Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«Мы живем на тихом островке невежества посреди темного моря бесконечности, и нам не следует плавать на далекие расстояния».

— Говард Филлипс Лавкрафт, «Зов Ктулху»

Толпа кишела на тротуаре, и приходилось то и дело прижиматься к стенам, чтобы избежать столкновения с прохожими. Ким поморщился от смеси запаха мокрого угля, дешёвого табака и креозота, исходящего от окрестных зданий. Он наконец-то отыскал нужное место. «Обувная мастерская Майлза» — буквы давно облупились, и надпись едва читалась на проржавевшем металле вывески. Окна были замараны сгнившими объявлениями и рекламными плакатами. Многим из них было уже по несколько лет. Начищенные сапоги утонули в скопившейся на пороге грязи. Джордж Майлз вышел не сразу, словно дожидаясь, когда стук в дверь станет невыносимым. Сгорбленный, изможденный, с вздувшимся от недосыпа лицом и щетиной, в зубах — тлеющая сигарета. — Что вам надо? — тон Джорджа был недружелюбным. — Ким Юн, мистер Майлз. Из полиции, — он продемонстрировал свой значок, затем добавил: — Я хотел поговорить с вами об одном человеке… — оглянувшись, Юн поморщился от чрезмерного количества любопытных глаз. — Не хотелось бы стоять на пороге. Боюсь, разговор у нас не для чужих ушей. Джордж устало вздохнул и нехотя впустил Кима внутрь, косясь на его дорогие лакированные сапоги. Внутри царил полумрак, пахло сыростью и моющими средствами. Майлз чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу и поставил её на рабочий стол, влажный от недавней уборки. Он окинул гостя взглядом исподлобья и проворчал: — О ком речь, мистер Юн? — Меня интересуют обстоятельства… связанные с одной могилой, — начал Ким, и, заметив, как напрягся Джордж, добавил: — Эрвана Джеффа. Тот, услышав это имя, похолодел, словно его окатили ледяной водой. Он резко развернулся и направился к камину, где принялся с остервенением ворошить кочергой угли. Огонь вспыхнул, ненадолго осветив его лицо. — Могила Эрвана Джеффа… была осквернена. Мне приказано уведомить вас, — Ким понизил голос, стараясь говорить как можно мягче. Джордж, не оборачиваясь, с силой вонзил кочергу в угол камина. Та едва не сломалась. — Что? Что вы сказали? — его голос сорвался, и он вцепился взглядом в Кима. — Что значит осквернена? — Земля была разрыта. Надгробие повреждено. Сейчас мы устанавливаем, что именно искали злоумышленники, и не были ли похищены останки. Джордж отступил ещё на шаг, его лицо исказилось гримасой боли. — Кто?.. Кто мог это сделать? Есть свидетели? — Увы, нет, — ответил Ким. — Сторож ничего не видел. Место глухое, ночью там обычно ни души. Джордж порывисто провёл рукой по волосам, и Ким заметил, как дрожат его пальцы. — Вы подозреваете меня? — Джордж задал вполне очевидный вопрос. — Думаете, я мог осквернить могилу друга? Ким молчал, разглядывая его. В морщинах вокруг его глаз залегла такая тоска, что на мгновение Киму стало почти жаль этого человека. Он видел, как дергается его подбородок, как сжимаются кулаки. Внутренняя боль была слишком сильной, чтобы ее скрыть. — Мы проверяем все версии, мистер Майлз. И, как вы понимаете, не можем исключить и вашу причастность. Нам известно, как вы были близки с мистером Джеффом. К сожалению, в подобных делах даже дружба не является алиби. — Я не знаю, что произошло на том кладбище, — сказал тот тихо, — Но я готов сотрудничать. Следуйте протоколу. Задавайте свои вопросы. — Благодарю за ваше содействие, мистер Майлз, — Ким достал блокнот, сжимая его до побелевших костяшек. — Теперь позвольте спросить… Джордж перебил его, нетерпеливо взмахнув рукой: — Я отвечу на все ваши вопросы, но потом. А сейчас… — Он сделал паузу, с силой сглотнув. — Я должен увидеть место происшествия, мистер Юн.

