Слёзы Лимба: Книга третья

Сентябрь, 1919 год.

«Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные».

— От Матфея 7:15

Прохожие, с тревогой в глазах, смотрели на чернильное небо, где не осталось ни единого просвета. Сквозь пелену холодного дождя хлынули потоки птиц, накрывая улицу огромной, колышущейся тенью. Пернатые в панике метались над улицами, превращая небо в сплошное месиво перьев и крыльев. Их силуэты были искажены до неузнаваемости отблесками от горящих окон и редких фар, казались чем-то по-настоящему потусторонним, не от мира сего, пронзительные крики заглушали гул редких автомобилей, волнительные разговоры прячущихся под черными зонтами жителей. Эрван и Татьяна вышли из подъезда. Словно не замечая непогоды, девушка не раскрыла зонт, который крепко сжимала в своих побелевших пальцах, и остановилась на самом краю тротуара, прямо перед проезжей частью. И, запрокинув голову, с пристальным любопытством уставилась в небо. Её взгляд, завороженный, скользил по стае птиц. Эрван, стоявший чуть позади, молча раскрыл свой зонт, укрывая и себя, и девушку. «Татьяна,» — тихо произнес он, его голос звучал мягко, но с беспокойством, — «ты в порядке? После всего этого…» Но девушка, словно не слыша его слов, отвела взгляд и поджала губы, давая понять, что не хочет говорить об этом. Татьяна оглядывалась, ища их кэб. Вдоль улицы стояло множество машин, готовых за плату отвезти их куда угодно. Но девушка будто ждала именно тот, который должен был быть быстрее и удобнее других. Птицы летали предельно низко, задевая электрические провода и сталкиваясь друг с другом. Некоторые из них, сбитые с толку, падали на мостовую, разбиваясь насмерть прямо на глазах у молодых людей. Эрван в ужасе наблюдал за этим хаосом, пытаясь мысленно вернуться к предстоящему вечеру. Но все, казалось, противилось их планам. И началось это несколько часов назад на обувной фабрике. Происшедшее там не давало ему покоя, и он не мог перестать об этом думать ни на минуту. Он закрыл глаза, и в памяти снова возник Джордж, лежащий на полу. Его кровь, казалось, пропитала стены раздевалки, отравила сознание Эрвана, словно смертельно опасный яд. В тот момент им овладело желание убить Майлза. Желание, казавшееся простым и легким, как если бы ему поручили заколоть откормленного поросенка. Всего один удар — и жизнь оборвется. Возможно, послышится крик, а обезглавленное тело будет биться в конвульсиях, но все закончится быстро. И никакой вины он бы не почувствовал. Тогда его не мучила совесть. Он не думал о боли, которую испытывал Джордж. Ему нравилось, что тот не сопротивлялся, лишь молил остановиться своими жалостливыми глазами. Все мысли Эрвана словно отключились, и он чувствовал себя голодным хищником, движимым инстинктом, подкрепленным голодом. Но сейчас эта пустота исчезла. И он думал о Джордже постоянно. Юноша посмотрел на окна мастерской. Свет в них был тусклым, но ещё виднелся. Внутри кто-то был. Возможно, в спальне на втором этаже. Если там Джордж… то как он? Больно ли ему? Плачет ли он? Эрван вспомнил комнату в общежитии, где они жили до того, как Доктор Ломан привел своего сына на эту улицу. Они с Джорджем были по-настоящему близкими друзьями. Первое время у них не было кровати, и они спали на полу, на своих зимних пуховиках. Когда хозяйка дала им две старые раскладушки, пропитанные ржавчиной, они впервые почувствовали, что такое комфортный сон. Они поставили раскладушки друг напротив друга, и между ними горела масляная лампа. И они могли обмениваться взглядами часами, пока не уснут. Им было достаточно молчать, наслаждаясь обществом друг друга, достаточно было улыбаться и кривляться. Тогда им даже не приходило в голову, что их дружба может перерасти во что-то большее. Они просто об этом не думали. И что же случилось сегодня вечером? Что стало с ними? Что пробудило ту ярость?