Слёзы Лимба: Книга третья

Сентябрь, 1919 год.

«Прощайте, и прощены будете».

— Луки 6:37

Татьяна включила телевизор, но звук и изображение проплывали мимо её сознания, не оставляя следа. Она налила себе бокал белого вина, устроилась в мягком кресле, изящно закинув ногу на ногу, но даже привычный комфорт не мог рассеять туман мыслей, окутавших её. Все её существо было заполнено Эрваном, его словами, эхом фразы «Я люблю тебя», которая, словно камень, брошенный в тихую заводь, вызвала круги тепла, расходящиеся от самого сердца. Лёгкая улыбка коснулась её губ, когда она сделала глубокий, медленный вдох, словно пытаясь вобрать в себя это ощущение целиком. Она намеренно не ответила на его признание, и это молчание далось ей нелегко, вопреки желанию тотчас же перезвонить и сказать всё, что рвалось наружу. Поднявшись с кресла, Татьяна подошла к окну, ища взглядом успокоения в красках вечерней улицы. Безмятежный закат разливался по небу, окрашивая дома в мягкие, тёплые тона. Какое-то время она просто стояла, погружённая в свои мысли, и ничто не нарушало этой идиллии, пока её взгляд, скользнув вниз, не замер на фигуре, стоявшей на противоположной стороне улицы. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулом в висках. Джордж. Она узнала бы его из тысячи, даже на таком расстоянии, даже в сгущающихся сумерках. Она невольно ахнула, едва удержав в руке бокал с вином. Словно почувствовав её взгляд, он обернулся, и их глаза встретились через разделяющее их пространство. Он не отвёл взгляда, не попытался скрыться, а продолжал стоять, пригвождённый к месту, с выражением стыда, вины и затаённого страха на лице, словно ожидая от неё приговора или, наоборот, прощения. В порыве, которого она сама от себя не ожидала, Татьяна вскочила, небрежно бросив бокал на ближайший столик, схватила пальто, торопливо натянула туфли и, не помня себя, выбежала из квартиры, стремительно спускаясь по лестнице. Тонкий шёлк домашней пижамы, оказавшийся под пальто, казался сейчас совершенно неуместным, но это было неважно. Всё было неважно. Он был там, внизу, и ждал её. На ходу застёгивая пуговицы пальто, она пригладила ладонью растрепавшиеся волосы и, выбежав из подъезда, оказалась на улице. Джордж был уже рядом, стоял у края детской площадки, всё так же не сводя с неё взгляда. Татьяна замедлила шаг, приближаясь к нему, чувствуя, как к глазам подступают непрошеные слёзы, а в груди поднимается обжигающая волна страха, смешанного с ненавистью и отчаянием. Воспоминания… Они нахлынули внезапно, остро, болезненно: его руки, удушающие, прижимающие её к полу, его тело, навалившееся сверху, боль, унижение, бессилие… И вот он снова здесь, стоит перед ней, и в его глазах снова читается тот же наивный, испуганный взгляд. — Что ты хочешь сказать? — срывающимся от волнения голосом спросила Татьяна. — Я не знаю, — выдохнул Джордж, отводя взгляд. Он словно не мог вынести её прямого, пронзительного взгляда. Татьяна, превозмогая страх, заставила себя подойти ближе, почти вплотную к Джорджу. Она вглядывалась в его лицо, руки, искала, цеплялась взглядом за любой признак вчерашнего, любое напоминание о тех ужасных ранах. Но ничего. Там, где ещё вчера зияли глубокие, рваные раны, из которых потоками лилась кровь, сейчас были лишь бледные, почти незаметные полоски рубцов, да слегка покрасневшая кожа. Невозможно. Этого не может быть. Татьяна резко встряхнула головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение… Но нет. Всё так. Джордж стоял перед ней целый. Невредимый. Словно и не