Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«И отдал мертвых, которые были в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них; и судим был каждый по делам своим».

— Откровение 20:13

Вьюга, словно разъяренная фурия, захлестывала Лондон, окрашивая столетние надгробные плиты Хайгейтского кладбища в призрачный молочный оттенок. Кладбище было обнесено высоким кованым забором с острыми, как бритвы, пиками. Отголоски городского шума — приглушенный гул автомобилей, обрывки разговоров — доносились сюда лишь слабыми, искаженными эхом звуками. За оградой появились три мужские фигуры. Они двигались осторожно, почти крадучись. Добравшись до кованых ворот, они проскользнули на территорию кладбища. Взвилась стая ворон, их хриплые карканья разорвали тишину и быстро растворились в снежной мгле. Один из мужчин, высокий и худой, поправил длинный бежевый плащ, прикрывавший дорогой костюм, снял помятую фетровую шляпу и громко выдохнул клубы пара. Морозный воздух обжигал лицо. Он безразлично взглянул на своих спутников — двух крепышей с жирными, лоснящимися лицами и редкими бородками. Те переглянулись, потерли красные, опухшие носы и уставились на него с выжиданием. Мужчина в плаще, казалось, колебался, будто жалея, что пришел сюда. Он с силой воткнул каблук лакированного ботинка в хрустящий снег, прошел еще несколько шагов и снова остановился. — Фонарь, — резко бросил он, протягивая руку. Один из крепышей торопливо подал ему керосиновую лампу. Тепло от пламени согрело онемевшие пальцы. Подняв лампу, мужчина решительно двинулся вперед. Его ноги прокладывали тропу в глубоком снегу, уводя всех троих дальше от мерцающих городских огней. Свет лампы выхватывал из темноты силуэты надгробий и склепов, теснившихся друг к другу, словно стадо испуганных овец. Двое крепышей с трудом управлялись с лопатами, размерами почти с них самих. Они неуклюже переваливались с ноги на ногу, поминутно спотыкаясь в сугробах, напоминая пару неповоротливых пингвинов. Плащ Себастьяна, подхваченный порывами ветра, раздувался за спиной, словно крылья хищной птицы. Круг света керосиновой лампы выхватил из темноты небольшое, скромное надгробие, стоявшее в стороне от остальных, почти занесенное снегом. — Себастьян! — окликнул один из крепышей, с силой вонзая лопату в мерзлую землю. — Долго еще? Ты уверен, что нам сюда? — Мы на месте, — Себастьян улыбнулся краем губ, подойдя вплотную к могиле. Он бережно смел снег с надгробной плиты и, нахмурившись, прочел выгравированную надпись: «Эрван Джефф. Родился 14 апреля 1899 года — Умер 20 декабря 1919 года». Взгляд скользнул ниже, к разбросанным вокруг осколкам потухших заупокойных свечей. Сердце Себастьяна сжалось от боли. Он вспомнил, как видел эти свечи горящими в последний раз. Их мерцающий свет отражался в слезах на ресницах Татьяны… На мгновение он закрыл глаза, пытаясь воскресить в памяти ее образ. Нежный голос, огромные, как полная луна, глаза, длинные, шелковистые волосы цвета спелой вишни… Она вновь стояла перед ним, виновато глядя на его морщинистое лицо. Ее пухлые губы пытались что-то сказать, но, в конце концов, расцветали в грустной улыбке. Себастьян резко открыл глаза и обернулся к своим спутникам, которые ежились от холода, безуспешно пытаясь укрыться от пронизывающего ветра. — Копайте здесь, — коротко приказал Себастьян, отступив в сторону. Крепыши облегченно вздохнули, потерли озябшие ладони и с усердием вонзили лопаты в мерзлую землю. Себастьян не спускал глаз с их работы, внимательно следя за каждым движением. Если ему казалось, что они копают слишком быстро или, наоборот, слишком медленно, он тут же делал им замечание. Он панически боялся повредить то, что лежало под землей, и эта напряженность передавалась и его спутникам. Внезапно лопаты с глухим стуком наткнулись на препятствие. Мужчины бросили инструменты и стали расчищать находку руками. Свет керосиновой лампы упал на почерневшую, трухлявую крышку гроба. Она покрылась сетью трещин, и сквозь одну из них в последнее пристанище покойника проникла горсть мерзлой земли. — Стойте! — Себастьян вскрикнул так резко, что его голос дрогнул. Руки мелко затряслись. Он осторожно спустился в могилу и стал помогать своим спутникам очищать крышку гроба от земли. — Открывайте, — прошептал он, с каким-то странным волнением отступая назад. Крепыши переглянулись и, поддев лопатами крышку гроба, стали ее приподнимать. Древнее дерево сопротивлялось, издавая протяжный, жалобный скрип, покрываясь новыми трещинами. Наконец, с громким треском ржавые гвозди вырвались из досок, и крышка с глухим ударом откинулась в сторону. Себастьян шагнул ближе к могиле и тут же отшатнулся, с немым криком ужаса застыв на месте. Копатели тоже с отвращением отпрянули, один из них выскочил из ямы, не в силах больше находиться рядом с открытым гробом. В воздухе резко пахнуло тлением, вызывая приступы надрывного кашля. Свет лампы высветил бледную, почти прозрачную кожу покойника, под которой проступала сеть тонких, темно-фиолетовых вен, словно нарисованных на тонком фарфоре. Казалось, кровь вот-вот возобновит свое движение по ним. Тело покрывала густая, вязкая, слегка мерцающая жидкость, медленно собираясь на дне гроба. Праздничный смокинг, в котором был похоронен Эрван, превратился в гниющие лохмотья, галстук-бабочка истлел, оставив после себя лишь бледное пятно на шее. Но само тело… Оно выглядело нетленным: за восемь лет, проведенных в могиле, совершенно не изменилось. Ни следа разложения, ни малейшего намека на тление. Эрван выглядел так, будто его положили в гроб всего несколько часов назад. Это было немыслимо. Себастьян, преодолев первый шок, заставил себя подойти ближе. Он поднес лампу к лицу мертвеца и с неверием уставился на него. Разум отказывался верить в происходящее, даже сейчас, когда это происходило прямо перед его глазами. Себастьян зашатался, словно от сильного удара. Руки бессильно упали вдоль тела. Он сделал несколько шагов назад, потом резко остановился, глаза его широко распахнулись, зрачки расширились. Горло схватило спазмом, и из него, искаженный болью и неверием, вырвался дикий, нечеловеческий крик: «Нет! Этого… этого не может быть! НЕТ!» Он упал на колени, не в силах оторвать взгляда от гроба. Все его тело сотрясала крупная дрожь.