Эрван не знал. Он не мог поверить, что он способен на такое. Это похоже на одержимость, как если бы в него вселился демон, одурманил разум и заставил его делать ужасные вещи. И он послушно их выполнял. Но смог вовремя остановиться. Сейчас он осознавал: ещё два удара — и Джордж бы погиб. Татьяна сжала его руку, положила голову ему на плечо. Их близость была утешительной. Эрван ощутил прилив спокойствия от её прикосновения. Он смотрел на её печальное лицо, влажные от слёз глаза и на немного размазанную тушь. Она почувствовала его взгляд и подняла на него глаза, но улыбки в них не было. — Я всё думаю о том, что сказала детективу, — тихо проговорила Татьяна. — Ты не знала этого человека, — ответил он, стараясь унять дрожь в голосе. — Ты рассказала всё, что знала. И потом, его смерть не должна тебя тревожить. Он не был тебе знаком. Ты даже его не видела, разве нет? Татьяна тихо вздохнула, глядя куда-то в сторону. — Я солгала. Я видела его однажды. В день его приезда. Мы столкнулись на лестничной площадке. Он следил за пианино, которое поднимали в его квартиру. Он был музыкантом, и это показалось мне… необычным. — Знаешь, я тоже умею играю на нем, — негромко сказал Эрван, словно невзначай. Татьяна повернула к нему голову и, приподняв брови, удивлённо взглянула на него, словно он только что совершил нечто невероятное. — Неужели? Ты шутишь. — Нет. Правда, — Эрван слегка улыбнулся. — Я умею играть на клавишных инструментах. Но я так давно не играл, что с ходу и не вспомню ничего. Но, если подумать, наверное, что-нибудь связное сыграю. — Я хотела бы услышать «Лунную сонату» в твоём исполнении, — задумчиво улыбнулась та, глядя куда-то в сторону. — Почему именно её? Это такая грустная мелодия, — ответил Эрван, осторожно коснувшись рукой её щеки, которая была красной от холода. — Может, сыграть тебе что-нибудь более жизнерадостное? Не хочу видеть тебя такой печальной, — он наклонился и слегка коснулся её губ, поцеловав их, словно стараясь развеять ее грусть. Когда губы Эрвана оторвались от её губ, Татьяна посмотрела на него с такой сосредоточенной серьёзностью, что он невольно почувствовал себя неуютно. — Ты любишь меня? — тихо спросила она, не отрывая от него взгляд. Эрван замолчал и отвел взгляд, не в силах смотреть ей в глаза. Он помолчал несколько секунд, прежде чем проговорил: — Ты уверена, что сейчас подходящий момент для таких вопросов? Я не готов говорить об этом сегодня. Потому что… — Понимаю, — Татьяна грустно улыбнулась, слегка поджав губы и понимающе кивнув. — Прости. Ты прав. Я тороплю события. Мы ведь почти не знакомы, а я уже требую от тебя признаний. Она сделала шаг в сторону и раскрыла зонт, затем стала всматриваться в припаркованные кэбы. — Но я хотела бы услышать это однажды. Высокие каблуки делали её ещё более статной и утончённой. Из-под пальто виднелась короткая юбка, а чулки соблазнительно мелькали внизу, словно дразня воображение Эрвана. Татьяна не выказывала ни малейшего смущения по поводу своего наряда и, казалось, не беспокоилась о том, что подумают на маскараде. Она нравилась себе, и это было для неё главным. Татьяна слегка махнула рукой кому-то впереди. Эрван заметил кэб «Остин», припарковавшийся неподалёку. Водитель, судя по его приветливой улыбке, был явно с ней знаком. Эрван неохотно последовал за Татьяной к низкому, тесному автомобилю. Едва они устроились в салоне, Эрван краем глаза заметил, как