было ничего. — Ты понимаешь, что ты сделал со мной, Джордж? — слова, хриплые, сдавленные, вырвались из неё помимо воли, словно крик раненой птицы. — Да, — Джордж вздрогнул. — Понимаю. Я не верю, что стою сейчас перед тобой, что говорю с тобой. — Я хочу забыть, — Татьяна сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Забыть всё. Как страшный сон. Сейчас я вижу перед собой другого человека. Не того, кто был вчера рядом со мной. Тот молодой человек был безумен. Болен. Я не знаю, что ты тогда принял, Джордж. Какие наркотики. И я уверена, ты продолжишь их принимать. Поэтому, — она выдохнула, — держись от меня подальше. Исчезни из моей жизни. Джордж медленно кивнул, опустив голову. — Я уйду, — прошептал он. — Исчезну. Даю слово. Я не смогу здесь оставаться, зная, что ты рядом. Ты нравишься мне, Татьяна. Очень. Может быть, я безумно влюблён в тебя. Всегда. С той самой первой встречи. Много лет назад. Ты всегда была в моих мыслях. И тот, кто живёт во мне, он осквернил всё. — Не надо, — Татьяна резко оборвала его, взмахнув рукой. — Не хочу ничего слышать. Но я скажу тебе то, что должна была сказать давно. Ты тоже мне нравился. Я специально ломала каблук, чтобы прийти к тебе, увидеть тебя. Просто так я бы не решилась. Я верила, надеялась. Но теперь всё кончено. Разбито. Растоптано. Чувств нет. Ничего нет. Только страх… и ненависть… Ты изнасиловал меня, Джордж. Это непростительно. Но… я прощаю тебя. Прощаю, чтобы забыть. Навсегда.

***

Крис впился в приоткрытые губы Эрвана, словно вампир, вгрызающийся в плоть, настойчиво и грубо вторгаясь языком в его рот. Эрвана мгновенно обожгло едкой горечью, разливающейся по всему рту. Дёсны вспыхнули мучительным огнём, как если бы он коснулся расплавленного металла. Крик ужаса застрял где-то в горле. Он хотел оттолкнуть Криса, вырваться из его захвата, закричать, но тело, словно парализованное, не слушалось. Сил не было. Сознание меркло. Он проваливался в какую-то чёрную, бездонную пропасть. Жжение волнами расходилось по лицу, нестерпимо кусая щёки, пробиралось ко лбу, охватывало подбородок. Каждый миллиметр кожи не просто болел — кричал, вопил от невыносимой боли. И тут Эрван ощутил, как под кожей что-то шевелится, медленно ползёт, судорожно извивается. Крис отшатнулся, и Эрван, издав стон, рухнул на пол. Крис смотрел на него сверху вниз, тяжело дыша, без единой эмоции на лице. — Сок рябины, — спокойно, почти ласково, сказал Крис. — Очень ядовит. Для таких, как ты. — Он усмехнулся, подошёл к телефонному столику, открыл ящик и достал оттуда что-то металлическое и блестящее. Сквозь пелену затуманенного сознания Эрван с трудом, но узнал этот предмет. Револьвер. Крис, не торопясь, зарядил оружие, снял с предохранителя и направил ствол на юношу. — Поразительно, — голос Криса дрогнул. — Доктор Ломан… Он дьявольски умён. Хитёр. Он всех обманул. Всех нас! Он играл нами, как марионетками! А мы верили ему… Доверяли… — он сжал кулаки, словно пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. — Он не смог принести в жертву своего сына… Ради общего блага… Ради спасения тысяч… миллионов жизней… Он подменил его тобой, Эрван! Крис замолчал, тяжело дыша. Эрван, превозмогая боль, попытался приподняться, опереться на локоть, но тут же бессильно упал обратно на пол. — Он использовал то, что никто не знал, как выглядит его сын, — продолжил Крис, глядя на Эрвана с какой-то странной смесью жалости и обречённости. — Но старик просчитался. Твоё тело отчаянно сопротивляется. Оно убивает тебя, Эрван. Медленно. Мучительно. Разрывает