Слёзы Лимба: Книга третья

Сентябрь, 1919 год.

«Грех — это когда ты не радуешься».

— Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»

Эрван набрал номер Татьяны вскоре после обеда, с трудом справившись с внезапно охватившим его волнением. Воспоминания о прошедшей ночи — запах её кожи, шёпот её голоса, тепло её тела — всё ещё были слишком живыми, слишком реальными. Он почти физически ощущал её прикосновения, и от этого по коже бежали мурашки. Татьяна ответила почти сразу, но голос её звучал странно. Отстранённо. Эрван напрягся, вслушиваясь. Определённо в её голосе сквозила тревога, которую она, впрочем, тщательно пыталась скрыть. Но Эрван чувствовал: она снова и снова переживает события прошедшего дня… той ночи… всего, что произошло. Он почти видел, как она прокручивает в голове каждую минуту, словно в замедленной съёмке… Возможно, она плакала всё утро. Сразу после того, как они расстались. Но Эрван не решался спросить об этом. — Привет, — хрипловато сказал он, стараясь придать голосу непринуждённость. — Я ждал твоего звонка. Но не выдержал. — Эрван… Я рада тебя слышать. — Она замолчала, и он услышал, как она судорожно вздохнула, словно ей не хватало воздуха. — Я была в участке с Себастьяном. Пыталась узнать хоть что-нибудь об убийстве Марка Джексона. — И? — Эрван подался вперёд, вцепившись в телефонную трубку. — Что-нибудь выяснила? Татьяна пересказала Эрвану разговор со Стивом Деем, стараясь говорить спокойно и сдержанно, словно зачитывала сухой, бесстрастный отчёт. Но каждое слово давалось ей с трудом, словно она преодолевала невидимое сопротивление. Она намеренно избегала своих оценок, своих сомнений, своих страхов, но при этом напряжённо вслушивалась в тишину на том конце провода, пытаясь угадать по молчанию Эрвана, по его ровному дыханию, что он думает, что чувствует, верит ли он словам Стива. — Община… — голос Эрвана в трубке прозвучал глухо, словно он говорил из-под воды. — Скверное дело, Татьяна. Очень скверное. Если они настолько влиятельны, что могут среди бела дня, на глазах у сотен людей, убрать двоих… да ещё и в Лондоне… — он замолчал, и Татьяна почти физически ощутила, как он качает головой, — …то этому делу, скорее всего, не дадут ход. Заморозят. Забудут. Как пить дать. — Я тоже об этом думала, Эрван, — призналась Татьяна. — И мне страшно. Я взяла у мамы книгу Джексона. Хочу посмотреть сама… Не могу успокоиться. Я не хочу верить во все это … Но если бы он врал… стали бы его убивать? Так? — Татьяна… — в голосе Эрвана прозвучало предостережение. — Ты же у нас скептик. До мозга костей. Помнишь? Неужели ты веришь во всю эту мистику? Он мог перейти дорогу кому угодно. Политика, бизнес… После войны люди продолжают умирать, Татьяна. И многих убирают. Чтобы не болтали лишнего. — Но что? — Татьяна повысила голос, сама не ожидая от себя такой резкости. — Что такого мог сказать Джексон? О чём? — Всё, что угодно, Татьяна, — устало ответил Эрван. — Что угодно. Послушай… я советую тебе забыть об этом. Выкинуть из головы. Это не твоё дело. Пусть полиция разбирается. — Я знаю, но… — Татьяна закусила губу. — Меня словно затянуло. Азарт… не знаю… В книге есть символ этой Общины. Шестиконечная звезда… как у евреев. Но Джексон… он не говорит прямо, что они евреи. Он пишет, что они… как бы… последователи какого-то Ордена баварских иллюминатов из восемнадцатого века… какого-то философа… Вейсгаупта… — Она говорила быстро, сбивчиво, словно боясь, что Эрван её перебьёт. — «У них нет имён, нет названия, они действуют из тени, и их цель — построить новый Иерусалим, создать нового Бога, новый мир». — Татьяна, пожалуйста, — голос Эрвана звучал умоляюще. — Неужели тебе действительно хочется копаться во всей этой антинаучной чепухе? Опасно это, Татьяна. Очень опасно. Послушай, давай завтра встретимся? А? И поговорим о чём-нибудь другом. О чём угодно, только не об этом чокнутом писателе и его книжке. Татьяна молчала. Она чувствовала, как внутри нарастает обида, разочарование. Он не хочет её слушать. Не хочет понять. Но в то же время она понимала его. Слишком хорошо понимала. — Я тебя люблю, — прошептал он. — Угу, — тихо, почти беззвучно ответила она. Дыхание