из мастерской Джорджа вышли трое мужчин. Из-за темноты он не смог разглядеть их лиц, но одного узнал сразу — это был доктор Ломан. Мужчины сели в белый «Форд Модель Т» и быстро уехали. Эрван хотел сказать об этом Татьяне, но, поколебавшись, промолчал. В машине Татьяна расслабилась, и на её лице появилась лёгкая улыбка. Она смотрела в окно на улицы, отражающие свет газовых фонарей. Из небольшого граммофона, закрепленного на перегородке, лилась хрипловатая, но завораживающая мелодия «Crazy Blues» Мами Смит, сменяясь ритмичным «Tiger Rag» от Original Dixieland Jass Band. Настроение Эрвана, несмотря на все его тревоги, немного поднялось. Но он понимал, что это лишь минутное забвение и от мрачных мыслей всё равно не убежать. — Ты знаешь, кто там будет? — спросила Татьяна, глядя в окно. — Кто? — удивлённо вскинул брови Эрван. — Бенсон Оркестра из Чикаго! — воскликнула она с таким восторгом, словно они ехали на приём к самому королю. — Они играют такой потрясающий джаз! — Никогда о таких не слышал, — признался Эрван. — Как же так?! — удивилась Татьяна. — Это же настоящие новаторы! Они выпустили одну из самых популярных джазовых пластинок. «After You’ve Gone»,слышал? Говорят, они задали новый тон всей джазовой музыке! — Значит, американцы? — Да, — ответила та, с улыбкой поворачиваясь к нему. — Все самые модные веяния сейчас оттуда, — и, помолчав немного, добавила: — В этом году они стали просто сенсацией, их концерты раскуплены на недели вперед… — Ну а где же ещё джазу появиться, как не в Америке, — вмешался водитель, поправляя свою кепку и почесывая пышные усы. — Туда все теперь рвутся, в эту Америку. В Старом Свете, что-то мне подсказывает, будущего нет. Все эти пророки, говорят, что Европу ждёт неминуемый кризис, смена старых устоев. А началось всё после этой проклятой войны. Американцы-то, небось, за этим спектаклем наблюдали, и на наших мальчишках, коих мы там на полях закопали, баснословные деньги нажили. Оба моих сына там легли, земля им пухом. Никто не вернулся. И всё ради чего, спрашивается? Чтобы мы тут теперь руины разгребали, да нищими ходили? Вы посмотрите, что за пределами Лондона творится, господа. Земля перерыта, всё в пыли, кругом нищета. Шагу нельзя ступить, чтоб на мину не наскочить. Эрван почувствовал, как напряглись его челюсти, и с трудом убедил себя не вступать в спор с водителем. Война — это было не то, о чём он хотел вспоминать. Там он потерял себя настоящего. Оставил умирать в подвале разрушенной бомбёжками церкви. Когда он нервничал, его немецкий акцент, будто из могилы вылезая, тут же резал слух, делая его английскую речь почти невыносимой. И сейчас он ясно чувствовал: стоит ему произнести хотя бы слово — и его акцент осквернит любую фразу. Он старался думать на английском, практиковал этот язык с таким усердием, что родной стал забываться. Наедине с собой он позволял себе говорить на немецком, испытывая от этого такую радость, с которой ничто не могло сравниться. Но с каждым разом он ловил себя на мысли, что стал путать английские и немецкие слова, стоило ему перейти на родную речь. Английский словно отравил его, убивая то, что когда-то было частью его жизни. Эрван только недавно начал думать о возвращении на родину. Посетить город, где вырос. Он знал, что там всё ещё живут его родители, младший брат Уильям. Он думал о них каждый день, но только мысли об отце вызывали в нём острую боль, сжимающую горло и не позволяющую дышать. Возможно, Эрван обрадовался бы известию о смерти этого человека. Он уже давно не смел называть его отцом. Он презирал его, и едва ли испытывал такую ненависть ещё к кому-либо.

