и, взвалив две большие сумки на плечи, открыла привычно звякнувшую калитку. Фонарик у крыльца уютно горел. Еще только начинало темнеть. Серо-голубой забор, серо-голубое крыльцо, серо-голубое небо. И оранжевый мягкий свет. Домашний. Был ли этот дом родным? Гордая Лера всегда считала родным домом только квартиру родителей. Дом Лобовых, может быть, и стал бы им с братом своим, если бы в нём не было Аллы. Или если бы в нём не было ревности. Ревности Глеба, ревности мачехи. Ревности к Лере, которую из сочувствия или по иным причинам выделял их отец и муж. И чувствовать себя чужой от этой ревности… чувствовать себя чужой стало привычно. Но в целом — да. Семь лет не выкинешь из жизни. Когда 4 года назад Денис лежал в коме, а Гордеев в своей манере уезжать без объяснения исчез, этот дом принял её обратно из его объятий. Вот и теперь. Принятое днём ранее решение приводилось в исполнение. Развод. Они доделают с Дениской ремонт в квартире родителей и будут жить вдвоём. А пока Лобовых нет, и ремонт не сделан, вещи поживут здесь. Если и не в её бывшей комнате, то в комнате брата.       — О, привет сестричка, — Денис удивлённо окинул Леру взглядом и подбежал забрать сумки, — Давай сюда свою поклажу. Ты что, уже и вещи от него забрала?.. А как сдала? А где Глеб?       Лера, грустно улыбаясь, кивнула:       — Знаешь, решила не затягивать, — она поджала губы, — похранишь у себя, ладно? А, как мебель на квартиру привезут, заберу и тебя, и вещи. Идёт? Оттуда тебе удобнее будет на учебу ездить.       Она потрепала брата по волосам. Когда-то он был ей по плечи. Теперь же приходилось поднимать взгляд и руку вверх. Вырос. Её маленький братишка вырос.       — Ну, конечно, похраню. Только, зря ты это затеяла, сестричка. Гордеев любит тебя.       — Ага. Так любит, что не находит зазорным спать с другой в нашей же постели, — Лера стала строгой, в глазах и сжатых губах читалась злость. Она раздраженно втянула носом воздух.       — Ты б его хоть выслушала, что ли. Лер?       — Всё. Хватит. Адвокат, тоже мне, нашёлся.       — Ну ладно-ладно. Дело твоё. А может, ну это, ты всё же тут поживешь? Чего по ремонтам-то мыкаться?       — Пока родители не приехали, поживу. А там посмотрим, — Лера не могла объяснить брату причины своих сложных отношений с мачехой.       — Да, Глеб-то где? Ты ж его телефон просила, созвониться хотела, я думал, вы вместе где-то… — снова забеспокоился Чехов, поднимая сумки с пола.       Гордеева пожала плечами:       — Не знаю. Я сказала ему, что пойду с ребятами отмечать. Четыре мне поставили. Я там пару пунктов забыла упомянуть… ну и срезалась.       — Блин! Лерка, я же шпоры тебе сделал. И отдать утром забыл. Во, балбес! Было бы пять! Они такие, знаешь, маленькие. Никто бы не заметил! Я себе постоянно делал. На компьютере. Куда вещи-то? Наверх?       — Дениска, ну какие шпоры? СпасиБо тебе, конечно, родной… Вещи… — ей очень не хотелось возвращаться в свою комнату. В ту, откуда она, счастливая, сбегала из этого дома… Дома, в который вернулась. В который раз. И она, сморщив нос, попросила:       — Наверх… Можно я ещё немного у тебя поживу?       — Не вопрос! Живи сколько влезет. Только я, пожалуй, вниз переберусь. Ладно? А то Глебу там неудобно. Ночью спустился вниз, ну, воды попить, смотрю — у него свет. Захожу, он прям в одежде на незаправленной кровати… представляешь? Так жалко его стало… Ну я свет-то выключил… и думаю, надо нам с ним поменяться… Ты как смотришь?       — Да-а… — протянула Валерия, голос был грустным и виноватым, — конечно… это из-за меня всё… я вчера утром выходила, он в зале спал. Не надо было мне, наверное, сюда приходить.       — Прекрати, Лер. Смотри, какое у него лицо было довольное, когда ты вчера зубрила свою медицину! Знаешь, мне кажется, если бы отец не доставал его твоим примером, вы бы и раньше бы нормально с ним общались. Я вот очень рад, что у меня такой брат.       — Да. Я тоже. Тоже рада.       — Ну, и, конечно, что у меня такая сестра, — подмигнул Денис, — распаковывай вещи… Или, может, передумаешь?       — Подлиза! — Улыбнулась, было, Лера, обнимая брата. И твёрдо ответила: — Нет, не передумаю.