Дороги, которые мы выбираем

      ~~~       Операции обычно предшествует подготовка. Особенно, если давно подобного не делал или возможны осложнения. Перечитываются книги, листаются новые журналы. Продумываются всевозможные варианты развития событий. И так было всегда. И у всех. Кроме, разве что Степанюги. Исключения лишь при срочных внеплановых операциях, когда счет на минуты или секунды. И такого рода случаи не были редки. Так было и в тот памятный для всех в больнице вечер, когда умиравшего от ножевого ранения в правое подреберье Глеба положили под хирургическую лампу. Но подобные операции заканчивались благополучно только благодаря предыдущему опыту и накопленным знаниям врачей. А еще интуиции и умению быстро принимать решения. Тогда у Глеба была задета печень. И Бог с ним с легким и прочим… ведь печень кровит, затрудняя работу. И еще тяжелый пуд ответственности: сын уважаемого главврача, знакомый всем в операционной непутевый студент… Ирина Васильевна, замечательный и опытный хирург, зав.хирургического отделения… не смогла бы вытащить Лобова… И гений Гордеева был, пожалуй, тогда именно в скорости реакции и верной оценке обстановки, когда сместить акценты и неожиданно изменить последовательность решения возникавших проблем значило выиграть в битве за жизнь пациента. Плюнуть на кровь, шить печень так. Тогда никто не знал ни того, кем станет этот парнишка на столе, ни того, что оперирующий его врач в своем прошлом и будущем — выдающийся нейрохирург.              И сегодня у Александра Николаевича и Глеба не было времени готовиться. Для обоих такое положение вещей — не в первый раз. Глебу тоже приходилось ассистировать на нейрохирургических операциях. И трепанация черепа «вслепую», без доп.исследований по жизненным показаниям была для него не сказать привычной, но не редкой. Межрелигиозные беспорядки во французских городах с поджиганием машин, которые, взрываясь, застревали различными своими деталями в различных же частях тела прохожих, были, к сожалению, уже не вопиющими ЧП, фактом жизни. И Лобов успел переиграть на таких операциях роли от простого медбрата до ассистента. Но всё же сыну главврача областной реутовской больницы были лучше знакомы плановые операции эндоваскулярным методом, без вскрытия черепной коробки. Это была его специализация. И потому здесь и сейчас его зять обладал всеми преимуществами врача с обширной медицинской практикой трепанации. И местное оборудование, за 4 года работы с ним, стало почти продолжением руки, привычно ложилось в ладонь и служило глазу.              Перед операцией с участием студентов, Гордеев обычно экзаменовал их на знание общего хода операции и планируемых действий. Давал короткие инструкции. Но когда Лобов в хирургическом костюме зашел в операционную Александр Николаевич, сам начал излагать тезисы, ничего не спрашивая у него. Глеб надевал шапочку, нарукавники, прозрачный хирургический халат «передник», мыл руки… и слушал. Внутренне соглашаясь.       Два заданных им вопроса заставили Гордеева улыбнуться: парень, которого он в своё время выгонял за пьянство, отстранял от практики за ошибки и о котором имел одно, но очень устойчивое и аргументированное, мнение «все равно врачом не станет», не был профаном.       — Вы меня удивляете, Глеб. Приятно удивляете, — губы сперва сложились в трубочку, затем мягко разошлись в улыбке, скрываемые маской. Акцент на первом слове — «приятно».       — Приятно удивляться будем, когда операция закончится. Надеюсь, благополучно. Александр Николаевич. — спокойные темные глаза Глеба смело встретились с серым мрамором именитого нейрохирурга.       — И то верно, доктор Лобов. Прошу! — Гордеев кивнул: руки обоих подняты как перед дулом пистолета; Глеб зашел в операционную, отмечая про себя, что оборудование менее сильно, чем он боялся, отличается от того, с которым приходилось иметь дело ему.       — Вот чёрт! — улыбающийся голос Гордеева сзади заставил обернуться удивленно:       — Что?       — С тобой, Глеб, и не поорал как следует перед операцией!       — Ещё одна дурная примета доктора Гордеева? — немного насмешливый наклон головы.       — Ну, что-то вроде того! — голос весёлый. Но напряжённый.       — Что ж вы так? Ай-ай-ай! — в интонации Лобова укор пополам с иронией.       Глеб обошёл стол и встал напротив бывшего преподавателя.       — Шутки в сторону, доктор Лобов, — пауза. Вдох. И короткое, на выдохе: — С Богом!              Снова пристальный взгляд двух пар глаз. И дальше только работа. Ума, опыта, рук. И между ними нет Леры. Нет прошлого. Есть только больной, жизнь которого зависит теперь только от них. От анестезиолога, медсестёр и… Бога.              ~~~       Мир снова наполнился звуками, запахами и цветами. Операция закончена. Больного отвозят в реанимацию, медсестры уносят инструменты. Каждый из персонала по рабочему коротко кивает другому с усталой улыбкой или без оной и уходит — мыться, снимать халаты, перчатки, отдыхать или готовиться к следующей, теперь уже — плановой, операции.              Гордеев с Лобовым вышли из операционной в бесконечный шумный коридор.       — Доктор!.. — с одного из кресел возле сестринской стойки вскочила взволнованная девушка.       — Гордеев, — подсказал нейрохирург.       — Доктор Гордеев, как там мой брат? — она бросила тревожный взгляд на Гордеева, на Глеба и обратно.       — С Вашим братом всё в порядке. Операция прошла успешно, дальше будем наблюдать. Пока он в реанимации, и к нему нельзя. А к Вам у меня убедительная просьба — идите домой, отдохните. Ну, а завтра принесёте нам его медицинскую карту. Договорились? Ну, вот и хорошо. До свидания. — Нейрохирург наклонился заглянуть в глаза, его голос был мягким, а её — дрожал:       — Д-до свидания… спасиБо! А карту я обязательно принесу.               ~~~       — Курить? — нейрохирург поднял брови, от чего складки кожи на голове, собираясь, перебежали куда-то на затылок.       Взгляд исподлобья.       Глеб кивнул, чуть повернув голову на вопрос и коротко взглянув в эти какие-то бесцветные глаза.       Пухлые губы врача растянулись в улыбку.       Теперь у обоих была пара минут подумать о том, что только что было между ними. Работа. Жизнь.              ~~~       — А ты молоток, не подвёл!       Глеб кивнул вместо ответа, щурясь от едкого дыма, вынул уже короткую сигарету изо рта. Но скорее отворачиваясь от Гордеева, нежели желая видеть выражение его лица, рукой облокотившись о чёрные перила.       — Глеб, полагаю, я должен перед тобой извиниться.       Нейрохирург затянулся, а ординатор, выпрямившись, недоуменно посмотрел на него:       — С чегой-то вдруг? Или ты за то, что обматюгал, что-ли? Так я ж вроде не кисейная барышня-то, понимаю.       Саша искренне рассмеялся, мотнул головой:       — Ха-ха-ха! Да нет, Глеб. Помнится в одном… хм… разговоре с тобой, я сказал, что врача из тебя не получится. Так вот. Очень рад, что ошибся!       Глеб опустил глаза при упоминании о бывшем разговоре. Его пьяная, сводящая зубы ревность. И убийственно спокойный Гордеевский тон. Собственные попытки язвительностью и наглостью предельно оскорбить соперника, вывести из себя, сделать что угодно, чтобы только ушла эта бешеная ненависть и боль. И это вечное унизительное поражение студента перед преподавателем, мальчишки перед мужчиной.              