***

Кэб вырвался в центр Лондона и был ослеплён светом ночных огней. Шины свистели, водитель торопился, но вёл автомобиль на удивление аккуратно. Дождь не утихал, и через какое-то время перерос в неистовую грозу, разрывающую небо вспышками молний. Особняк, где должен был состояться маскарад, находился прямо в центре Мэйфэр, на набережной Темзы. Его массивные стены, выполненные из тёмного кирпича с элементами готики, возвышались над элегантными витринами магазинов на Бонд-стрит и над зелёными кронами деревьев Гайд-парка, видневшегося вдали. В воздухе витал тяжёлый запах гниющих отходов, от которого не спасали даже плотные стёкла кэба. Вдоль подъездной дороги росли подстриженные тисы, а вокруг простирались традиционные английские луга с зелёной травой. Эрван смотрел на виднеющийся вдали особняк с равнодушием, словно видел такие дома каждый день. Его не тронули даже торжественные огни фейерверков, вторящие сполохам молний. Всё это время Татьяна держала его за руку, ласково поглаживая его шершавые пальцы, словно изучала каждый их изгиб. Иногда взгляды молодых людей встречались, и каждый такой контакт вызывал у них глупую улыбку и тихий смех. Казалось, сейчас они наконец-то сумели забыться. Покинув Лондон, они оставили там всё, что их тревожило. Внезапно прямо под колёса кэба выбежал запыхавшийся мужчина с поломанным зонтом. Чудак жестикулировал и что-то быстро выкрикивал. Таксист выругался и нажал на тормоз в последний момент, когда между машиной и незнакомцем оставались лишь считанные сантиметры. Татьяна прислушалась и поняла, что этот мужчина просит довезти его до ворот особняка. Таксист отрицательно качал головой и хотел продолжить движение, но мужчина не сдавался. Он вцепился пальцами в капот кэба и стал прожигать сидевших в салоне безумным взглядом. — Прошу вас! Прошу! — взмолился он, ища помощи глазами у Татьяны, словно она принимала решения в этом автомобиле. Татьяна неловко поежилась и отвернулась, стараясь показать, что её интересуют местные пейзажи. Но когда стало очевидно, что продолжить поездку невозможно из-за настойчивости этого человека со сломанным зонтом, Татьяна не выдержала и попросила водителя впустить его. — Да благословит вас Господь! — промурлыкал тот Татьяне и ослепительно улыбнулся. Он неуклюже открыл дверь, обрызгав всех дождевой водой, и плюхнулся на сидение рядом с Эрваном. Его одежда, пусть и промокшая, выдавала в нём обеспеченного жителя Великобритании. Водитель в ужасе смотрел, как с незваного пассажира ручьями текла вода, превращая пол в грязное болото. На вид ему было чуть за сорок, но в нём чувствовалась мальчишеская энергия, которую он явно старался сдерживать. Когда они приблизились к главным воротам поместья, чудак со сломанным зонтом не стал дожидаться полной остановки кэба, выпрыгнул на дорогу и слегка подвернул ногу, затем, прихрамывая, поспешил к фейерверкам. Татьяна удивлённо проводила его взглядом. — Вот же нахал! — возмутился водитель, резко ударив рукой по рулю. — Чтоб его молния поразила, всё сиденье изгваздал! Территория особняка была заполнена припаркованными автомобилями. Татьяна не заметила среди прибывающих гостей никого из известных людей, хотя, по слухам, они должны были быть здесь. Говорили, что это благотворительный вечер, и многие политики приехали, чтобы привлечь внимание к проблемам ветеранов Первой мировой войны и их семей. Разумеется, они вряд ли будут общаться с ними напрямую, но даже то, что эти господа находятся в одном здании с рабочими заводов, вызывало одобрение. Наверняка эти важные персоны будут стоять на балконах, наблюдая за торжеством, словно свысока оценивая присутствующих. Татьяна расплатилась с водителем. Тот пожелал им хорошего вечера и быстро уехал. Девушка хотела попросить его подождать, но что-то подсказывало ей, что этот вечер продлится дольше, чем пара часов. А за ожидание таксисту придётся заплатить солидные чаевые. Впрочем, они найдут способ вернуться обратно в город. Маски выдавали прямо у входа, небольшая очередь двигалась довольно быстро, и молодые люди быстро получили свои. Брали их не все, считая это явно бессмысленной затеей. Татьяна выбрала для себя и Эрвана классические коломбины бордового цвета, без лишних украшений. Маска легла на лицо удобно и не вызывала дискомфорта. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эрван, когда они отошли от лавки с масками и направились к входу в особняк. Он взял её за руку и не отпускал всё это время. — Всё в порядке, — ответила она, слегка улыбнувшись. — Я не думаю о плохом. Это место словно из другого мира. Я… Знаешь, мне так стыдно, что я позволила себе… сказать те слова… Я думала, что просто умру со стыда. Эрван опустил голову и тихо рассмеялся. — Тебя это веселит? — с обидой в голосе спросила Татьяна. — Нет, вовсе нет, — произнес Эрван, — Просто всё… так быстро. И я не уверен, что понимаю, что именно происходит, — он остановился и взглянул ей в глаза. — Но, наверное, нам нужно время, чтобы лучше узнать друг друга, ведь так? Эрван нежно коснулся её щеки и поцеловал. Всё внутри трепетало, словно птица в клетке. Поцелуй был мимолётным, но Татьяне показалось, что он длился целую вечность. Целоваться в публичном месте было верхом неприличия, но Татьяна против воли отдалась этому моменту и не хотела его прерывать. Она не видела своего лица, но ощущала горячую волну, накрывающую её с головы до ног, и её щеки, наверняка, были пунцовыми.

