Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«И сказал Ангел ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим».

— Лк. 1:35

Эрван открыл маленькую баночку с прозрачной жидкостью и, сморщившись, закапал несколько капель в глаза. В полумраке автомобиля раны на его лице казались глубже, чем были на самом деле. Он не прикасался к ним. Напротив него сидел лысый мужчина в пуховике и не спеша пил что-то из бутылки, смачно причмокивая после каждого глотка. Он убрал баночку в карман куртки и откинул голову на спинку сиденья. Эрван хотел уснуть, но сон не шел. В голове царил хаос. — Себастьян… ушел. «Трус умирает тысячу раз…» Проклятье! Я должен был… должен был убить его. Прямо там… — Эрван резко провел рукой по лицу, задев рану на скуле. Вздрогнул, но боли не почувствовал. — Кровь требует крови… — Он сжал кулаки, костяшки пальцев побелели. Взгляд метался по салону автомобиля. Он резко повернулся к лысому мужчине. — Он заплатит. Слышишь? Он заплатит за все. Лысый мужчина, не отрываясь от бутылки, спокойно произнес: — Успокойся. Он никуда не денется. Мы его найдем». Эрван кивнул, затем томно вздохнул. Неожиданно салон автомобиля резко погрузился во тьму. Раздался сухой щелчок, и уличные фонари, один за другим, погасли. Эрван повернулся к окну. Город растворился в мгновенно наступившей темноте. Остались лишь черные прямоугольники окон. Из них лился суматошный гам звуков — крики, топот, лязг металла. Люди, вооруженные фонариками, спичками, керосиновыми лампами, высыпали на улицы, их голоса, полные тревоги и недоумения, сливались в сплошной гул. Он нарастал, как волна перед штормом. Здание больницы полностью слилось с темнотой, став неразличимым от черного неба. Лишь тонкая белая кайма снега на подоконниках и карнизах слабо обозначала его контуры. Эрван, чувствуя прилив адреналина, распахнул дверь внедорожника и выскочил наружу. Ледяной декабрьский воздух с силой ворвался в легкие, вызывая резкую, колющую боль в груди. Он побежал к больнице. Ему нужно было убедиться, что с Татьяной все в порядке. Блэкаут…. Слишком удобно для Себастьяна. Он мог вернуться. Прямо сейчас. Пробраться в больницу. К ней. Эта мысль жгла ледяным огнем. Себастьян не должен приблизиться к Татьяне даже на метр. У входа в больницу царил хаос. Люди в белых халатах толпились на крыльце, их голоса сливались в неразборчивый гул. Эрван протолкнулся сквозь толпу и вбежал внутрь. Стены здания задрожали. — Что… это? — прошептала женщина в больничном халате, стоящая около стойки регистрации. — Уходите, скорее! — крикнул ей Эрван. Здание содрогнулось с новой силой. Пол под ногами вздыбился. С потолка посыпались куски штукатурки, обломки ламп, стекла. Из стен поползли глубокие трещины, словно здание вот-вот развалится на части. Где-то внутри больницы раздался треск ломающегося дерева и звон металла. Женщина с криком бросилась к выходу.

***

Поднявшись на второй этаж, Эрван заметил на ступенях лестницы следы — темные, липкие сгустки крови и слизи. Они тянулись от лестничной площадки вдоль стены к концу коридора. Эрван пошел по следам, разгоняя мглу электрическим фонариком. В конце коридора он обнаружил распахнутое настежь окно. Одна створка была вырвана из рамы и висела на одних щепках. Подоконник был залит густой, желеобразной слизью темно-красного оттенка, которая медленно стекала на пол. Молодой человек прикоснулся к ней двумя пальцами и понюхал. Запах крови. Из глубины коридора доносилось тихое, влажное чавканье. Кроваво-красная слизь, густая, словно варенье, тянулась липкой лентой по полу, извиваясь между больничными койками. Эрван шел по кровавому следу, выхватывая фонарем куски коридора из темноты: облупившиеся стены, закопченные потолки, закрытые двери палат. Запах дезинфекции и крови сгущался в воздухе. Внезапно раздался джаз. «Puttin' On the Ritz» Ирвинга Берлина, но искаженный, хрипящий, льющийся из динамика старого радиоприемника в одной из палат. Мелодия, которая должна быть легкой и игривой, звучала зловеще, словно насвистываемая в темноте маньяком. Сквозь музыку прорывались искаженные голоса: «и тьма поглотила землю…», «…глас вопиющего…», «…и воздастся…». Музыка внезапно оборвалась. В наступившей тишине Эрван услышал хриплый мужской голос, напевающий колыбельную. Подойдя ближе, Эрван понял, что звуки доносились из палаты Татьяны. Из-под двери пробивался пульсирующий малиновый свет. Тише, милый, спи спокойно, Ангелы святые стерегут твою кровать; Небесные благословения без числа; Мягко падают на твою голову. Свет усиливался с каждым мгновением, заполняя коридор густым, почти осязаемым сиянием. Вместе со светом нарастала резкая, пульсирующая боль в глазах. Эрван зажмурился, закрыл лицо руками, но свет проникал сквозь веки, обжигая сетчатку. Из радиоприемника, стоявшего на тумбочке у входа в палату, донесся искаженный шепот: «закрой… глаза…» Эрван зажмурился. «и боль уйдет…» «Боль… уйдет…», — прошептал Эрван.