Лобов сделал затяжку, ощетинившись усмешкой. Затем спокойно и, словно, между прочим произнес:       — С Лерой поговори.       — Лера-лера-лера-лера… — на вдохе произнес Александр Николаевич, кинув окурок в урну и покачиваясь на носках, руки в карманы, глядя под ноги.       Губы, слегка закушенные изнутри от внутреннего напряжения, собрались в трубочку, растянулись в подобие улыбки. Перед глазами — пустая квартира. Он посмотрел на почти родственника. Взгляд стал жестким:       — Глеб, а тебе не кажется, что мы с Валерией взрослые люди и как-нибудь сами разберёмся, а?       — Александр Николаевич! — выглянувшая из больничной двери медсестра была ему на руку.       — Что еще стряслось, Алена Сергеевна? — Гордеев обернулся.       — У Вас еще две плановых! И Дмитрий Иванович просил Вас найти.       — Сейчас иду! — и, повернувшись к Лобову, продолжил тем тихим и уверенным голосом, которым, сдерживая недовольство и раздражение, он объяснял что-то несообразительным студентам: — Глеб, мне казалось, мы в субботу уже всё обсудили. Я обязательно поговорю с Лерой. Когда придет время. Всего доброго, док-тор Лобов!       — А как Лера экзамен сдала, Вы, конечно, узнать не хотите, доктор Гордеев? — вопросом остановил его Глеб.       Насмешливый взгляд темных глаз в спину. Внутри усталость и холод.              Хирург замер, развернулся и с саркастичной улыбкой, в которой была уже вежливая злость, парировал:       — Полагаю, что на пять, доктор Лобов!       Глеб усмехнулся:       — Не угадали. На четыре.       — Во-от как, — Гордеев чуть наклонил торс вперед. В голосе звучала издевка, раздражение нарастало. — Ну, это же полностью меняет дело! Не так ли? Наша отличница Лера, и вдруг четыре! Что это с ней такое? Может муж, собака, обидел и прощения не просит? А? Ты ЭТО хотел мне сказать?       Гордеев стал серьезен. Складки морщин на лбу, маленькие почти бесцветные глаза под белесыми бровями и раздувающиеся ноздри — студент Лобов отлично знал это выражение лица.       — Чего ты добиваешься, Глеб?       Но Лобов не успел ответить.       — Саня! Травим организму? О, никак второе поколение Лобовых с тобой, привет и тебе, Глеб Олегович! Не знал, что ты здесь! — Куратов, по обыкновению бесцеремонный, хлопнул приятеля по плечу и протянул руку Глебу. А Александр Николаевич несколько неловко выдохнул:       — Да воттт…       — Наставляешь молодежь на путь истинный? — привычная скороговорка гастроэнтеролога. И задумчивый ответ:       — Да нет. Скорей наоборот… — Саша как-то смущённо рассмеялся, опуская взгляд и качнув головой. Как бывало часто, добродушие друга что-то неуловимо изменило в нём, снимая раздражение.       Куратов заинтересованно посмотрел на Глеба.       — И что, ценные советы?       — Очень! — в тон другу ответил Гордеев и уже серьёзно повернулся к ординатору.       — Александр Николаевич! — нетерпеливый окрик со стороны двери.       И едкое замечание приятеля:       — Ты, как всегда, популярен среди женщин!       — Ну, чёртешто! Куратов, заткнись! Да иду я!!! — Гордеев шикнул на Куратова и от души огрызнулся на старшую медсестру. Обернулся. Выдохнул. — Глеб. Надеюсь, мы поняли друг друга? — Брови вопросительно поднялись, снова собирая кожу на голове гармошкой.              Короткий взгляд глаза в глаза.       — А как же! И передайте привет котам! Всего доброго, Вадим Георгиевич! — легко пнув колонну, Глеб зашагал к двери.       Резко дернув ручку на себя, замер на миг, бросил еще один взгляд на Гордеева, но, ничего не сказав, вошел вовнутрь.              