на части… И рано или поздно ты станешь чем-то… невообразимым. Неуправляемым. Опасным. Для всех. Эрван попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. — Я не хотел этого, — прошептал Крис, и на его щеках заблестели слёзы. — Поверь мне. Я привязался к тебе. Правда. Если бы… если бы не это всё… мы могли бы по-настоящему дружить… Мне жаль тебя. Я надеялся до последнего, что это не ты. Что ошибся… — Крис… — прохрипел Эрван, собирая остатки сил, — …что ты несёшь? — Ломан был во главе всего процесса, и ему верили многие из нас, и я в том числе. Он стал для меня больше, чем просто наставник, он был как отец. Я был готов беспрекословно следовать за ним, куда бы он ни повёл. Он должен был всё подготовить, всё организовать, предусмотреть каждую мелочь. Джордж был самым подходящим кандидатом для этой роли. Чарльз Ломан готовил сына к этой цели с самого детства, с самого его рождения. И теперь, чтобы всё встало на свои места, чтобы предотвратить катастрофу, тебе следует умереть, Эрван. Иного пути нет. Это единственный способ спасти всех нас, единственный шанс сдержать то, что так отчаянно рвётся наружу, в наш мир… Крис нажал на курок с лёгкостью, словно касался не смертоносного оружия, а выключателя лампы. Раздался выстрел, пуля, сверкнув, рванулась в сторону Эрвана. Но, не долетев нескольких сантиметров до цели, замерла и повисла в воздухе, оставляя за собой тонкий, мерцающий шлейф. Лицо Криса стало мертвенно-белым, он невольно отступил на пару шагов, явно поражённый увиденным. Пуля, словно очнувшись, вновь пришла в движение, но её траектория резко изменилась, и она, развернувшись вправо, с силой ударилась в оконное стекло. Крис прерывисто задышал и опустил револьвер, не сводя взгляда с Эрвана, затем медленно отступил, пока не упёрся спиной в перила лестницы. Эрван, всё ещё не до конца осознавая произошедшее, опустил взгляд на свои ладони. Кожа на них покраснела, стала сухой, шершавой, местами покрылась мелкими, едва заметными волдырями, словно от ожога. — Психопаты! — прохрипел Эрван, с невероятным усилием приподнимаясь на локтях, но тут же, обессилев, рухнул обратно на пол. — Что вы сделали со мной? С Джорджем? Со всеми нами?! Крис вновь поднял револьвер. Рука его дрожала, он с трудом навел прицел на юношу и, прикрыв глаза, снова выстрелил. Череда пуль пронзила тело Эрвана, ударив в плечо, живот и грудь. Крик, сорвавшийся с его губ, показался ему чужим, далёким, словно он наблюдал за происходящим со стороны, из-за толстого стекла. Юноша рухнул на спину, но вместо ожидаемой боли почувствовал лишь неведомый, пронизывающий холод, который разливался по всему телу, словно тот погрузился с головой в ледяной прорубь. Все окружающие звуки стихли, и он остался наедине со слабым, отдалённым, словно из-под толщи воды, биением сердца. Он лежал неподвижно, ожидая, когда наступит тот самый, неизбежный момент… Смерть. Но вместо этого ничего не происходило. Лишь постепенно к пальцам начала возвращаться чувствительность. Он ощутил подушечками влажный, липкий от собственной крови ворс ковра, резкий, металлический запах ударил в ноздри. Где-то в соседней комнате мерно тикали часы. С трудом, превозмогая слабость, Эрван приоткрыл глаза, и первое, что он увидел — Криса. Тот сидел на полу, привалившись спиной к стене, неестественно скрючившись. Рядом валялся револьвер, поблёскивая в тусклом свете заходящего солнца. Его тело было изрешечено пулями. Из ран хлестала густая кровь, заливая пол, превращая пол вокруг него в багровое озеро. Эрван медленно, опираясь