Дороги, которые мы выбираем

      ~~~       Горячий снежок режет щёку и стекает по шее за шиворот. Зажмуренные секундой ранее глаза открываются, бешено глядят в сторону противника. Зверская ухмылка — и вот уже онемевшие от холода руки почти с ненавистью швыряют спешно скомканный снег. Белая яичница на спине детской куртки, и задорный смех. Рывок в сторону, кувырок, и снова белый снаряд настигает, по касательной задев ногу. Серия бросков в ответ. Брызги от воронок в сугробах. Короткая задыхающаяся словесная перекличка. Хохот. Шапки уже нет. Варежки не то в кармане, не то на оставленной боевой позиции.       На бежевой от песка дороге где-то впереди чинно идет невысокий мужчина под руку с эффектной дамой. Изредка оборачиваются на возгласы, но в целом они вне мира этой снежной войны.       А совсем рядом с зоной конфликта, то и дело останавливаясь и с грустной укоризной глядя на братьев, — строгая девочка… девушка… женщина… Руки в карманы. Опущенный за воротник подбородок. Прищуренный взгляд. Вот утраченная кем-то варежка. Шаг в коричневатый придорожный сугроб. Второй. Третий. Пух прохладно щекочет ноги выше сапожек. Рука тянется к чёрному пятну пятерни. Но мгновенно меняет траекторию и закрывает лицо. И вот уже поле мягко принимает в объятья новую жертву зимней игры.       Где-то вдали кричит невысокий мужчина, наискосок, неловко путаясь в снегу, приближаясь пока непонятно к кому — к обидчику или жертве. Его спокойно окликает дама в рыжем полушубке, но он не слышит. Где-то сбоку смеётся ребенок.       А для обидчика время остановилось. Только оглушающий ужас и тоска. И обида. Жгучая обида. Отец накажет. Опять наорёт. ИЗ-ЗА НЕЁ! Снова и всегда из-за неё! Лишит любви, выражающейся в спокойном безразличии к нему.       Хрипло вырывается злость полурычанием-полустоном. Он даже не помнит, как кинул этот проклятый снежок. Просто рефлекс на чьё-то движение. Просто. Рефлекс. Только папе этого не объяснишь. А вечером снова ссора родителей:       — «Твоя Валерия!»       — «Твой Глеб!..»       — «И ТВОЙ, между прочим, СЫН!..»       Ну, вставай же, ты! Не так уж и сильно брошен комок, не так уж и сильно он сжат красными бесчувственными ладонями, чтобы принести вред! Ну! Вставай же ты, Чехова, чёрт тебя дери, вставай!       Вне всякой логики, привычно перекрикивая ненависть, любовь швыряет подростка вперед. Ноги не слушаются. Словно белое поле стало серой водной толщей, руки ладонями расталкивают упругую плотную жидкость воздуха, помогая ногам, но расстояние не желает уменьшаться. Горло что-то кричит, царапая морозом нутро, и вот, спустя мучительно долгие годы борьбы с пространством, он плавно вдавливает-таки колени в землю рядом с лежащей девочкой… девушкой… женщиной… И изо всех сил старается перебороть сон и произнести стучащее угасающим пульсом: «Прости! Я не хотел! Плачешь, что ли?» Или что-то подобное этому. Губы как парализованные или замороженные уколом стоматолога непослушно двигаются, почти беззвучно. Она поднимает закрытую руками голову и убирает девичьи ладони. На лице ни ссадины, ни снега. Лукавая победная улыбка: «Я пошутила. А ты рукавицу потерял».       И уже где-то над ухом шипящий гневный голос отца и сдавливающий горло рывок за шиворот вверх: «Глеб! Что ты себе позволяешь?!»       А у него уже нет сил. Этот странный забег и борьба с собственным телом высосали его полностью. И её «всё в порядке», и Денискино «он нечаянно, мы просто играли!», и далёкое мамино «оставь ребёнка в покое! сами разберутся!» сквозь волны немокрой воды приглушённо тают.       Как мягкий липкий снег на щеках.       Снег.       Оказывается идет снег. Глушит краски и звуки.       Невозможно хочется спать. Он закрывает глаза и ныряет в темноту.       ~~~       Глеб с трудом открыл глаза. Посмотрел на потолок машины. Поёжился. Было прохладно. От смутного сна осталось лёгкое раздражение и ощущение влаги на щеке. Он провел рукой от скулы до подбородка, чуть вытянув шею.       Комар. Как банально.       Судя по тому, что за окнами довольно светло — раннее утро. Лобов поднёс к лицу левую руку. Так и есть. 7 утра. Он поднял сидение до обычного положения, полез в карман за сигаретами.       