Гордеев посмотрел куда-то вдаль… Их подобный разговор о свадьбе: «Может, хватит уже тянуть кота за хвост, а?» — «Действительно, пора оставить бедное животное в покое». Только тогда он уже исправил все свои ошибки. Развёлся с женой. Оставалось только об этом сказать Лере. И Лобов был совершенно не при чём. А теперь…       — Котам? Мой суровый друг подался к ветеринарам? — Вадим кивнул в сторону Глеба.       Взгляд нейрохирурга, наконец, стал сконцентрированным и осмысленным:       — Да это так… Чего ты хотел, Вадя?       — Да собственно ничего… Так…       — Ну, раз «так», не возражаешь, если я пойду? А то у меня там Дима Иваныч копытом бьет.       — Возражаю, Саня, возражаю! Ты с Леркой-то поговорил? — Гордеев закатил глаза. А Куратов скороговоркой, прерываемой короткими вдохами, продолжил: — Судя по кислой роже — нет. Или она тебя послала. Правильно, надо сказать, сделала. А я тебя предупреждал! Ну, ничего, у меня есть идейка!       — Та-а-ак. Понятно… — Гордеев выдохнул носом, от чего ноздри раздулись, затем ртом, играя губами. Жилки на висках напряглись, лицо стало жестким. Он коротко глянул на гастроэнтеролога с намерением сказать грубость.       — Да что тебе понятно, Саня? А-а-а… начинаю понимать. Юный Лобов тоже здесь по Лерину душу?       Гордеев промолчал, прищурившись глядя на подъезжавшую машину скорой помощи. Сложил на груди руки.       — Ты ей хоть звонил? — уже серьёзно и сочувственно задал вопрос Вадим.       Нейрохирург, поджал губы и бросил:       — Нет.       — Саня!       — Что Саня?! Ну что Саня?! С каких пор я должен перед кем-то отчитываться о моей семейной жизни? — Гордеев завелся.       — Дурак ты, Саня. А всё равно я тебя люблю! — Вадим вынул сигарету изо рта, выдохнул дым и иронично поинтересовался: — Гордеев! И что только бабы в тебе находят?       — Понятия не имею! — на лице раздражение: от того, что лезут в его личную жизнь, от сознания того, что Лера ушла, от усталости и нервов перед предстоящей операцией.              — Александр Николаевич! — На этот раз Дмитрий Иванович спустился за зав.отделения сам.       — Я могу после операции 15 минут покурить?! — резкий поворот на окрик, ноздри раздуты, складки морщин на лице разглажены от напряжения.       — Да, но…       — Но что?! — взять себя в руки не слишком удалось. В голосе явными нотами звучали раздражение и злость.       — Операционная готова, но меня смущает последний снимок.       — 4 часа назад не смущал, а теперь смущает? У меня сейчас в ассистентах был молокосос, у которого за спиной ни одной самостоятельной операции, и его ничего не смущало!       — Лобов? Наслышан!       — Прррекрасно! Вы и имя его знаете! Так какого черта Вы за 10 минут до трепанации не знаете, что Вам делать с больным?!       — Гордеев, ты на парня-то не ори! — примиряюще коснулся друга рукой Куратов, с интересом следивший за диалогом начальника и подчиненного.       — Ничего, Вадим Георгиевич, ему перед операцией полезно. Ритуал! — нейрохирург подмигнул гастроэнтерологу и с улыбкой закрыл больничную дверь.       — Детский сад! — Александр Николаевич развел руками и уже спокойней достал еще одну сигарету.       Куратов похлопал друга по плечу и вернул разговор к волновавшей обоих теме:       — Так что там с твоей женой?       — Да поговорю я с ней! Поговорю! — резкость сменилась задумчивостью. — Сам не рад уже. Чёрт! У меня еще две плановые. И дежурство, — Гордеев посмотрел наверх.       — Ещё б ты был рад! — Вадим коротко усмехнулся и на едином дыхании продолжил: — Сменись!       — Как?! Ты видел этого Диму Иваныча сейчас? До Степанюги ему далеко. Но тоже, знаешь…       — А ты с собой больше сравнивай! И что, Лобов действительно так хорош? — Куратов почти заговорщицки наклонил голову.       — Хорош Лобов, плох Лобов… Ты хоть отстань, Вадя, и так голова пухнет.       — Усё понял! — лучший друг поднял руки, — «сдаюсь»!