её всё ещё было прерывистым. Эрван выждал несколько секунд, вслушиваясь в тишину на том конце провода, но Татьяна молчала. Нервно потерев нос, он почувствовал, как к горлу подступает ком. В этот момент рядом появился Крис. Он тащил охапку каких-то вещей, судя по всему, собираясь вынести их на улицу. — Увидимся завтра? — Да, — ответила Татьяна, на этот раз быстро, почти торопливо. — Я позвоню тебе, Эрван. Пока. Раздались короткие гудки. Эрван, шумно выдохнув, медленно опустил трубку. Ощущение тревоги не отпускало. Он отошёл от телефона и, следуя за Крисом, вышел на улицу. Утренняя жара спала. Небо на западе горело багровым заревом — дни становились всё короче. Не было слышно ни звука: ни голосов соседей, ни шума машин, ни даже привычного крика чаек. Лишь слабый шелест листвы в саду нарушал эту гнетущую тишину. Эрван стянул через голову майку и подошёл к бочке с дождевой водой, стоявшей у входа в дом. Зачерпнув пригоршню, он плеснул водой в лицо, потом опустил голову в бочку, задержав дыхание, и резко вынырнул. Прохлада принесла мимолётное облегчение. Он растёр воду по лицу, по шее, по груди. Крис тем временем свалил вещи в кучу на заднем дворе. Эрван понял, что все это принадлежало матери молодого человека. Он вынес всё: одежду, старые, потёртые кресла, комод, иконы, какие-то мелочи… Не пощадил даже книги. — Ты что делаешь? — Эрван подошёл ближе, с недоумением глядя на Криса. — С ума сошёл? — Это не должно оставаться в доме, — Крис говорил спокойно, даже равнодушно, словно речь шла о каком-то хламе. — Кому надо — заберут. — Вот так просто? — Эрван не мог поверить своим ушам. — Ты её даже не похоронил, а уже выбрасываешь все её вещи? — Её кремировали, — Крис пожал плечами. — Сегодня утром. Она не хотела, чтобы её хоронили. Прах я развеял на могиле отца. Как она просила. Я всё сделал. Крис направился к дому, намеренно задев юношу плечом. Эрван, потеряв равновесие, едва не упал. Ярость вспыхнула в нём мгновенно. Он догнал Криса, схватил его за плечо, развернул к себе. — Ты что творишь?! — прорычал Эрван, глядя Крису в глаза. — Ты как смеешь?! Это же твоя мать! — А ты мне кто, чтобы указывать? — Крис с вызовом посмотрел на Эрвана. — Педик! — Что ты сказал? — Эрван сжал кулаки. Крис остановился, поднял глаза к небу, словно ища там терпения, и, повернувшись к Эрвану, посмотрел на него долгим, усталым взглядом. — Думаешь, я слепой? Думаешь, я ничего не видел? Ничего не понимал? Ваши отношения с Джорджем были слишком очевидны. Слишком много эмоций, чтобы не заметить, — он сделал паузу, будто давая Эрвану возможность оправдаться, но тот молчал, оцепенев. — И то, как ты сейчас используешь Татьяну, вызываешь ревность у мужика… Знаешь, — Крис криво усмехнулся, — мне было противно находиться с тобой в одном доме после того, как я всё понял. Но я пожалел тебя. Попытался понять. Хотя мог бы сдать вас обоих, с потрохами. Содомия. Знаешь, что это такое? Акт о преступлениях против личности. Слышал о таком? Высокая цена за удовольствия, — Крис помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону дома: — Я видел… Тот поцелуй в раздевалке. А потом появилась Татьяна… Она искала тебя. И у меня не хватило духу сказать ей правду. Потому что не моё это дело в чужом дерьме копаться. Эрван почувствовал, как влага застилает глаза. Горячие, обжигающие слёзы потекли по щекам. Он не мог произнести ни слова. Он знал, всегда знал, что их связь с Джорджем — преступление. Что их могут посадить. Уничтожить. И сейчас об этом знал Крис. Человек, которому он доверял. Колени вдруг ослабли, голова закружилась, и Эрван, чтобы не упасть, схватился за забор. Крис безотрывно смотрел на него, и в его взгляде смешались злость, презрение и жалость. Он медленно развернулся и, не сказав больше ни слова, скрылся в доме, громко хлопнув дверью. Эрван не сразу понял, что плачет. Слёзы текли сами собой, жгучие, солёные, оставляя мокрые дорожки на щеках, стекая по шее, падая на грудь. — Что же мне делать, Боже? — прошептал Эрван, подняв лицо к небу. Он медленно опустился на траву, поджал под себя ноги, обхватил колени руками, уткнулся лицом в колени и замер, словно пытаясь спрятаться от всего мира.