о письменный стол поднялся на ноги, затем лихорадочно ощупал своё лицо. Оно было липким, в алых разводах, но больше никакого чувства жжения, ощущения чего-то постороннего внутри его плоти. Он посмотрел в разбитое окно. На улице, неподалёку, прямо на траве сидел пожилой мужчина и с громким, отвратительным причмокиванием что-то ел. Присмотревшись, Эрван понял, что это была птица. Ещё живая, трепыхающаяся, с переломанным крылом. Она пищала, отчаянно пытаясь вырваться, но старик продолжал жадно вгрызаться в её плоть. Внезапно мужчина оторвался от своей трапезы, поднял голову и уставился прямо на Эрвана. Лицо его было бесстрастным, словно маска, а глаза — пустыми, мёртвыми. Эрван вздрогнул и, как от огня, отпрянул от окна. Крис на мгновение подал признаки жизни, захрипел, начал плеваться кровью. Его изрешечённые лёгкие отчаянно пытались вдохнуть хоть немного воздуха. Он посмотрел на Эрвана. В его глазах была лишь неумолимая тоска. Он не хотел умирать, пальцы судорожно сжимали край ковра. Эрван медленно приблизился к нему и опустился на корточки. Крис поджал губы, прижавшись затылком к стене. — Я очень надеюсь, что ты умрёшь прежде, чем твоя душа превратится в червивый плод, — прошептал он, сглатывая сгустки крови. Его губы замерли, оборвав фразу на полуслове, глаза остекленели, и Крис окончательно затих. Эрван опустил голову, и тяжёлый вздох сорвался с его губ. Он не мог поверить. Реальность происходящего казалась невыносимой, словно он угодил в какой-то чёртов кошмар, из которого не было выхода. Ему казалось, ещё мгновение, и он проснётся. Откроет глаза… и увидит Криса. С его типичным задумчивым выражением лица. Стоящим у станка. Медленно пришивающим подошву к кожаным ботинкам, с табаком, зажатым между зубами. Только этого никогда больше не будет. На лестнице раздался скрип, нарушив звенящую тишину. Кто-то спускался вниз, но шаги его были настолько лёгкими, настолько невесомыми, что казалось, будто этот человек не идёт, а парит над ступенями, лишь случайно задевая старую древесину подошвами обуви. Эрван поднял глаза и увидел перед собой фигуру пожилой женщины. Юноша с ужасом осознал, что это была мать Криса. Она выглядела изнеможенной, кожа приобрела мертвенно-серый оттенок. На ней было надето строгое чёрное платье, на шее покачивались из стороны в сторону чётки. Она взглянула на сына, и взгляд её был полон отвращения и презрения. Затем она перевела взгляд на Эрвана, и её губы тронула приветливая улыбка. — Мэм? — тихо позвал Эрван. — Он убил меня, испугавшись правды, — уставшим безэмоциональным голосом проговорила она и бесшумно прошла вглубь гостиной, остановившись около разбитого окна. — Ох, я никогда не покину этот дом, никогда. Мои вещи на улице, в руках бедняков, пьяниц и ночных бабочек. Но это место настойчиво держит меня. Вдали пророкотал гром, и с порывом ветра в комнату ворвался дождь, проникая сквозь зияющую брешь в окне. Шторы, подхваченные ветром, яростно забились в конвульсиях. Эрван трясся, глядя на неё, как кролик, зачарованный взглядом кобры. Он не мог отвести глаз, не мог пошевелиться, не мог даже моргнуть. Хотел сказать что-то, хоть что-нибудь, но горло сдавило, перехватило дыхание, и язык, словно заледеневший, примёрз к гортани. — Я сказала ему правду, — прошептала женщина. — Я всё видела, Эрван. Всё, что было, есть и будет. И он, — она кивнула в сторону тела Криса, — попытался изменить то, что неизбежно. Безумец. Она медленно повернулась к Эрвану, и в пустых глазницах отразилась лишь чернота. — Ты думаешь, что свободен. Но