Вчера Глеб бесцельно крутил на машине по городу, кольцевой и снова по городу. Так и не решив, что делать дальше. Остановил машину на тихой улице и, выключив двигатель, откинул водительское сидение, превращая его в походное ложе.       Сигарет в кармане не было. Скурил вчера. Глеб зевнул, потряс головой и завёл двигатель. Нужно было купить курево и выпить кофе. И домой. В конце концов, он совсем забыл, что обещал Дениске поговорить про выпускной. Хотя… кого он обманывает. Стремился он совсем не к голубоглазому выпускнику.       Магазин 24-часа был уныл и непрезентабелен. Накрашенная немолодая продавщица с потрепанным лицом и спрятанной под прилавок дымящей сигаретой вызывала чувство лёгкой брезгливости, смешанной с жалостью. Парочка, судя по виду, — после ночки в неудобной машине, — что-то выбирала на витрине.       Мятая юбчонка, накинутый на плечи джинсовый пиджак.       Неопрятно заправленная в брюки клетчатая рубашка.       Глеб мельком осмотрел ассортимент, подходя к кассе. Сигареты, зажигалка, жвачка. Подогретый прямо в полиэтиленовой плёнке непонятного производства сэндвич. И, парой минут позже, отвратительный кофе из автомата к нему. Лобов поднес пластиковый стакан ко рту, примериваясь к температуре жидкости полуоткрытым ртом. Поморщился — горячо.       Сдавленный вскрик сзади — Глеб обернулся, едва не обжёгшись облизавшим ёмкость изнутри напитком.       Привалившись к витрине и девушке, обеими руками держащей его за одежду, на сомнительной чистоты пол магазина сползало тело клетчатого парня.       — Саша! Саша! Что?!       Это имя вывело Лобова из задумчивости. Пища швырнулась в пустую урну для израсходованных пластиковых стаканчиков, а Глеб, привычно тихо выругавшись по-французски, скользнул к упавшему, заученным движением проверяя пульс…       ~~~       Глеб сидел в ординаторской и ждал Гордеева. Сгорбленная спина с белыми крыльями халата привычно перекошена вбок. Рука подпирает щёку, пальцы другой ритмично стучат по глади стола. Глаза задумчиво уставились в бесконечность крашеной больничной стены. Голова ясная. Внутри пытливое любопытство.       Мозг в сотый раз прогонял по кругу события последних 15 минут, Шерлоком Холмсом разгадывал ребус из симптомов, признаков, диагнозов. Губы то сжимались, то закусывались беспокойными зубами.       Открылась дверь, пропуская в комнату гул длинного коридора, Глеб обернулся живо на этот звук. В проёме, держась за ручку, возникла изогнутая фигура Тертель:       — Вот ты где. Ты там машину не закрыл. Охранник ругается. А ну, давай, быстренько, слетай вниз. Никуда твой больной не денется. Александр Николаевич его на томограмму отправил. Сама видела, как катили. Так что — давай, дуй к машине, горе луковое.       — На томограмму? — Лобов всем телом развернулся к старшей медсестре хирургического отделения, — у него же показания к срочной операции!       — Ну, этого я не знаю, Глеб, а машину ты всё же закрой! — Галина Алексеевна закрыла дверь.       Лобов взял последний аккорд на жёлтом безмолвном рояле и рывком встал: Гордеев есть Гордеев. А машина — мамина.       В коридоре у пустой сестринской стойки в таких же белых крыльях и голубых бахилах, как у Лобова, стояла заплаканная девушка из магазина. Увидев мужчину, она устремила к нему красные глаза и шевельнула опухшими губами. Глеб подошёл к ней, взял обеими руками за плечи, наклонился, заглянул в глаза:       — Ваш брат в руках лучшего нейрохирурга города, одного из лучших врачей Москвы. Он сделает всё возможное.       — Мне сказали, у него недавно на операции мальчик умер… — неуверенно произнесла девушка, опустив голову. Губы дрогнули — снова заплакать.       Глеб раздраженно запрокинул голову и зло посмотрел на потолок. Мягко произнес:       — Больничные сплетни, обычное дело. Не берите в голову. И никого не слушайте. Вас уже спрашивали о Вашем брате? Чем болел, хронические заболевания, аллергия и всё такое?       — Нет, тот врач, что принимал, сказал, что потом поговорим. А Вам я уже, кажется, рассказывала…       Глеб кивнул:       — Я там дверь в машине не закрыл, спущусь. Внизу есть кофейные автоматы. Хотите кофе? Вам бы взбодриться не помешало. Я вернусь, и поговорим о Вашем брате. Еще раз по порядку расскажете мне всё.       