***

Молодые люди направились к главному входу. Из особняка доносились оживлённые голоса и чарующие мотивы джазовой музыки. Татьяна закрыла глаза и улыбнулась, предвкушая праздник. Аромат торжества, казалось, сводил её с ума, и радость переполняла её сердце. Гардероб, казалось, обустроили совсем недавно, так как он явно не вписывался в интерьер, располагаясь у самого входа. Их пальто приняла юная девочка лет шестнадцати несколько потрёпанного вида, с натянутой улыбкой, и отдала им номерки. Эрван с тихим присвистом посмотрел на Татьяну, когда она осталась в своём откровенном наряде. Теперь и её охватило смущение. Она приобняла себя за плечи, прикрывая ладонями обнажённые ключицы. Эрван с хитрой улыбкой погладил её по волосам, а затем нежно поцеловал в макушку. Татьяна вздрогнула от его прикосновения, словно впервые испытывала такую близость с мужчиной. Её глаза, полные любви, смотрели на лицо Эрвана, не видя никого вокруг. Она понимала, что совсем не знает этого человека, и понятия не имеет, что значат его эмоции сейчас, о чём он думает, что хочет сделать. Но всё равно она чувствовала необъяснимую лёгкость рядом с ним, полностью ему доверяла и не испытывала ни малейшего страха. Он взял её за руку и повёл дальше. Интерьеры особняка поражали своей роскошью. Богато украшенные стены, антикварная мебель из тёмного дерева, сверкающие люстры, создающие на стенах причудливую игру света и тени, — всё это указывало на богатство и утончённый вкус владельцев. Просторные залы были устланы персидскими коврами, а в углах комнат располагались искусно выполненные скульптуры. Изысканные вазы были наполнены цветами, а в воздухе витал терпкий аромат дорогих духов и спиртного. Татьяна была ошеломлена количеством людей внутри. Гости были повсюду, в каждом уголке. И все оживлённо беседовали, перекрикивая друг друга. Девушка поймала себя на мысли, что невольно ищет взгляды, и боялась, что все эти люди сейчас смотрят именно на неё, оценивая её откровенный наряд. Её ноги непроизвольно задрожали, и она почувствовала, что не в силах идти дальше. Кожа на шее и лбу покрылась испариной, и даже косметика не могла скрыть болезненную бледность из-за нарастающего волнения. Они вошли в бальный зал. Роскошные люстры, хрустальные канделябры и позолоченные барельефы на стенах, пол был покрыт блестящим паркетом. Наряды многих девушек оказались на удивление откровенными: глубокие декольте, открытые плечи и спины, тонкие бретели и короткие, расшитые блёстками, юбки. Их наряды, казалось, едва прикрывали тело, не оставляя места воображению. Эрван, невольно опустив глаза, увидел огромное количество полуобнажённых девушек и старался не смотреть на них, чтобы ненароком не вызвать ревность у Татьяны, чувствуя, как его щёки пылают жаром. На сцене играл джаз-бэнд «Бенсон Оркестра из Чикаго». Лидер коллектива, Фред МакМюррей, в белом смокинге и с неизменным саксофоном, задавал тон всему вечеру, а его коллеги, игравшие на тромбоне, трубе, фортепиано и контрабасе, ловко подхватывали мелодию. Звучалаихпопулярнаякомпозиция«After You’ve Gone»:

«Теперь, когда ты ушла, я одинок, как никогда,

Слёзы, которых я никогда раньше не лил, не перестают литься.

Теперь, когда ты ушла, моё счастье закончилось,

Нет никого, кого любить, лишь пустота и ты.

После твоего ухода жизнь кажется такой унылой,

Ничто не так, как раньше, разве ты не видишь?

После твоего ухода моё сердце измучено,

Я в отчаянии, лишь постоянно думаю о тебе…»