***

После долгих препирательств Невилл нехотя согласился дать Себастьяну взглянуть на документы. Он позвонил в канцелярию и, не скрывая своего раздражения, приказал немедленно принести личные дела Хапперт и Дей. Бросив трубку, он пробурчал что-то о «неуёмном любопытстве некоторых детективов» и скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что предпочел бы сейчас заниматься чем угодно, но только не этим. — Изучай, сколько влезет, — проворчал он, когда посыльный, наконец, принес папки и, пятясь, удалился. — Но имей в виду, чтоб все бумаги были на месте. Оставив Невилла, Себастьян направился прямиком в кабинет Татьяны. Нужно было зацепиться хоть за какую-то деталь, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Он сел за её стол, где всё ещё царил привычный творческий беспорядок, и раскрыл обе папки с заявлениями. Для начала ему нужен был образец почерка Татьяны. Себастьян открыл верхний ящик стола. Внутри лежали бумаги, зарисовки, записные книжки — всё вперемешку, как обычно у Хапперт. Он принялся перебирать бумаги, надеясь найти хоть что-то, написанное её рукой. И вот, в самом дальнем углу, наткнулся на стопку перевязанных ленточкой писем. Себастьян осторожно вскрыл один из конвертов. Пожелтевший листок, исписанный неровным почерком, пахнул пылью и чем-то едва уловимо сладким. Письмо было адресовано Татьяне, и с первых строк мужчина понял, что его автором был Эрван. Почерк был искажённым, буквы — с силой вдавленными в бумагу.

«Татьяна, я не знаю, как ты могла так поступить. Не знаю, как ты могла решиться на это. Наш ребенок… Он был частью нас обоих, продолжением нашей любви. А ты… ты просто избавилась от него. Словно он был ненужной вещью, помехой на твоем пути. Ты убила его, Татьяна. И вместе с ним ты убила и меня. Мое сердце разбито, душа растоптана. Я больше не вижу смысла ни в чем. Ты обрекла нас троих на вечный ад, на бесконечное скитание в пустоте. Ты осталась одна, наедине со своим поступком, с будущим, которого нет, с жизнью, которая потеряла всякий смысл».

Себастьян замер, перечитывая эти слова. Сколько боли, сколько отчаяния скрывалось за этими строчками. Внутри, под рёбрами, словно нож вошёл. Он не мог вдохнуть. Восемь лет назад… Значит, ещё до того, как она встретила Петра, до замужества… Татьяна была беременна от Эрвана. И сделала аборт. В голове не укладывалось. Как она могла решиться на такое? Что же тогда произошло между ними, из-за чего она пошла на такой отчаянный шаг? Он открыл другие конверты. На этот раз это оказались письма, написанные самой Татьяной, но они, судя по всему, так и не были отправлены, так как даже не запечатаны.

«Эрван,

Твои слова — лишь жалкие попытки вызвать чувство вины. Ты говоришь об «уничтоженном будущем»? О каком будущем ты бредишь? О жизни в нищете? Я сделала свой выбор. И этот выбор — не ты и не ребёнок. Не смей меня осуждать. Я не жалею о своём решении. Ни капли. Я выбираю себя. Свою свободу. Свою жизнь. И в этой жизни нет места ни тебе, ни твоим упрёкам».

Себастьян перечитал письмо дважды, не веря своим глазам. Жесткость, холод, презрение — вот что сквозило в каждой строчке. Неужели это писала Татьяна? Он пытался найти хоть намек на раскаяние, хоть тень сомнения в ее словах, но нет. Как она могла быть такой жестокой?

Тяжело сглотнув, он взял в руки следующее письмо:

«Эрван,

Я получила твоё письмо. Ты прав. Я убила. Убила этого ребёнка, убила твою любовь, убила всё, что было между нами. Я чудовище, знаю. Но ты не представляешь, что мне пришлось пережить. Мать давила на меня, кричала, угрожала… Я была одна, в ловушке, без выхода. Этот брак… с Петром… он был единственным шансом вырваться из нищеты, спасти семью от полного разорения. Я сломалась, Эрван. Струсила. Поддалась. И теперь я несу этот крест. Каждый день, каждую минуту. Я ненавижу себя за это. Ненавижу! Но я не жалею о своём решении. Я не готова к ребёнку, понимаешь? Не готова… И никогда не буду».

Себастьян сжал кулаки. Боль Татьяны, её отчаяние, её самобичевание — всё это было здесь… Но по-прежнему ни слова о жалости к ребёнку, к Эрвану…

«Эрван,

Я понимаю твою боль, твой гнев. Но прошу тебя, постарайся понять и меня. Я не могла поступить иначе. Наш ребёнок был бы обречён на нищету, на страдания. Я не могла дать ему ничего, кроме своей любви. А разве одной любви достаточно, чтобы вырастить человека? Ты сам видел, как трудно пробиться в этом мире, как легко сломаться, потерять всё. Я не хотела такой судьбы ни для себя, ни для ребёнка. Я сделала то, что считала правильным. Рациональным. Жестоким, да. Но необходимым. Прошу тебя, не вини меня. Я и сама себя никогда не прощу…»