Девушка кивнула.       Что Глеб ординатор, она смутно помнила из его успокаивающих слов. Если бы не это, она бы, наверное, рыдала в истерике, судорожно сжимая куртку Саши. Непонимание, паника и ужас разбились тогда о спокойный голос незнакомого парня и уверенность его действий. Продавщица по его сухой негромкой команде набрала скорую. Но даже отсутствие свободных машин не повлияло на хладнокровие незнакомца. А сбивчивый рассказ о меланоме, стрессах, ночном бдении перед защитой диссертации и прочем, что ещё интересовало Глеба, успокаивал её, давая призрачное ощущение собственной полезности для помощи брату, пока они в машине неслись через несколько кварталов в первую областную больницу.       ~~~       Гордеев был спокойным и усталым. Руки в карманы, он подошёл к родственнице «лобовского пациента», как вновь прибывшего успели окрестить на отделении, мягко поздоровался и безо всякого журнала и записи стал осторожно выяснять, было ли что-то подобное раньше, какие заболевания есть, что предшествовало происшествию. И все подробности, какие девушка могла знать о своем кузене. Когда Глеб появился в коридоре с большой чашкой кофе в руке, опрос был почти окончен.       Александр Николаевич посмотрел на мужчину и произнес:       — А вот и Ваш спаситель с актуальным кофе. С этим ночным падением самолета и жарой скорые едва справляются с сердечниками. Удивительно, как близко к сердцу люди принимают проблемы далеких Нигерийцев*.       — Индонезийцев**…       — Что Вы говорите?       — Проблемы далеких Индонезийцев… кажется. Джакарта же — Индонезия?       — Индонезийцев. Вот видите, Вы уже и улыбаетесь. Ну да Бог с ними. А Вам очень повезло, что доктор Лобов оказался рядом. С братом Вашим мы еще повоюем за здоровье. Выше нос. А с тобой, Глеб, у меня разговор. — Не меняя интонации, врач повернулся к Лобову и, не дожидаясь ответа, зашагал в ординаторскую.       ~~~       Нейрохирург, нахмурившись, сидел на диванчике, облокотясь руками о колени. Стальные глаза машинально следили за движением небольшого прозрачного пакетика, который толстые грубые пальцы медленно вертели вокруг своей оси. Губы, недовольно вытянутые вперед, были сомкнуты.       Лера ушла. Он понял это вечером. Вчера. Его жена забрала вещи и ушла. Ушла от него. Видимо, к Лобовым. Собрано было не всё. Некоторые неновые наряды остались висеть и лежать в их небольшом шкафу. Но Гордееву было очевидно: Лера приняла решение. Первые несколько минут он был спокоен и равнодушен:       — Приехали, Алексан Николаич… — медленно проговорил он вслух, на вдохе растягивая губы в какую-то злорадную улыбку.       И поставил сумку на пол.       Но затем яд досады, вины и злости на себя отравил сознание. Может быть, Глеб был прав, и стоило поговорить с ней сразу. Может быть.       Лоб устало коснулся косяка, веки прикрыли глаза.       Тихий стон. Звонок домашнего телефона заставил вздрогнуть и очнуться. Одной рукой сжимая себе переносицу, Гордеев взял трубку, выдохнул и негромко бросил:       — Да. Алё.       Как всегда насмешливый, Вадька оказался и кстати, и некстати одновременно.       — Если ты её упустишь, я тебя лично расстреляю, продам на органы и скажу, что так и было, понял? А сейчас, Саня, давай ко мне на дачку. Мои на курортах, так что в грубой мужской компании обмоем твою фантастическую глупость. Жду.       Но он никуда не поехал. А утром в больнице с озабоченным видом к зав.отделения нейрохирургии неожиданно подошла Тертель, старшая сестра хирургического отделения. Он приготовился к очередной поучительной беседе по поводу истории с незнакомкой, подобные ему порядком надоели и бесили страшно, как любые попытки влиять или обсуждать его личную жизнь, и собирался резко высказаться. Но услышал совсем другое.       В ординаторскую без стука вошел Глеб и с порога поинтересовался, как там парень из магазина. У него была своя, казавшаяся ему вполне обоснованной, версия диагноза с вариантами лечения, и его слегка раздражало, что Гордеев, похоже, был иного мнения, если он позволил себе (опять?) терять время на обследование вместо срочной операции по устранению последствий и, возможно, остановке подоболочного кровотечения.       