***

Ледяной ветер хлестнул Татьяну по лицу, бросая в глаза горсти снега. Она вздрогнула, заморгала, пытаясь прийти в себя. Головокружение сменилось тупой, пульсирующей болью в висках. Мир вокруг прояснился, но казался неестественно плоским, будто нарисованным. Она находилась в просторном помещении, потолок которого был покрыт толстым слоем льда. Рыжеватый свет от потрескивающего неподалеку костра отражался в ледяной корке, создавая причудливую игру света и тени. Под собой Татьяна ощутила толстое махровое одеяло. Она села, боль в голове усилилась. У костра сидел мужчина в рваном плаще с капюшоном. Татьяна внимательно разглядела незнакомца. Его тело было покрыто старыми шрамами от ожогов, кожа — неравномерного цвета, бугристая, словно пластилин, который разогрели и снова остудили. Волос на голове не было. Но одна половина лица чудом уцелела, сохранив почти детские, миловидные черты. Он сидел, скрючившись, словно пытаясь спрятаться от ее взгляда. Когда Татьяна приблизилась, он резко отвернулся, еще больше сжавшись в комок. Что-то в его облике… показалось ей знакомым… — Джордж? — прошептала Татьяна дрожащим голосом, вглядываясь в его лицо, пытаясь найти знакомые черты под слоем шрамов. Она потянулась к его правой руке, желая коснуться бледной кожи, убедиться, что это не галлюцинация, но он резко отдернул ее, пряча под полой плаща. На мгновение Татьяна увидела его пальцы — длинные, тонкие, с обгрызенными, грязными ногтями. Все были на месте. Она прекрасно помнила, что в ходе войны Джордж лишился части из них на правой руке. Но те чудесным образом вернулись… Словно ничего и не было. Сердце Татьяны сжалось от страха. Неужели перед ней был совсем не тот, за кого она его принимала? — Я… не Джордж, — тихо ответил он, не поднимая на нее взгляда. — Я… — Ты — Вальдемар. Его брат, — Татьяна сделала резкий вдох, придвигаясь ближе. — Не так ли? — Мое имя… — он криво усмехнулся, словно это слово вызывало у него боль. — Давно… никто… не называл меня… Вальдемаром… Он нервно облизал посиневшие губы, пальцы его бегали по полу, чертя на пыли невидимые узоры. — Я… я бы рассказал тебе… всё… — он поднял на нее взгляд. — Но… какой в этом смысл? Мы… здесь… потому что… там… нашей жизни… больше нет. — Я умерла? — Татьяна произнесла это слово спокойно, без эмоций, словно говорила о погоде. Его темно-серые глаза, неподвижные и странно блестящие, смотрели сквозь нее, словно видели что-то за ее спиной. В них было что-то… нечеловеческое. — Не бойся, — прошептал он, и в его голосе Татьяна услышала нежность, от которой у нее по спине пробежали мурашки. — Ты… в безопасности… теперь… со мной… Оглядываясь, Татьяна замечала все больше деталей. В самом темном углу виднелся заложенный кирпичами дверной проем, а рядом — высокий платяной шкаф без одной дверцы, из которого вываливались лохмотья одежды. Стены были голыми, окна заколочены досками. Часть стены и потолка обрушилась, обнажая кирпичную кладку и искореженные балки. Повсюду — толстый слой пыли и обломки. — Что это за место? — спросила Татьяна. — Не знаю, — Вальдемар пожал плечами и посмотрел на нее широко раскрытыми глазами. — А ты как думаешь? — Похоже на больницу… — Татьяна обвела рукой помещение. — Ты болеешь? Тебе больно? — с какой-то странной детской интонацией спросил он. — Я… — запнулась она и прижала ладонь к голове, — не уверена. Вальдемар снова пожал плечами и отвернулся. — А ты красивая, — прошептал он. — Ты… ты мне очень нравишься, — его голос задрожал, кожа на лице Вальдемара покраснела, молодой человек без остановки теребил край плаща. — У тебя… красивые глаза… — Спасибо, — Татьяна не знала, что ответить. — Хочешь… я спою тебе песенку? — на его лице появилась широкая улыбка. Татьяна напряглась, но одобрительно кивнула. Он сделал глубокий вдох и тихо запел, хриплым и надтреснутым голосом: Тише, милый, спи спокойно, Ангелы святые стерегут твою кровать; Небесные благословения без числа; Мягко падают на твою голову. Татьяна, словно загипнотизированная этой колыбельной, поднялась и медленно подошла к проему в стене. Ледяной ветер ударил ей в лицо. Снаружи бушевала метель. Ветер нес снег вперемешку с дождем, видимость была почти нулевая. Внизу, там, где должны были быть мощеные улочки Саутуарка, бурлила темная вода. Огромные волны с ревом обрушивались на стены дома, отрывая куски штукатурки и кирпичи. Здание стонало и вздрагивало, как корабль во время шторма. Вглядевшись сквозь снежную мглу, Татьяна с трудом различила очертания других построек и сразу поняла — город затоплен. Вода стояла на уровне вторых этажей, превращая улицы в бурные каналы, а дома — в одинокие острова. Ни одного огонька в окнах. Город был мертв. Лишь холодные отблески молний, разрывавших черное небо, изредка высвечивали эту жуткую картину. — Что… что это за место? — прошептала Татьяна. Внезапно резкая, жгучая боль пронзила низ ее живота. Татьяна вскрикнула и согнулась, хватаясь за живот. Дыхание перехватило, в глазах потемнело. Она рухнула на колени, тело сотрясла судорога. Горячая, липкая кровь потоком хлынула между ног, растекаясь по полу темной лужей. Рядом стоял Вальдемар, тревога исказила его лицо. Он что-то торопливо говорил, но Татьяна не слышала его, глухой, пульсирующий шум в ушах заглушал все окружающие звуки. Скрежет радиоприемника разорвал тишину. Зазвучал искаженный женский голос: «непорочно… зачнется… дитя небес…» Голос нарастал, и боль усиливалась вместе с ним. Татьяна почувствовала, как что-то теплое, пульсирующее… росло внутри нее.