нет, Эрван. Ты всего лишь звено в цепи предопределённости. Ты погибнешь, рано или поздно. Но это не конец. Та, кого ты любишь, займёт твоё место. И погубит всё. Живое и мёртвое. И ты не сможешь это предотвратить. Знания не дадут тебе силы. Закончив свою речь, женщина одарила Эрвана ледяной улыбкой, развернулась и, будто невесомая тень, выпорхнула из комнаты. В нос ударил тошнотворный запах разложения. Эрван, задыхаясь, повернулся к Крису и замер в ужасе. Прямо на его глазах, словно под воздействием какой-то неведомой силы, тело Криса начало рассыпаться, превращаясь в прах. Кожа сморщилась, обвисла, обнажая кости. Голова отделилась от тела и рухнула вниз. Через несколько мгновений от Криса остались лишь фрагменты костей, щепотка пепла да бурая, сухая субстанция, напоминавшая растоптанные грибы. Запах стал невыносимым. Эрван, задыхаясь, зажимая нос рукой, бросился прочь из дома.

***

Он не знал, куда идёт, да и не особо задумывался об этом. Нужно было просто уйти. Эрван вышел на дорогу и побрёл наугад, теряясь в лабиринте рабочих кварталов, с их унылыми фасадами и безликими окнами. Дома здесь, один мрачнее другого, возвели ещё во времена королевы Виктории, когда толпы нищих крестьян хлынули в Лондон в поисках работы. Говорили, что в этих крохотных лачугах ютились по сорок человек, спавших, где придётся. Выжить — вот была их единственная цель. И, казалось, с тех пор эти улицы навсегда пропитались запахом отчаяния и бедности. Редкие деревья, чахлые и скрюченные, лишь пытались хоть немного сгладить мрачную картину. Майка насквозь пропиталась кровью. Эрван машинально ощупал плечо, живот — никаких следов ран, лишь небольшие вмятины на коже. Боли тоже не было. О причинах своего исцеления он боялся думать, да и вряд ли смог бы найти хоть какое-нибудь объяснение. Вся эта ситуация была за гранью его понимания. И он по-прежнему был уверен, что это все лишь часть бредового ночного кошмара. Тело дрожало от страха. Позади дом, где только что умер человек, которого он считал близким другом, который только что пытался его убить, но погиб сам… От его тела не осталось ничего, что могло бы полиции дать возможность идентифицировать его как человеческое. Спотыкаясь, словно пьяный, Эрван свернул с дороги и добрался до небольшого ручья, протекавшего в низине. Опустился на колени, жадно зачерпнул воды и плеснул в лицо, пытаясь смыть с себя кровь. Тяжело вздохнув, он побрёл дальше, пока не увидел вдалеке, у крохотной католической церкви, остановку трамвая. Добравшись до неё, Эрван устало опустился на скамейку и стал ждать, не обращая внимания на пронизывающий ветер, пробиравший до костей. Трамвай, дребезжа и покачиваясь, наконец, прибыл, и Эрван, запрыгнув на подножку, ухватился за поручень. Юноша опустился на сиденье и устало закрыл глаза. За окном медленно, неторопливо проплывал город. Наступили сумерки, небо очистилось от туч, и в просвете между домами показался огромный, неправдоподобно яркий диск луны. Но Эрвана всё равно не покидало ощущение, что вот-вот разразится страшная гроза. Трамвай скрежетнул тормозами, останавливаясь на остановке. В салон вошёл высокий, худощавый юноша в поношенном бежевом пальто, опустился на сиденье неподалёку и понуро склонил голову, словно его тяготило бремя неразрешимых проблем Парень невольно повернул голову в сторону молодого человека. Тот тоже смотрел на него. — Эрван? — прошептал тот, и на его лице расцвела улыбка, такая знакомая и родная, что сердце Эрвана болезненно сжалось. — Джордж? — выдохнул он, не веря своим глазам.