К раздражению примешивалось смутное чувство ревности из-за пациента, ответственность за которого в какой-то степени ощущал молодой ординатор. Самолюбие Глеба до этого не раз было задето его, теперь уже бывшим, преподавателем. Теперь под ударом оказывалось его честолюбие. Проиграв хирургу в любви по собственной, к сожалению, незрелости, Лобов подсознательно желал стать не хуже соперника в профессионализме. И это подспудное желание тоже было одной из причин резкого изменения успеваемости и усидчивости некогда нерадивого студента. Сегодня он не был еще готов превзойти Гордеева. Но цену себе и своим сегодняшним знаниям Лобов-младший знал. Западная система образования делает упор на практические знания. И, в отличие от отечественного расцвета «халявы» и учебы «ради бумажки», делает невозможным пребывание в институте без полной отдачи. Кроме того, по части нейрохирургии, Россия не успела пока догнать своих зарубежных коллег. Но Глеб понимал, что в этой больнице он всего лишь наблюдатель, имеющий право учиться у местных светил, но не давать им советы.       И всё же где-то внутри зашевелился прежний Глеб Лобов, одержимый соперничеством и местью. Местью не за неслучившееся счастье, — за неверие в него. «Ты же врачом не будешь, нет». Так вот он станет врачом. Уже стал. Он станет лучшим. А пока есть совершенно конкретный человек, судьбу которого Всевышний доверил сначала ему, а теперь вот и Гордееву. И очень важно, что сейчас с этим клетчатым юношей со странно знакомой фамилией.       Александр Николаевич медленно распрямился, вдыхая воздух носом и зажимая пакетик в правой ладони.       — Табарченко на томограмме. Минут через 7 получим снимки. Но об этом по-озже-е-е. — Последнее слово было растянуто подобно тому, как большие хищные кошки собираются перед решающим прыжком. Руки, чуть согнутые в локтях опирались на ноги, как если бы мужчина хотел встать. Но хирург остался сидеть.       — Так, — произнес Глеб, склоняя голову и косо посмотрев на пол. Он взял стоявший у стола стул, рывком поставил его напротив Гордеева спинкой вперёд и сел верхом на него, изучающе глядя на врача.       — Что это ты тут устроил? — спокойным голосом, за которым скрывалось сдерживаемое бешенство, раздувая ноздри, произнес Александр Николаевич.       Лобов почувствовал обвинение в голосе Гордеева и вместе с удивлением непроизвольно ощутил собственную злость, которая в скрытом виде проявлялась у него сарказмом:       — Интересная у нас с Вами беседа. А-а-а-а. Я понял. Вам, как всегда, надо на кого-то наорать перед операцией, да? Чем же я, позвольте спросить, заслужил такую честь? Просветите меня, пожалуйста, будьте так добры!       — Да я, собственно, об этом, — хирург, после шумного вдоха-выдоха, сжав пухлые губы, разжал ладонь с кокаином.       — О-о-о! — с улыбкой протянул Глеб, — Понятно. Донесли. Быстро, однако, работает местный телеграф. Похвально. Что ж, браво, Александр Николаевич, Вы нашли достойный повод! Какая приятная неожиданность, выскочка-сынок Вашего заклятого тестя — наркоман!       Но Гордеев чуть качнул головой, усмехнувшись:       — Я рад, что мы поняли друг друга. В глаза, я так понимаю, ты атропин капал? Ай да молодец. Про невесту тоже сочинил? Ай, молодец. Поздравляю, ты звезда первой областной! Я даже догадываюсь, зачем. Сказать? Да это же всё просто. Как дважды два.       Ну, не буду задевать твоё самолюбие. А вот об отце ты подумал?       — Подумал, — хрипло ответил Глеб, глядя в пол поверх сложенных на спинке стула рук. Посмотрел на свои сцепленные пальцы. — Если уж ты такой догадливый, Саша. Я ж всегда был неподарок. — Глотательное движение. Выдох ртом. — А вот Лера, — Взгляд в упор на Гордеева: — а вот Лера… Дело другое. — Пауза, за которую Лобов сумел подавить бурю. И, уже ироничное: — Или ты полагаешь, отец обрадовался бы сплетням о вас с ней?       — Что, жалеешь, что не ты их распустил на этот раз? — Гордеев медленно моргнул, усмехаясь.       Глеб вскочил, но в ту же секунду открылась дверь, и в помещение торопливо вошла медсестра:       — Простите, Александр Николаевич, вот снимки. Как Вы просили, вторая операционная готова, но Дмитрий Иванович освободится через час.       