Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«Самый ужасный ужас — это ужас неведомого».

— Г.Ф. Лавкрафт, «Сверхъестественный ужас в литературе»

Три дребезжащих удара Биг-Бена прокатились над городом, словно кашель старого, больного великана. Джордж плотнее запахнул ворот старой кожаной куртки. Клетчатая кепка была надвинута на самые глаза. Напротив, у красной телефонной будки, ждал Ким Юн. Он сидел на скамейке под тусклым ореолом газового фонаря, с газетой в руках. Заметив Джорджа, он тут же приветливо улыбнулся и помахал рукой. Рядом на скамье стояла бутылка с тёмно-красным клюквенным морсом, к которой он время от времени прикладывался мелкими глотками. Свернув газету, Ким Юн бросил её в урну. Джордж сел на другой конец скамьи, инстинктивно сохраняя дистанцию. Воздух вокруг Ким Юна благоухал дорогим одеколоном и сладковатым воском для волос, что разительно контрастировало с сырым, затхлым запахом мокрой куртки и дешёвого табака, исходившим от Джорджа. Ким Юн был безупречен, как манекен в витрине дорогого магазина на Риджент-стрит: идеальная укладка волосок к волоску, ни единой складки на светлом пальто с высоким, почти театральным воротом, сияющие, словно зеркало, ботинки. — Добрый день, Джордж, — Ким Юн отставил бутылку с морсом и повернулся к нему. — Прежде всего, я хотел бы извиниться за наш вчерашний разговор. Я понимаю, что был излишне резок и, возможно, сказал больше, чем следовало. Но пойми, я не имел цели тебя задеть. Просто обстоятельства требуют ясности. Джордж молчал, плотно сжав губы. Он смотрел на Ким Юна без всякого выражения, но в глубине его глаз таилась затаённая боль и гнев. — Спасибо за извинения, — наконец произнёс он холодно. — Но ясность? О какой ясности может идти речь, когда вся ваша Община построена на лжи и страданиях? Когда мой отец, — он с трудом выговорил это слово, — ставил свои чудовищные эксперименты над невинными людьми? Над больными? Считал их дверью в Лимб? Это вы называете ясностью? Ким Юн вздохнул, не отводя взгляда. — Я знаю, как ты относишься к своему отцу, Джордж. И я понимаю твою ненависть. То, что он делал, да, это было ужасно. Но он верил, что делает это ради высшей цели. Ради спасения. — Спасения? — Джордж горько усмехнулся. — Чьего спасения? Вашего? Ценой жизней тех, кто не мог себя защитить? Это ваша высшая цель? Ким Юн сделал небольшой глоток морса и задумчиво облизал губы. — Моя настоящая семья мертва, Джордж, — тихо ответил он. — Да, я чувствую, о чём ты думаешь. Не слышу, не вижу, а именно чувствую. Мимика людей, их жесты, даже молчание — всё это обладает голосом для того, кто умеет слушать. — Нравится ли тебе такая жизнь? Без тех, кого ты по-настоящему любил? — Я легко отпускаю людей, — Ким Юн пожал плечами. — Легко влюбляюсь, легко разочаровываюсь, легко ухожу. Люди всего лишь люди. Их бесчисленное множество. Каждый может удивить, запомниться, оставить след в сердце. Но привязываться к одному человеку, жить им, а потом умирать вместе с ним? Это странно. Я едва помню лица своих родителей. У меня нет их фотографий, лишь смутные образы в памяти. — Почему же ты думаешь, что я такого же мнения? — возразил Джордж. — Почему ты решил, что я соглашусь пожертвовать тем, чем дорожу, ради людей, которых я даже не знаю? — Ты согласишься, поверь, — уверенно сказал Ким Юн. — Потому что речь идёт о жизни той, кто тебе действительно дорог. О Татьяне Хапперт. Те, кто побывал в Лимбе, не пройдя ритуал, заболевают. Смертельно. Это неизбежно для всех, кто перешёл черту без должной подготовки. Наше бессмертие, наша сила — это то, что позволяет нам выжить. Старшие — источник этой силы. Их тела… они особенные. — Но почему вы так боитесь умереть? Почему цепляетесь за это бессмертие? — А что тебе помешало покончить с собой, Джордж? — Ким Юн внимательно посмотрел на шрамы на его запястьях. — Ты ведь пытался не раз, но каждый раз останавливался. Джордж вздрогнул и спрятал свои руки в карманах куртки. — Я не боялся смерти, — прошептал он. — Я боялся того, что во мне. Той сущности. Она жила во мне много лет. Я слышал её голос. Он управлял мной, заставлял делать ужасные вещи, превращал меня в монстра. Смерть была бы избавлением, но я боялся, что она, эта сущность, не умрёт вместе со мной. Что она найдёт другой сосуд, продолжит… Я боялся не за себя, а за других. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но теперь её нет. Я не слышу её голоса давно, уже много лет. Я хочу верить, что вылечился. Что она ушла, оставила меня. — Ушла? — Ким Юн медленно покачал головой, и во взгляде его промелькнуло не только сомнение, но и тень страха. — Джордж, ты действительно веришь, что такие сущности уходят просто так? Они паразиты. Они не могут существовать без носителя. Они меняют их как перчатки или затаиваются, прячутся в самых тёмных уголках души, выжидая. Твой отец посвятил годы их изучению. Он пытался понять их природу, их цели. Он назвал их Фантомами и верил, что одна из них гнездилась в тебе. Ким Юн понизил голос, словно боясь, что их могут подслушать. — Твой отец писал, что Фантом не имеет своей истинной формы. Он отражает, копирует. Он способен принимать любой человеческий облик. Стать кем угодно: твоим другом, возлюбленной, случайным прохожим. Он питается эмоциями, страхами, желаниями. Он искажает реальность, создаёт иллюзии, заставляя людей видеть то, чего нет, или не видеть того, что есть. Он сеет хаос, разрушает связи, толкает на безумные поступки. Твой отец погиб вскоре после того, как записал свои наблюдения об этих сущностях. Мы до сих пор не знаем, что его убило. Так же, как не знаем, кто стоит за смертью мужа Татьяны и того полицейского, Далтона. Но если твой отец был прав, если этот Фантом существует и он до сих пор свободен, то никто из нас не застрахован. Никто. Он может быть рядом прямо сейчас. Наблюдать. Выжидать. — Восемь лет назад, — голос Джорджа стал глухим, полным застарелой боли. — Она заставила меня овладеть Татьяной. Я не контролировал себя, ни голос, ни тело. И я сделал это. Сделал всё, что она велела. Все эти годы Татьяна помнила тот день, я видел эту боль в её глазах. Но она смогла меня простить… — Сущность внутри тебя выбирала невинных для перерождения. Татьяна, с её чистой душой, была идеальной целью. Фантом всегда ищет такие сосуды. — Значит ли это, что Татьяна могла вынашивать моего ребёнка? — спросил Джордж, голос его стал сиплым, а дыхание сбивчивым. — Она сделала аборт. Я уверен, что плод был от меня. Могла ли эта сущность оказаться в этом плоде? — Ответ очевиден, не так ли? — Ким Юн пожал плечами и снова поднёс бутылку с морсом к губам. Его спокойствие казалось Джорджу чудовищным. — Фантому проще завладеть телом беззащитного ребёнка. Остаться там навсегда. Дети податливы, послушны. Ими легко управлять. Если Фантом успел осесть в плоде, то да, при аборте он мог погибнуть. Но подтверждений у нас нет. Никаких. И то, что ты перестал слышать её голос, Джордж, это ещё ничего не значит. — Что вы собираетесь делать? Будете следить за мной как за псом? — Ты правильно мыслишь, Джордж, — кивнул Ким Юн, и в его глазах блеснула сталь. — За последнее время произошло слишком много странных смертей. И мы не можем быть уверены, что ты к ним не причастен. — Он сделал паузу, словно давая Джорджу осознать всю тяжесть ситуации. — Я ни в чём тебя не обвиняю. Но и другого выбора у нас нет. Ты под наблюдением. Джордж кивнул и опустил глаза. Руки его дрожали. Он сжал пальцы в кулак и посмотрел на часы Биг-Бена. Казалось, что стрелки не сдвинулись ни на йоту с тех пор, как он пришёл сюда.

