Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«Если же свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?»

— Матфей 6:23

Всё вокруг тонуло в густом тумане, и лишь расплывчатые очертания редких деревьев едва проступали сквозь плотную пелену, словно призрачные тени. Снегопад огромными хлопьями оседал на землю, не утихая ни на минуту. Эрван вышел во двор и принялся разгребать снег лопатой. Татьяна наблюдала за ним из окна, вцепившись руками в край жёсткого стула, который поскрипывал и шатался под ней. Её зрачки непроизвольно расширились, взгляд стал расфокусированным, блуждающим. Она видела осунувшееся лицо Эрвана, слишком бледное, словно выцветшее, его тёмные волосы, густо запорошенные снегом, толстый вязаный свитер, скрывавший болезненную худобу. Что-то смутно припоминала о лекарстве… Кажется, его ввели ей против воли… С помощью шприца… Татьяна силилась вспомнить, что было дальше, но словно натыкалась на невидимую стену. В памяти — лишь белая пелена. Лекарство… Что же это было? И как долго оно будет действовать? Тошнота подкатывала к горлу, а в голове гудело, словно в пустом колодце. Ее преследовали навязчивые мысли, пульсирующие, как боль: «Нужно быть осторожной. Пристально изучать. Замечать каждую деталь… Но как, чёрт возьми, это сделать?» Кухня была небольшой, но уютной, с выбеленными стенами, освещена керосиновой лампой, свисавшей с потолка на длинной цепочке. Вдоль одной стены тянулся старый деревянный буфет, заставленный банками с домашними заготовками и глиняной посудой, а у противоположной стояла большая дровяная печь, от которой исходило приятное тепло. Анна молча возилась с рождественской индейкой, набивая её яблоками и травами. Пахло жареным мясом и дымом, но даже этот привычный аромат почему-то казался сейчас резким и отталкивающим. Когда Татьяна видела эту пожилую женщину в последний раз? Кажется, когда она навещала ее тюрьме. Тогда у них выдался не самый приятный разговор. В её взгляде не было ни сожаления, ни раскаяния.Или же?.. Почему ей так трудно вспомнить что-то конкретное? Словно память стала дырявой, и воспоминания проваливались сквозь эти дыры, исчезая без следа. Голова раскалывалась, словно её сжали в тисках, мысли путались, словно нитки в старом клубке. … Взгляд Татьяны зацепился за тёмный угол, где возле буфета стоял старый шкаф. На одной из полок она заметила фотографию, пожелтевшую от времени и сырости, в посеребрённой овальной рамке. Краска на ней почти стёрлась, отчего большинство лиц стали едва различимыми. Она с трудом поднялась со стула, чувствуя, как слабеют ноги, и, покачнувшись, подошла к шкафу. Анна напряглась, заметив интерес Татьяны к фотографии, но промолчала. Девушку привлекла фигура в центре снимка — молодая особа в длинном бежевом пальто, доходившем до щиколоток, и модной шляпке-клош, надвинутой на самые глаза. Эту девушку можно было разглядеть лучше, чем остальных. Татьяна ахнула, узнавая в ней ту самую незнакомку, что бросилась с моста прямо у неё на глазах. — Вы знаете, кто это? — спросила Татьяна, указав на снимок. — Кажется, эту юную леди звали Винни Коутс, — Анна нахмурилась, словно с трудом припоминая это имя, и перевела уставший взгляд на Татьяну. — Снимок был сделан… незадолго до отплытия «Титаника», в тысяча девятьсот двенадцатом году. Да… — Я… — Татьяна ахнула и запнулась, силясь ухватиться за ускользающую мысль, — кажется… видела её. Совсем недавно. В квартире Себастьяна… Затем она резко выбежала за дверь, и я… — девушка с трудом выговаривала слова, словно они застревали у неё в горле. — Она была напугана. Очень напугана… Она сказала, что её кто-то преследует. И… Ах! — девушка резко выдохнула и схватилась за голову, ощутив острую, внезапную боль, словно кто-то ударил её по затылку. — Вам плохо? — обеспокоенно спросила