Гордеев рывком встал с дивана, забрал снимки, сухо поблагодарив. Словно не замечая Глеба, обошел его и поднес черно-белые квадраты к лампе на стене.       — Разговор отменяется, доктор Лобов. Взгляни на снимок. Что скажешь?       Глеб молчал, сжимая кулаки и зубы. На бледном лице в неярком утреннем свете огромные черные глаза под широкими мазками бровей блестели огнями внутренней бури. Гордеев, прищурившись, невозмутимо менял снимки у лампы со скоростью фокусника, едва успевая приложить к стеклу. Как ни в чем не бывало. И именно это ещё больше бесило молодого человека.       — Скажу, что операцию нужно было делать сразу. У парня явные признаки ухудшения состояния, отсутствие сознания, аритмия, перебои дыхания. Отсутствие глотательных рефлексов. Зрачки не реагируют на свет, повернуты влево. Все симптомы подоболочного кровоизлияния. Скорее всего в левой части, судя по ориентации зрачков. Я ничего не забыл? — пальцы театрально коснулись лба, затем подбородка. — У Вас показания к срочной трепанации, а Вы полчаса делаете снимки! Вот, что я скажу, доктор Гордеев!       Лобов даже не глянул в сторону врача. Пальцы сжали спинку стула.       — Ага. Просверлим парню пару дырок в черепушке, и пусть потом гуляет, звеня у каждого металлоискателя, своими металлическими вставками? Правильно Вы все рассказываете, доктор Лобов, ставлю Вам четыре. Ничего не забыли. Только вот… — Гордеев обернулся на ординатора. — Посмотри сюда. Видишь, где скопление крови? В височной доле не было смысла сверлить. Всё не так просто. И ещё, посмотри сюда!       Глеб повернул голову. Тоном круглого отличника проговорил:       — Опухоль. Вероятно, химия не помогла и пошли метастазы. Скорее всего, они и спровоцировали закупорку и разрыв сосуда, — и закончил раздраженно: — Это прекрасно.       Только не оправдывает промедления с операцией!       — С опухолью что будем делать? — словно не замечая последней фразы, испытующе поинтересовался нейрохирург.       — Думаю, Вы прекрасно знаете, что удалять, — делано улыбнулся Глеб.       Гордеев показывал ему его собственную несостоятельность, как врача. Злость готова была вернуть Лобова к юношеской запальчивости, но отточенное самообладание и не так давно проснувшееся любопытство врача победили. Глеб молча ждал, что ещё ему скажет самовлюблённый гордеевский гений.       — В общем, так, Глеб. Я не уверен, что Тулуза сделала из тебя человека, но, похоже, врача из тебя сделать ей удалось. Так что мыться, будете мне ассистировать.       — Я не могу оперировать. У меня все еще расширены зрачки. И Вы это знаете. Хочешь рискнуть здоровьем еще одного пациента? Тебе ж не привыкать! Или хочешь, как Фролова посадить в уголочке мебелью?       На шее хирурга забилась жила. Ноздри раздулись:       — Послушай, ты!.. Глеб. Я тебя не на курорт зову. А на операцию. В первой операционной сейчас оперирует Дима Иваныч. Как ты слышал, он освободится через час. А ты очень верно подметил, что ждать нельзя. За 12 часов действие атропина без повторного закапывания должно было ослабнуть. К тому же, испортить мне работу я тебе не дам. А помощь от тебя очень даже может быть. Извини, здесь не Франция, других нейрохирургов не имеем. Не Леру же мне сюда вызывать!       При этом имени Глеб стал серьезен. Но не выдержал, съязвил:       — Отчего же не Леру?       Гордеев кинул снимки на стол, сложил руки на груди, нагнул голову:       — Хотя бы потому, что Лера вчера забрала свои вещи! — взгляд на изменившегося в лице Глеба, усмешка: — Вижу, не знал. А так же потому, что есть доктор Лобов, и он значительно ближе доктора Гордеевой на данный момент! — спокойно, но с легкой долей раздражения и иронии закончил зав.отделения, растягивая губы в улыбке и глядя на ординатора в упор.       — Спасаешь мою репутацию вместо того, чтобы мириться с женой. Как благородно. Только мне твоё это благородство вот где, — Глеб зло резанул ладонью на уровне горла.       — Доктор Лобов, ты врач. Так что всё личное засунь себе… И молись, чтоб твои французские названия инструментов последовали туда же. Мыться! Ты все понял?! И запомни — ещё раз принесешь сюда дурь, я тебя с лестницы спущу, щ-щ-щенок!       И Гордеев резко высыпал содержимое прозрачного пакетика в раковину.