Темные желания

Джим Гордон так и не сумел ответить самому себе, почему это был именно Освальд. Почему не зараженная Ли с манящим лисьим взглядом, от которого у мужиков в баре подкашивались коленки, почему не томная, до чертиков сексуальная Барбара, умеющая одинаково изящно держать бокал с вином и отдавать смертоносные приказы. И если уж его темную сторону так потянуло... на нетрадиционные случаи, почему это, черт побери, не какой-нибудь смазливый мальчик из кучки его подчиненных. Почему... ЭТО. Он смотрел на Освальда и каждая резкая, угловатая черта будила в нем одновременно отвращение и звериную похоть. Его било мелкой дрожью, которую он, вероятно, не мог сознательно унять, и это зрелище представлялось Джиму самым жалким и мерзким из всех, что он видел. Пингвин - страх и ужас ночного Готэма. Казалось, можно сжать кулак и раздавить этот нелепый мираж. Превратить его снова в недоросля с зонтиком. Паутина мелких сосудов медленно проступала на лице, составляя причудливый и пугающий узор. В груди просыпался древний как мир инстинкт: чтобы выжить, нужно быть сильнее. Нужно постоянно демонстрировать свою силу. Вирус укрыл все, что происходило дальше; как случайные вспышки фейерверка, сквозь черную пелену прорывались крики, всхлипы, плач, но все это далеко, за гранью понимания. И неожиданно мощный поток удовольствия, разлившийся по всему телу, будто кто-то нажал на кнопку и включил свет. Физическое удовольствие было настолько сильным, как никогда в жизни. Как в странном сне, через призму сладостного наркотического эффекта, Джим разглядывал костлявое бледное тело, неестественно вывернутую ногу, длинные узловатые пальцы, комкающие покрывало... Освальд извивался под ним, пытаясь уйти от неизбежной боли, принять хоть чуточку удобное положение, отстраниться хотя бы на дюйм от своего мучителя. Перед глазами все плыло от слез, стыдиться которых уже не было никаких сил. С непривычки Освальду казалось, что все продолжается вечность; долго, слишком долго, словно молчаливое доказательство бездушных слов Джима про его уродливость; посмотри, как я сдержан, и как долго не могу прийти к финалу, и все из-за твоей безобразной внешности. С уродами всегда так поступают, с ненавистью к самому себе твердил Пингвин, когда накатывала очередная болезненная волна. И всю жизнь металлическим блеском бабочки он доказывал окружающим, как они ошибаются. Всем, кроме Джима. Он казался ему единственным человеком, у которого есть совесть, и... Господи, до сих пор кажется. Непроизвольно перед глазами вспыхивали яркие картины детства и юности, которые Освальд последние годы тщательно пытался загнать в самые дальние уголки разума. Вот его дразнят из-за слишком длинного носа; одноклассники пинают в снег и закидывают снежками; в столовой никто не хочет садиться рядом с ним; первая любовь на перемене в голос читает любовную записку Освальда. ...Самому Джиму вирус чем-то напоминал экзотический тепличный цветок; при благоприятных условиях он расцветал пышным цветом, раскрывая все новые и новые грани аромата, красок, оттенков. Где-то на периферии сознания еще звучал голос Харви, что он, в общем-то, неплохой парень и отличный полицейский, но с каждой минутой все тише и неправдоподобнее. Остатки совести прежнего Джима разошлись кругами по воде. Хотелось причинять страдания еще более изысканные, и Гордон исследовал тело жертвы, будто разучивал сложную мелодию на пианино. Он заставил Освальда встать на четвереньки и поставил колено на его больную ногу, стараясь давить на нее как можно сильнее. Этот новый атрибут власти вызвал в нем новую острую вспышку удовольствия и прилив сил. Джим продолжил насиловать Освальда сильными болезненными рывками, уже практически ничего не видя собой и представляя себя лишь бесконечным клубком ощущений. С каждой минутой тело Освальда все больше и больше обмякало под ним, как безжизненная тряпичная кукла в руках неумелого кукловода. - Стой ровно, уродец, - зарычал Джим. - Мы еще не закончили. Освальд постарался принять прежнее положение, но руки и ноги тряслись, как у беспробудного пьяницы, и слабо слушались. Мир кружился и отсвечивал, как в дешевом калейдоскопе; почему-то сильно мутило. Болезненные ощущение то притуплялись на время, то вспыхивали с новой силой. - Джим, - безысходно пробормотал Освальд, и рваный всхлип застрял в горле, - пожалуйста... Пожалуйста - что - он не знал и сам. Пожалуйста, прекрати меня насиловать, или, пожалуйста, хотя бы убери колено с моей больной ноги? Будто читая мысли, Джим с явно садистским удовольствием пнул его по ноге и навалился сверху. Игриво пройдясь ладонью вдоль всего тела Освальда, как наслаждаясь близостью с обворожительной любовницей, он вцепился ему в горло и жарко зашептал на ухо: - Думаешь, я не замечал все эти твои дурацкие улыбочки? Все еще нравлюсь тебе, Пингвин? Когда-то ты был воплощением всего самого прекрасного, что только было в моем мире, Джим Гордон. По локти в крови предателей, словив пулю в плечо, ладонь, колено (как только не везло в иные дни), с мертвой матерью на руках, с мертвой матерью в сердце, с ножом врага у горла, с ножом у горла врага, все это бесконечное, больное время я закрывал свои глаза, чтобы увидеть твои. И все это ты называешь "дурацкими улыбочками"? - Ты заражен, Джим, - прохрипел Освальд и наконец-то потерял сознание.