Себастьян отложил последнее письмо, устало потёр глаза. Логика. Холодный расчёт. Разум, победивший чувства. Татьяна пыталась оправдаться, объяснить свой поступок. Но в её словах не было ни любви, ни сожаления. Только страх. Страх перед будущим… И этот страх оказался сильнее всего остального. Образ Эрвана витал перед глазами: мертвенно-бледное лицо, серая кожа с багровыми пятнами, невесомые, хрупкие руки. Он лежал там, в его спальне, завёрнутый в одеяло. И в то же время… разгуливал по улицам Лондона. Мужчина закрыл лицо ладонями и шумно выдохнул. Он должен был понять. Обязан был докопаться до истины, во что бы то ни стало. Правда где-то рядом, Себастьян кожей чувствовал её, но никак не мог ухватить, ощутить кончиками пальцев. Да и поймет ли он сразу, что перед ним — тот самый ответ? Поверит ли?.. Перед ним было, по сути, две зацепки. Первая — тело Эрвана, которое все эти годы покоилось в могиле, похороненное по всем правилам. Тело, которое, вопреки законам природы, не истлело, не разложилось. Что-то… законсервировало его. Та самая зловонная жидкость в гробу? Она не дала мертвецу превратиться в скелет? Себастьян не знал, в каком состоянии сейчас находится труп у него в квартире. Если процесс разложения всё-таки начался, оставлять его там было опасно. Нужно найти другое место. Более… надёжное. Вторая зацепка— ещё более призрачная, почти безумная. Он видел Эрвана у входа в больницу. Живого. Вместе с Джорджем и ещё несколькими неизвестными. Майлз явно в курсе дела. Но где его искать? Бывал ли он в своей мастерской после случившегося? Оставил ли там хоть какой-то след? Нужно проверить. Немедленно. Он вытащил из ящика стола лупу, провел пальцем по прохладной линзе. Аккуратно разложил перед собой документы из канцелярии. Себастьян несколько секунд медлил, словно собираясь с духом, затем включил настольную лампу, резко направив луч света на бумаги. Руки чуть подрагивали, когда он раскрыл первое заявление.

«Начальнику полицейского участка района Саутуарк,

от детектива Татьяны Хапперт.

Заявление.

В связи со сложившимися обстоятельствами, несовместимыми с дальнейшим прохождением службы, прошу уволить меня с занимаемой должности с 21 декабря 1927 года.

Т. Хапперт».

Дата под заявлением — 20 декабря — резанула глаз. Ровно восемь лет со дня смерти Эрвана. Себастьян вытащил из ящика стола лупу. Нужно было сравнить. Он положил рядом с заявлением листок из блокнота Татьяны — один из тех, что она исписала во время их последнего расследования. Вот он, её обычный почерк — энергичный, с лёгким нажимом, буквы, хоть и не идеально ровные, но живые, словно танцующие на бумаге. А в заявлении… Себастьян снова навёл лупу на подпись. Нажим пера неравномерный, где-то сильнее, где-то слабее, словно рука дрожала. Буквы «Т» и «п» словно заваливались набок, а последняя буква в фамилии и вовсе оборвалась на полуслове, будто у писавшего не хватило сил закончить. И наклон… чуть более выраженный, чем обычно. Не похоже на Татьяну. Совсем не похоже. Это — подделка. В этом он был почти уверен. Нужно найти эксперта-графолога, который сможет это подтвердить официально. Сравнить нажим, наклон, характерные особенности написания букв… Мельчайшие детали, которые ускользнули от него, но не ускользнут от опытного специалиста. Внезапно тишину кабинета разорвал треск помех. Себастьян вздрогнул, поднял голову. Старый радиоприёмник, стоявший на полке, ожил сам по себе. Из динамика лилась какофония звуков: обрывки песен, чьих-то речей, шипение, треск. Он вскочил, бросился к приёмнику, пытаясь выключить его, но ручка громкости заклинила, не поворачивалась. И вдруг, сквозь этот хаос, Себастьян различил голос. Искажённый, жуткий, будто до носился прямиком из преисподни... — Себастьян!— кричал голос. — Себ… а… стьян! Мужчина замер, не веря своим ушам. Он знал этот голос. Слишком хорошо знал. Это был Ларри. Но… как? — Они… здесь!— слова Ларри были прерывистыми, словно он говорил из последних сил. — Ты… долж… бежать!.. Ты… долж…! Их… их… не… спасти! Себас… стьян!!! Смерть… идёт… Не… спасти… Бе… ги!!! Се… бас… тьян! Ребёнок… Най… ди… Ребёнка… Пере… рождение… Смерть… Идёт… Найди!.. Звук резко оборвался, и радиоприемник замолчал. Словно кто-то выдернул шнур из розетки. Себастьян стоял, не в силах пошевелиться. Сильная дрожь пробежала по телу. Он провел рукой по лицу, чувствуя, как намокли ладони. — Это… это невозможно, — прошептал он. — Этого не может быть… Ларри…