Перевернуть игру

      Америка, как много интригующего в этом слове. Я там никогда не был и всегда мечтал слетать, но чтобы вот так сидеть в самолете и ждать взлета… Слишком странно, слишком ново и слишком чарующе. Через пять минут взлет, а у меня руки дрожат так сильно, что я телефон спокойно не могу удержать. Маме я пока решил не говорить, что улетаю, знаю ведь, что она распсиховалась бы, пустила слезы, а я бы дал слабину и застрял в Осло еще на какое-то время, но, в конце концов, все равно бы уехал, там мне сейчас не место.       Сидя на удобном кресле в самолете, я перелистываю в телефоне фото Эвена, и меня охватывает какая-то немыслимая и прожигающая насквозь паника и грусть, я как будто бегу от него, бегу от воспоминаний, от всего, что связано с «нами». Пытаюсь унять дрожь, но ничего не выходит, самолет начинает двигаться, и я закрываю глаза, включив в наушниках музыку.       Играет John Lennon-Imagine, а я с тоской вспоминаю, как мы пели эту песню в караоке, тогда все было прекрасно. Правда, мне в этот же день чуть не сломали нос, но там я сам был виноват. Всегда был ревнивцем, но в тот день не выдержал и толкнул бывшего парня Эвена, который, как потом оказалось, даже не был его парнем, а он дал мне в нос. Вот так и получаются потасовки, от которых потом все болит. Эвен тогда сильно испугался, наверно сильнее, чем я сам, но наши друзья все уладили и мы потом даже подружились с тем парнем и его компанией. Жизнь — очень странная штука, никогда не знаешь, что ждет тебя завтра. Сегодня ты гуляешь по Осло, а через неделю уже летишь в Чикаго, оставляя всю печаль позади.       Мне лететь почти сутки, с пересадкой в Нью-Йорке, на улице ночь, а мы спокойно плывем по облакам. Я никогда раньше не летал на самолете, и ощущение странное, мы, действительно, как будто плывем, только не по воде, а по небу. Багаж я взял небольшой: несколько пар джинсов, несколько пар футболок, две теплые толстовки, куртку, несколько пар обуви, кипу носков и трусов, но самое главное — рисунки. Я забрал их все, аккуратно сложил в папку и положил на самый низ чемодана. Деньги я снял со своего счета, там накопилась кругленькая сумма, ведь мы с Эвеном копили на путешествие по Норвегии и Дании, ко всему прочему, мама подкидывала карманные деньги, а Юнас перед отлетом помог собрать долги. Оказалось, я умудрился занять своим знакомым почти тысячу долларов, которые мне сейчас совсем не лишние.       За несколько часов до отлета я позвонил маме Эвена, она вправе знать, что я улетаю. Мы с ней были в отличных отношениях до того, как случилось то несчастье, а потом я просто не смог с ней общаться, ведь в ней я видел Эвена. В ее глазах я видел его глаза-океаны, в ее словах я слышал его мудрость, в ее улыбке я видел его счастье, и мне было больно. Думаю, ей тоже было больно меня видеть, разговаривать о чем-то и понимать, что человека, который нас связывал уже нет, а значит, некому больше связывать. Я позвонил ей, а она примчалась в аэропорт, за год она сильно изменилась, осунулась, похудела, появились глубокие морщины на ее красивом лице. Все же смерть самого близкого человека просто так не проходит, всегда остается след, даже если его не видно. Эмили крепко меня обняла и сказала напутственные слова, от которых у мен до сих пор кошки скребутся внутри, а потом протянула мне конверт с деньгами, сказала, что они мне понадобятся. Конечно я не хотел брать, но она просто не оставила мне выбора, сказала, что делает это не только ради меня, но и ради сына, который всегда мечтал побывать в Америке.       Черт, снова накатывают слезы, мы могли бы сейчас вместе лететь, я бы положил голову ему на плечо и мы бы болтали о вечности или о том, как прекрасно уметь летать. Эвен рассказал бы мне какую-нибудь забавную историю, а я бы тихо хихикал, дабы не разбудить пассажиров, которые давно уже спали. Вместо этого рядом со мной похрапывает какой-то мужчина, у него иногда дергается коленка, и он что-то бурчит под нос. Эвен тоже разговаривал во сне, однажды даже прочитал мне стих, а я сразу и не понял, что он спит.       Эвен не всегда был веселым, с ним не всегда было легко и задорно, иногда его накрывала депрессия, неотъемлемая часть биполярного расстройства, которым он страдал с раннего детства, и тогда становилось тяжело. Он целыми сутками спал, с трудом вставал, чтобы сходить в уборную, практически не говорил и лежал, глядя в одну точку. В такие дни я был рядом, но никогда не приставал с разговорами или расспросами. Эвен был вынужден сидеть на препаратах, но даже они не всегда помогали. А иногда его накрывала такая эйфория, что мне становилось страшно. Он выдумывал много всего, сочинял стихи и рисовал, рисовал, рисовал. Ему в голову приходили странные идеи, которые ему казались вполне нормальными, а у меня от них поджилки тряслись. Он мог смеяться несколько часов, а потом столько же плакать, как маленький ребенок, свернувшись калачиком. С Эвеном не было легко, но с ним было хорошо, это единственное, о чем нужно было думать и что нужно было знать. Да, мы летели, как на американских горках, но не в этом ли прелесть жизни?