***

Они вышли на следующей остановке. Обоим было необходимо найти укромное место для серьёзного разговора. Никто из них не произнёс ни единого слова, пока они шли по дороге, но Эрван чувствовал, как тяжесть невысказанных вопросов давит на плечи. Его взгляд, словно околдованный, не мог оторваться от Джорджа, отчаянно пытаясь найти хоть малейший след вчерашней трагедии, увидеть на его коже хоть царапину, хоть шрам, хоть малейшее напоминание о той нечеловеческой ярости, что чуть не погубила их обоих. Наконец они свернули в тихий парк, нашли там уединённую беседку, увитую плющом, и направились к ней. Под ногами хрустел гравий, а с пруда, расположенного неподалёку, доносилось гортанное гоготание потревоженных уток. В воздухе витал густой, приторно-сладкий аромат сирени, неестественный и неуместный для унылого сентября. Эрван невольно поёжился, чувствуя, как промозглый осенний воздух проникает под тонкую майку и заставляет тело дрожать от холода. Джордж без лишних слов сел рядом, и Эрван почувствовал его тепло. Затем Джордж снял с себя пальто, бережно накинул его на плечи Эрвана, и на мгновение их глаза встретились. В этих взглядах было столько боли, столько невысказанных слов, столько страха и отчаянной надежды, что Эрван на миг поверил: всё ещё можно исправить. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — голос Джорджа сорвался, и, казалось, он вот-вот разрыдается. — Ты не поверишь, но я намеревался приехать к тебе. Именно сейчас. Я узнал, где живёт Крис. Я не мог просто уйти, не объяснившись. — Уйти? — Да. Я хотел уехать. Как можно дальше. Я принёс боль тем, кого любил больше всего на свете, и мне не пережить этого рядом с вами. В тот день… — Джордж шумно вздохнул и на мгновение замолчал, собираясь с силами. — В тот день я сделал то, что никогда не смог бы совершить в здравом уме. Я чувствовал лишь ярость, лишь ненависть. Во мне не осталось ни капли света, только тьма. Он закрыл лицо ладонями, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий. — Эрван… Эрван, — шептал он сквозь пальцы, — мне так грустно. Джордж опустил руки и протянул Эрвану запястья. На бледной коже алели свежие, уродливые шрамы. — Я пытался сделать это сегодня, — сказал он глухо. — Пытался закончить со всем. Но смелости не хватило. Я понял, что должен поговорить с тобой. Эрван вдруг осознал, что и его собственные глаза наполнились слезами. — Что с нами произошло, Джордж? — прошептал он. — Ведь всё было хорошо. — Я слышал голос, — ответил Джордж, и в его голосе послышались нотки безумия. — Голос женщины. Она велела мне это делать… В Бичи-Хед… Она заставила меня убить тех людей, и я убил каждого, как она и просила. Вчера она явилась мне снова. Приказала… — Он закрыл рот рукой, пытаясь сдержать слёзы. — Я не прошу тебя верить мне, Эрван. Но я никогда. Слышишь? Никогда не хотел причинить тебе боль. Джордж осторожно коснулся живота юноши, ровно того места, куда вонзил кончик своего ножа. — Я верю тебе, — сказал Эрван, накрывая его руку своей. — Там что-то было. Что-то, что мы не в силах понять. И оно управляло нами, нашими чувствами. Пыталось разрушить то, что мы имели. И что бы это ни было, у него это получилось. Эрван потянул Джорджа к себе и обнял, прижал его лицо к своей груди, затем нежно коснулся губами его макушки. — Я люблю тебя, Эрван, — прошептал Джордж. Эрван закрыл глаза. Он хотел ответить на это признание, хотел сказать, что любит его не меньше, но слова застряли в горле.