***

Эрван не знал, сколько времени прошло. Он сидел, обхватив колени руками, уткнувшись лицом в колени, словно пытаясь спрятаться от всего мира, от этой невыносимой боли. Время вокруг замерло, утратило всякий смысл. Остались только воспоминания. Яркие, обжигающие, как вспышки молний в ночи. Вот Джордж улыбается. Улыбается так, как умел только он — чуть застенчиво, одними уголками губ, но при этом глаза его искрятся озорным, мальчишеским восторгом. А вот он уже смеётся. Громко, заразительно, запрокинув голову, и в его светлых волосах, выгоревших на солнце, играют золотые блики. Они сидят на берегу озера, болтают ногами в воде, делятся пайком и рассказывают друг другу глупые истории. Джордж смотрит на него. Так, как никто и никогда больше не смотрел. Взгляд, полный нежности, восхищения, любви… Сквозь пелену забытья он почувствовал прикосновение. Эрван с трудом открыл глаза. Перед ним, склонившись, стоял Крис. Лицо его было встревоженным. Он молча накинул на него плед, потом помог подняться, почти заставил встать на ватные, непослушные ноги. Повёл в дом, поддерживая под руку. Эрвана качало, словно на палубе корабля в шторм. Слёзы всё ещё стояли в глазах, готовые хлынуть снова. — Выпей, — Крис протянул Эрвану стакан с тёмной жидкостью. Эрван послушно сделал глоток. Крепкий напиток обжёг горло. Крис усадил его на диван, сам сел рядом, налил себе из чёрной, высокой бутылки. — Бренди. Отцовский, — пояснил он. — Стоял в комнате матери. Она хранила его всю жизнь. Говорила, они пили его перед свадьбой. Крис нервно поправил свои непослушные рыжие кудри. Эрван потянулся к бутылке, налил себе ещё. Вторую порцию он выпил почти залпом, но вместо облегчения почувствовал лишь тошноту, подкатившую к горлу. Но запах у бренди был приятный. — Мать просила меня избавиться от её вещей, — тихо сказал Крис. — Она не хотела оставаться в этом доме. Ни в каком виде. Она хотела улететь. Раствориться. Стать частью чего-то другого. Теперь её вещи заберут другие люди. И она будет жить с ними. Вдали отсюда. От этого дома, который был для неё тюрьмой. Крис тяжело вздохнул и замолчал. Потом неожиданно коснулся руки Эрвана, сжал её, чуть сильнее, чем следовало бы. Взгляд его, до этого блуждавший где-то в стороне, впился в лицо Эрвана — пристальный, тяжёлый, непроницаемый. — Что ты чувствовал… когда целовал Джорджа? — голос Криса был тихим, почти шёпотом, но каждое слово резануло по нервам Эрвана. — Скажи мне. Тебе было… приятно? Эрван оцепенел. Вопрос Криса, бесцеремонный, внезапный, словно удар под дых, выбил из него весь воздух. Он тупо уставился на бутылку бренди, стоявшую на столе. — А меня… — в голосе Криса прорезалась какая-то новая, незнакомая Эрвану нотка, — …ты мог бы… поцеловать? Эрван рывком поднял голову, встретился взглядом с Крисом. Смог бы? Что это значит? Все это звучало, как какая-то провокация, издевательство. Он не успел ответить. Не успел ничего понять. Крис, не отрывая от него взгляда, медленно наклонился и осторожно, почти невесомо, коснулся губами губ Эрвана.