— Говорят, что этот вечер организован, чтобы собрать средства для помощи ветеранам войны и их семьям, — тихо ответила Татьяна, — но что-то мне подсказывает, что здесь всё далеко не так, как это преподносят. Настолько всё роскошно и расточительно… — Я слышал, что этим всем занимаются… — Эрван не договорил. — Мистер Блэквуд и лорд Кэррингтон, — перебила его Татьяна. — И я не совсем уверена, что они действительно так озабочены судьбами ветеранов, как это пытаются показать. Слишком много денег они в это вложили, это не похоже на благотворительность… Скорее на показуху, если хочешь знать мое мнение. Татьяна села на белый плюшевый диванчик у стены, неловко сжав колени. Эрван опустился рядом, тяжело вздохнув. Они наблюдали за вялым весельем. Гости бесцельно перемещались по залу, разговаривали, порой бросая друг на друга взгляды. Редкие пары танцевали в такт меланхоличным джазовым мотивам. У противоположной стены расположился длинный шведский стол со скромными закусками и дешёвым вином. Эрван хотел было подойти к нему, но передумал, почувствовав запах несвежей рыбы. — Не хочешь потанцевать? — спросил Эрван, стараясь выглядеть непринужденно. Татьяна лишь пожала плечами, не дав прямого ответа. Её хорошее настроение, казалось, испарилось без следа, и она не пыталась его вернуть. Она вглядывалась в маски гостей, в их наигранно спокойные и радостные улыбки, но сама выглядела печальной и задумчивой. Эрван всерьёз забеспокоился о её состоянии. Казалось, что она вот-вот заплачет. Её губы обсохли и дрожали. Татьяна непроизвольно теребила край юбки, словно пытаясь растянуть ткань и прикрыть свои голые колени. — Всё в порядке? — Эрван задал вопрос ещё раз, надеясь, что на этот раз получит хотя бы какой-то ответ. Но Татьяна просто промолчала, проигнорировав его. Эрван подвинулся ближе, взял её руку, нежно погладил пальцы, поцеловал их и прижался щекой. Это вызвало на её лице лишь лёгкую улыбку. Неожиданно она оживилась, заметив в толпе знакомое лицо. Эрван понял, кто привлек её внимание. Это был тот самый мужчина со сломанным зонтом. Он разговаривал с каким-то важного вида джентльменом в цилиндре и встревожено оглядывался по сторонам. В руке он сжимал стопку одинаковых книг. Именно эти книги вызвали интерес у Татьяны. — Невероятно, — тихо проговорила Татьяна. Эрван всмотрелся в обложку книги и понял, что недавно её видел. Но никак не мог вспомнить, где именно. — Марк Джексон. Автор книги «Гибель Всевышнего, или грядущий апокалипсис»,— проговорила Татьяна. — Помнишь, мама его хвалила? — Да, — кивнул он. — Но всё равно это странно. Твоя мать говорила, что он предсказал начало войны ещё в конце прошлого века. Я думал, что он гораздо старше. — Он пишет с шестнадцати лет. Этим и прославился. Почти кумир для многих в этой стране. А для меня — шарлатан, не более. И что он тут делает? Явно приехал продвигать очередное издание своего бестселлера, добавив туда несколько новых выдумок. Эрван усмехнулся. Марк Джексон выглядел крайне испуганным, словно он боялся, что кто-то вот-вот набросится на него из толпы. Его собеседник, выражающий такое же беспокойство, говорил с ним на иностранном языке. Кажется, на французском, но из-за шума сложно было сказать наверняка. Неожиданно автор столь противоречивой книги заметил взгляды Татьяны и Эрвана, но сделал вид, что их не узнаёт, и быстро пошёл прочь. — Если бы я знала, кто это, то ни за что не попросила бы водителя впустить его в кэб, — сказала Татьяна. Со сцены заиграла зажигательная мелодия «Charleston», и Татьяна тут же оживилась. Она вскочила с дивана и потянула Эрвана за собой.

«Чарльстон, Чарльстон, рождённый в Каролине,

Чарльстон, Чарльстон, танец Каролины,

Ты должен качать ногами,

И сделать ритм завершённым,

Ты должен отдаться биту,

В Чарльстоне».