***

Татьяна медленно открыла глаза. Взгляд скользнул по потолку с тяжелыми балками из темного дуба. Стены, облицованные деревянными панелями, были покрыты темно-зелеными обоями с выцветшим узором из виноградной лозы. Небольшое каменное крыльцо с кованой решеткой обрамляло окно, через которое внутрь проникал слабый свет, едва рассеивая полумрак. Татьяна попыталась сесть в кровати с высоким изголовьем, поправила спутанные волосы. Ее нагое тело было прикрыто тонкой хлопковой сорочкой. В висках пульсировала тупая боль, отдаваясь в затылке. Во рту — стойкий, горьковатый, металлический привкус. Она с усилием проглотила слюну, пытаясь избавиться от него. Голова казалась чудовищно тяжелой, словно наполненной густой, вязкой жидкостью. Мысли путались, обрывались, перетекали одна в другую, не образуя цельной картины. Где она? Что произошло? Вопросы бессмысленно кружились в этом тумане, не находя ответа. Тревога? Страх? Нет… она не чувствовала ничего подобного. Лишь странное, ватное безразличие ко всему. На столике слева что-то блеснуло… стакан… и… шприц? Рядом со шприцем — маленькая ампула. Татьяна сфокусировала на ней затуманенный взгляд. «Scopolamine Hydrobromide». Скополамин… Что это? В дальнем конце комнаты скрипнули половицы. Татьяна с трудом повернула голову в ту сторону. В дверях стоял темноволосый молодой человек в белой, слишком большой для него рубашке и мятых клетчатых брюках. Его присутствие казалось ей естественным, не вызывающим удивления. Но затем из глаз потекли слезы. Она плакала беззвучно, лицо оставалось неподвижным, словно маска. Ни единой эмоции, ни дрожи в губах, ни морщинки на лбу. Она напоминала куклу, из глаз которой течет вода. Он медленно, почти бесшумно, подошел к кровати. Его кожа была неестественно бледной, с сероватым оттенком. Под глазами залегли темные круги, губы посинели. Он двигался механически, словно марионетка. Татьяна затаила дыхание. — Эрван… ты вернулся… — прошептала она, протягивая к нему дрожащую руку. — Не уходи… пожалуйста… Лицо Эрвана… такое знакомое, но в то же время чужое… Он выглядел изможденным, исхудавшим; мальчишеская округлость щек исчезла, на подбородке проступала щетина. Она коснулась его руки — холодной, как мрамор. Погладила шелковистую ткань рубашки, провела пальцами по венам на запястье. — Ты настоящий? — едва слышно спросила она, боясь услышать ответ. Он не реагировал на ее прикосновения. Пустой, безжизненный взгляд был устремлен сквозь нее. На лбу и правой щеке виднелись ужасные, вдавленные шрамы. Татьяна, работая в участке, видела такие не раз — характерные следы от ударов кастетом. Она осторожно провела кончиками пальцев по ним. Молодой человек напряг лицо и поморщился, но не произнес ни слова, поджал губы и опустил глаза. — Эрван, — прошептала она. — Эрван… — повторила она громче, и в голосе появилась дрожь. — Это ты… Ты здесь… Спокойствие, которое она чувствовала еще недавно, рассыпалось, как карточный домик. Горло схватило спазмом. Слезы с новой силой потекли по щекам, превращаясь в надрывные, судорожные рыдания. — Эрван… поговори со мной… посмотри на меня… — молила она, сжимая его рубашку в кулаках. — Не уходи… не оставляй меня… прошу… Она вглядывалась в его глаза, словно пытаясь проникнуть в его мысли, найти там хоть что-то знакомое, живое. Но видела лишь пустоту. Он молчал. Был неподвижный. Отрешенный. Неожиданно Эрван отстранился, подошел к столику у кровати. Раздался хрустальный звон флакона, затем — тонкий щелчок металла. Он наполнил шприц вязкой, черной субстанцией. Повернулся и сел рядом с Татьяной на кровать. Пружины матраса жалобно скрипнули. Ледяное острие иглы коснулось нежной кожи женщины. Вспышка боли — резкой, жгучей, словно удар тока. Татьяна судорожно вздохнула, но не оказывала никакого сопротивления. Темная жидкость вливалась в ее вену, разливаясь по телу ледяным огнем, сжигая изнутри. — Закрой глаза, — произнес он, и его голос, лишенный интонаций, прозвучал, как приговор. — Все скоро закончится. Страх отступил. На его место пришло странное, пугающее спокойствие. Татьяна посмотрела на него и улыбнулась. Закрыть глаза. Такое простое действие. Одно движение. Веки опустились, погружая ее в мягкую, обволакивающую тьму.