Анна, сжимая ее дрожащие плечи. — Может, вам сделать чаю? Мятного… или ромашкового? — Нет! — резко отрезала Татьяна, отшатываясь от Анны, и прижала тыльную сторону ладони к лицу. — Эрван… Он что-то… вколол мне… Сознание путается… Всё плывёт перед глазами… Что он сделал со мной?! — Позвольте, я помогу вам добраться до спальни, — Анна осторожно взяла ее под локоть, стараясь поддержать, но Татьяна резко выдернула руку. — Не трогайте меня! — выкрикнула она. — Вы… Вы не должны быть здесь… Не подходите… — её голос дрожал и срывался, в глазах читался панический ужас. Пальцы сжались в кулаки, и она с трудом сдерживала дрожь во всем теле. Перед её глазами всё поплыло, комната закружилась, словно карусель, и она поняла, что вот-вот потеряет сознание. — Нет… Нет, только не это… Не сейчас… — прошептала она, пытаясь удержаться на ногах. Анна шагнула к ней, но тут же остановилась, видя, как Татьяна в ужасе вжимается в стену. И лишь беспомощно развела руками. — Постарайтесь успокоиться, — проговорила женщина, глядя на неё со смесью сочувствия и страха. — Дышите медленнее. — Кто такая Винни Коутс?! — прохрипела Татьяна. — Не лгите мне! Вы знаете… Я вижу это в ваших глазах… Вы знаете, кто она, не так ли? На этом снимке… она такая же, как и сейчас… Хотя прошло больше пятнадцати лет. Даже пальто то же самое… — Боюсь, я не могу ответить на ваши вопросы, мисс… — тихо произнесла Анна, глядя куда-то в сторону. — Я… ничего не знаю. Внезапно дверь на кухню распахнулась, и в комнату вошёл Эрван. Татьяна вздрогнула, почувствовав, как сердце бешено заколотилось, и кровь прилила к щекам. Он скользнул пустыми и стеклянными глазами по индейке, и уголки его губ едва заметно дёрнулись. Не сказав ни слова, он лишь безразлично хмыкнул. Внутри Татьяны вскипела ярость, горячей волной окатив все тело. Ногти впились в ладони, а зубы стиснулись так, что заболели челюсти. — Ты… Ты умер! — сорвалась она на истошный крик. — Я… Я видела твой труп! Все, что сейчас происходит, просто ложь! И я ни за что на свете не поверю в эту чертовщину! Резкий, надрывный, почти звериный крик разорвал тишину кухни, и тело Татьяны забилось в истерике. Смех сотрясал её до костей, затем сменился рыданиями. Она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и из груди её вырывались лишь хриплые, нечленораздельные звуки. Эрван лишь с равнодушием наблюдал за ней. Он даже не пошевелился, не говоря уже о том, чтобы подойти и успокоить ее. Лишь мимолетно обменялся ничего не значащим взглядом с Анной, и та, тяжело вздохнув и отвернувшись, принялась помешивать соус, избегая смотреть на Татьяну. — Кто ты такой?! — закричала Татьяна, глядя на него с ненавистью. — Ты… не Эрван! Нет! Татьяна бросилась к нему и принялась яростно колотить кулаками в его грудь. Эрван не шевелился, его лицо оставалось бесстрастным, безжизненным, словно маска. Когда удары Татьяны ослабли, он резко притянул ее к себе, крепко, почти жестоко, сминая тело девушки в своих объятиях. Девушка лишь судорожно вздохнула, давая волю слезам, которые потоком хлынули из её глаз. Она ухватилась за его плечи, уткнулась лицом в его холодное плечо и судорожно начала шептать его имя. — Эрван… Эрван… Это ты… Острая и жгучая боль пронзила её шею. Татьяна дернулась и, отстранившись, увидела в его руке лишь пустой шприц. Кровь словно заледенела в венах, а тело налилось свинцовой тяжестью, и девушка начала оседать на пол, как сломанная кукла. Эрван подхватил ее, но в его прикосновениях не было и тени сочувствия. Лишь отстранённое любопытство. Он словно наблюдал за химической реакцией в пробирке. Татьяна попыталась что-то сказать, но её голос пропал. Горло сдавило спазмом, и она смогла лишь вымученно простонать его имя. И в его глазах девушка не увидела ничего. Лишь бездонную, пугающую пустоту.