— Пошли танцевать! — Ты же не хотела, — удивлённо сказал Эрван. — Да. Но сейчас жутко хочу танцевать, — ответила Татьяна, — И именно с тобой. Татьяна обвила руками шею Эрвана, и они закружились в танце под звуки «Charleston». Толпа тут же поглотила их, словно волны бушующего океана. Вокруг раздавался весёлый смех, блестели маски, и мелькали кружевные наряды, едва прикрывавшие тела танцующих. Но Эрван видел перед собой лишь улыбку Татьяны, и слышал только её голос. Он не мог поверить, что эта поразительно красивая девушка смотрит именно на него, и в её глазах было столько тепла и нежности, что это опьяняло, уносило его куда-то далеко. Он обхватил её за талию, прижал к себе, и опустил подбородок на изгиб её шеи. — Мне так хорошо с тобой, — прошептала она и вздрогнула, словно от сдерживаемых слёз. — Не хочу, чтобы этот вечер заканчивался. Не хочу возвращаться домой. — Если хочешь, мы можем поехать к Крису. Не думаю, что он будет против, если ты останешься на ночь, — предложил Эрван. — Я не хочу его тревожить. Сегодня я уже доставила ему хлопот своим появлением на вашей фабрике, — ответила она. — Вряд ли он будет рад меня видеть. — Он всё поймёт, — ответил Эрван. — Я не хочу, чтобы ты провела эту ночь одна, наедине со своими переживаниями. Татьяна лишь кивнула, и Эрван принял это за согласие. В толпе появились официанты с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским. Казалось, что взять хотя бы один будет непросто из-за обилия гостей, но, к удивлению, за игристым вином никто особо не гонялся, и пара бокалов оказалась в руках Эрвана и Татьяны. Татьяна сделала глоток, облизала губы, а затем осушила бокал до дна. Эрвану не удалось даже пригубить напиток — вкус показался ему настолько ужасным, что он едва сдержал тошноту. — Боже мой, Татьяна, как ты это выпила? — с удивлением произнёс Эрван, с отвращением взглянув на свой бокал. — Кажется, они купили эту бурду в самой дешёвой лавке Лондона. — Хм, если не хочешь, отдай мне, — хмыкнула Татьяна и, вырвав у него бокал, за секунду выпила его содержимое. — Мне кажется, шампанское вполне ничего. Просто ты избалованный гурман, молодой человек. Она заметила в толпе официанта с подносом, на котором еще были остатки шампанского, и поспешила к нему. Эрван в недоумении последовал за ней. Его начало беспокоить резкое изменение поведения девушки, но остановить её он не мог. Татьяна выпила ещё пару порций игристого и, казалось, потеряла способность трезво мыслить. Она стала кружиться на месте, громко и беззаботно смеясь. — Эрван! Эрван! — кричала она, широко улыбаясь толпе. Эрван попытался успокоить её и вернуть к диванчикам у стены, но Татьяна, словно ощутив вкус свободы, направилась к музыкантам. Она ловко взобралась на сцену, слегка споткнувшись на последней ступеньке, и подошла к одному из них. Что-то прошептала ему на ухо и подмигнула. Тот с удивлением взглянул на своих коллег, и все они, одобрительно кивнув, замедлили темп, добавив в свою игру элементы латиноамериканских мотивов, чем только подзадорили публику. Татьяна постояла немного на сцене, словно набираясь смелости, затем топнула ногой в такт музыке, топнула снова. И это тут же переросло в чувственный танец. В зале раздался удивлённый, но восхищённый гул. Эрван с досадой смотрел на происходящее, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Он никогда ещё не чувствовал себя так неуютно. Татьяна явно была пьяна, но двигалась уверенно, и каждое её движение казалось точным и отточенным. — Эй! — крикнула Татьяна, её голос стал громче и словно приобрёл латиноамериканский акцент, — и этот звук был таким манящим, что Эрван не поверил своим ушам.

«Ay, que rico, que sabroso es el ritmo que te hace mover,

Ay, que lindo, que hermoso, este ritmo tan dulce»

(пер. «Ай, как здорово, как вкусен этот ритм, что заставляет тебя двигаться, ай, как мило, как прекрасно, этот ритм так сладок!»)