***

Эрван медленно открыл глаза. Свет исчез. За ним исчезла и невыносимая боль в глазах. Коридор был слабо освещен несколькими лампами, которые мигали, словно готовые вот-вот перегореть. Дверь в палату Татьяны была распахнута настежь. Эрван вошел внутрь. Воздух в помещении был тяжелым, пропитанным запахом озона и… еще чего-то, сладковатого, тошнотворного. Перед койкой Татьяны, на коленях, сидел Джордж, шепча что-то нечленораздельное на непонятном языке. Он был обнажен по пояс; мышцы торса неестественно напряглись, кожа покрылась кровью и той самой густой, мерзкой слизью, которую Эрван видел в коридоре. Слизь пульсировала, словно живая. Правая рука была вытянута вперед, пальцы неестественно вывернуты и растопырены. Голова была запрокинута назад, глаза закатились — виднелись только белки. Из его руки исходило синеватое сияние, вихрясь вокруг ладони и образуя спираль, которая словно бурав впивалась в живот Татьяны. Она лежала на койке, неподвижная, словно в глубоком сне, ее бледное лицо казалось вылепленным из воска. Рука Джорджа стремительно чернела, покрываясь сетью глубоких ран, из которых сочилась густая бурая жидкость. Чернота распространялась вверх, пожирая плоть. Джордж опустил голову и с хрипом вздохнул. Затем резко поднял голову и засмеялся — резко, издевательски. Его взгляд был устремлен на Эрвана. — Ты проиграл.«Ибо прах ты и в прах возвратишься», — прорычал он низким, громовым голосом. Джордж вздрогнул и застонал, на его лице отразилась боль. Он убрал руку и рухнул на пол, сжимая почерневшее запястье. — Джордж! — Эрван присел рядом. —«Се, гряду скоро, и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по делам его». Слаб… так слаб… — голос изменился, стал высоким, женским, наполненным издевкой. — Душа твоя — яд… сердце — гниль…«Червь не умирает, и огонь не угасает». Один… во тьме… без света… без тепла… без… них… Джордж закричал, дико глядя на Эрвана. Пот градом катился по его лицу, волосы слиплись от крови. — Она лгала тебе, Эрван! «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что подобны окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты!» Лимб… поглотил ее… Она обречена… ты… ослеп… — голос Джорджа дрожал, он хрипел, задыхался. Из горла Джорджа, с клокочущим звуком, вырвался шар холодного, голубовато-белого света. Он пульсировал, извивался в воздухе, словно живое существо, оставляя за собой тонкий шлейф мерцающего дыма. Джордж выгнулся дугой, его тело сотрясла судорога, лицо исказила гримаса боли. Шар света рванулся к Татьяне и впился ей в живот, мгновенно исчезнув под тонкой тканью больничной рубашки. Джордж издал глухой хрип и обмяк на полу. Его грудь судорожно вздымалась. Эрван наклонился над ним. — Джордж? — Эрван встряхнул его за плечо. Тело Джорджа оставалось неподвижным. Молодой человек осторожно взял его правую руку. Кожа была черной, горячей, словно обугленное полено, вытащенное из огня. Пальцы судорожно скрючены, суставы неестественно вывернуты. Из глубоких, зияющих ран сочилась темная, густая жидкость, распространяя вокруг тошнотворный запах гнили. Лампочка на радио вспыхнула, и палата наполнилась звуками джаза. Женский голос в радиоприемнике был искажен помехами до неузнаваемости: «Ave Maria, gratia plena…Благодатная… Dominus tecum… Господь с тобой… benedicta tu… благословенна ты… et benedictus fructus ventris tui… и благословен плод… чрева твоего… Новая плоть… новая кровь… из тьмы родится… свет…»