И тут же заиграл «El Manisero»— афро-кубинская мелодия, которая тут же увлекла всех, кто был в зале. Голос Татьяны звучал по-новому — более звонко и уверенно, музыка полностью завладела ей. Её огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, а на губах играла кокетливая улыбка. Эрван не понимал, как алкоголь и восторженные возгласы толпы могли так её изменить, но не мог отвести от неё взгляд. Она двигалась с лёгкостью и непринуждённостью, словно с рождения знала эти па, а её глаза, полные жизни, искрились, словно звёзды на ночном небе. Вслед за Татьяной танцевать стали абсолютно все, как будто подчинившись какой-то невидимой силе. Музыка набирала обороты, барабаны отбивали чёткий ритм, саксофон разразился пронзительным пением, а фортепиано добавляло изысканности в это зажигательное представление. Татьяна, увлечённая танцем, спустилась со сцены. Музыканты, подхватив её порыв, заиграли ещё более энергично, приближаясь к кульминации выступления. Эрвану показалось, что его температура вот-вот достигнет критической отметки. Он дрожал, словно боялся Татьяны, но не мог оторвать от неё взгляда. Она обвила его шею руками и закружилась с ним в танце. — Mi corazón en la Habana, Habana, ooh na-na (пер. Моё сердце в Гаване, Гаване, оу на-на), — пропела она тонким голосом, вложив в эти слова все свои эмоции, и, не отрываясь, смотрела Эрвану в глаза. Все взгляды были прикованы к ним. И раздался гром аплодисментов. Эрван хотел просто исчезнуть, лишь бы не видеть всех этих взглядов. Но Татьяна, казалось, наслаждалась происходящим, сияла ярче солнца и всё время улыбалась, словно это был её самый счастливый момент в жизни. Но музыка внезапно стихла, прерванная несколькими громкими хлопками. Они прозвучали с разницей в несколько секунд и, слившись в одно оглушительное эхо, прокатились по всему залу. В толпе раздались истеричные крики. Часть людей в ужасе бросилась в разные стороны, другие замерли на месте, парализованные страхом, пытаясь понять, что только что произошло. — Выстрелы! — отчаянно закричал кто-то. — Убили! Эрван, почувствовав, как похолодела кровь в жилах, схватил Татьяну за руку и повёл её в сторону выхода. Он был уверен, что эти хлопки были выстрелами. И если так, то нужно было уходить отсюда немедленно. Хлопки повторились. Люди запаниковали ещё сильнее. Татьяна и Эрван едва не упали, оказавшись в самом центре хаоса. Люди метались в разные стороны, обезумевшие от страха, и в этой суматохе было невозможно понять, где находится выход. Когда толпа частично рассеялась, Эрван увидел лежащее на полу в луже крови тело. Он слишком хорошо запомнил это лицо, поэтому узнал убитого сразу. Это был Марк Джексон. В его руке оставались тома его книг, одна из которых, раскрытая, покрытая свежей кровью, валялась рядом. В метре от него лежал ещё один человек. Это был тот самый мужчина в цилиндре, с которым писатель говорил незадолго до этого. Юноша в панике стал оглядывать толпу и заметил среди мечущихся гостей необычайно спокойную фигуру в карнавальной маске, полностью закрывавшей лицо. Незнакомец был высок и статен, и это невольно привлекало внимание. Он на мгновение встретился с Эрваном взглядом, и парню показалось, что тот едва заметно кивнул ему, словно приветствуя. Затем незнакомец исчез. — Эрван, — прошептала Татьяна дрожащим голосом. — Я хочу уйти. — Хорошо, — кивнул он, чувствуя, как в горле пересохло от страха, и еле слышно сглотнул. Едва Эрван сделал шаг, как тут же утратил ясность сознания. Перед глазами всё померкло и закружилось, звуки внезапно стихли, и он слышал лишь биение собственного сердца. Татьяна обеспокоенно посмотрела на него и что-то спросила, но Эрван видел лишь, как медленно и беззвучно шевелятся её губы. Он всмотрелся в толпу и вздрогнул. На него смотрели полуразложившиеся фигуры, из-под их лохмотьев виднелись кости. Они оскаливали челюсти и что-то неразборчиво шептали Эрвану. Он в ужасе попятился назад и взглянул на Татьяну. Но вместо неё стояла такая же мертвенно бледная фигура в её одежде, и так же беззвучно шевелила сгнившей челюстью. Эрван закричал и схватился за голову. Почувствовал, как из носа потек тёплый поток крови. Скелет в одежде Татьяны вцепился своими ледяными пальцами в его запястье. — Нет, нет, — шептал Эрван и отчаянно мотал головой. — Нет. — Эрван! — донесся издалека голос Татьяны. — Эрван! Юноша вздрогнул, быстро заморгал и понял, что мир снова пришёл в норму. Он обнаружил, что находился на улице, на деревянной скамье в парке, возле особняка, и сидел рядом с Татьяной. Поблизости слышались звуки полицейской сирены. Гости один за другим выходили из особняка и старались как можно быстрее покинуть это место. — Ты меня напугал, — прошептала Татьяна и погладила Эрвана по щеке. — У тебя жар. Нам надо домой. Мне показалось, что ты на какое-то время отключился. Ты ни на что не реагировал. — Я… — начал он и резко замолк. — Не знаю, что со мной.