***

Ароматы Рождества уже витали в лондонском воздухе: густая смесь хвои, печёных сладостей и глинтвейна щекотала ноздри. Джордж зашел в ближайшую булочную. Голод давал о себе знать, и купленный на последние медяки кусок хлеба он съел прямо на ходу. Вчерашняя почта принесла официальное уведомление: поместье его отца, здание с мрачной вывеской «Психбольница Доктора Ломана», наконец-то обрело нового владельца. Согласно документам, им стал некий мистер Генри Поттер, респектабельный джентльмен с безупречной репутацией. Уголки губ Джорджа невольно дрогнули в усмешке. Эта сложная схема была необходима. Чарльз Ломан организовал всё ещё при жизни. Он оставил завещание, в котором его сын Джордж Майлз (именно под этим именем его знали последние годы) становился единственным наследником поместья. Однако, чтобы скрыть тот факт, что Джордж Майлз и есть Виктор Ломан, считавшийся погибшим на войне, доктор провернул хитроумную операцию. Он использовал свои связи и создал фиктивного покупателя — того самого мистера Поттера. Через цепочку подставных лиц и доверенных юристов поместье было формально «продано» Поттеру, а затем, по заранее составленному тайному соглашению, права на него перешли к Джорджу, но уже под его текущим, а не настоящим именем. Эта многоходовка позволила Джорджу вступить во владение наследством, не раскрывая своей истинной личности перед властями и, что важнее, перед теми, кто мог заинтересоваться «воскресшим» Виктором Ломаном — например, перед дотошными детективами вроде Татьяны Хапперт или Себастьяна Морана. Они знали Джорджа как сына доктора, но не подозревали о его прошлом. Теперь дом, где прошло его детство с Вальдемаром, где отец ставил свои жуткие эксперименты, принадлежал ему. Здание стояло пустое, очищенное от смрада болезни и безумия, ставшее молчаливым памятником страданиям и крикам тех, кто обитал в его стенах. Джордж ещё не был там. Сама мысль о возвращении вызывала у него приступ тошноты и ледяной страх. Финансовая сторона тоже была улажена. Джордж получил доступ к счетам отца, оформленным на его нынешнее имя. Денег было достаточно, чтобы не думать о завтрашнем дне долгие годы. Но он не спешил тратить это наследство. За всё время он снял лишь скромную сумму, необходимую для жизни и поддержания его скромного убежища — обувной мастерской. Это место, единственное, что связывало его с чем-то осязаемым в его нынешней жизни, оставалось его домом. После смерти Эрвана Джордж не смог оставаться в мастерской. Каждый предмет, каждый запах, каждая тень на стене напоминали о нём, о том, что было безвозвратно потеряно. Он сбежал. Сбежал из Лондона, от людей, от себя самого, оставив мастерскую пустовать, собирать пыль и хранить призраков их недолгого счастья. Годы скитаний по миру, от портовых городов до забытых деревушек, не принесли забвения. Они лишь множили вопросы, усиливали страхи, напоминали о том, кем он стал и что он потерял. Он искал ответы об отце, об Общине, о той силе, что пробудилась в нём, но находил лишь новые загадки. Вернувшись в Лондон, он всё ещё не был готов переступить порог мастерской. Призраки прошлого оказались слишком сильны, слишком реальны. Он не мог смотреть на станок, за которым их руки когда-то соприкасались, на кровать в маленькой спальне на втором этаже, где их тела сплетались в одно целое. Воспоминания душили, жгли, убивали. Поэтому он снова выбрал бегство, погружение в анонимность. Дешёвое, пропахшее сыростью общежитие в трущобах Ист-Энда стало его пристанищем. Здесь никто не задавал вопросов, здесь можно было исчезнуть, раствориться в безликой толпе, стать невидимкой. Он прожил так несколько лет, прячась от прошлого, от будущего, от самого себя. До того самого пожара. Огонь снова вырвал его из этого хрупкого, фальшивого подобия жизни, лишив последнего убежища и почти забрав жизнь. И вот только теперь после этого необъяснимого, пугающего исцеления, он заставил себя вернуться. Мастерская… Это было единственное место на земле, которое он, скрипя сердцем, мог условно назвать домом. Отец, со своей дьявольской предусмотрительностью, позаботился и об этом, оформив документы так, что Джордж Майлз, его фальшивое «я», мог в любой момент занять её. Теперь он получил доступ и к счетам отца. Средств было достаточно, чтобы никогда больше не думать о деньгах. Но это грязное наследство обжигало ему руки. Он снял лишь скромную сумму — на самое необходимое. После того, как люди Эрвана вышвырнули его из машины у порога мастерской, словно ненужный хлам, Джордж заперся внутри. В тот же вечер, движимый отчаянием, он притащил стул под потолочную балку, нашёл старую верёвку, сделал петлю. Простое действие, последний шаг. Но руки задрожали так сильно, что он не смог даже коснуться её. Волной накатила ненависть к себе, жгучее презрение. «Слабак, ничтожество, — шептал он, — даже умереть не можешь! Ни на что не годен!» На следующий день он предпринял новую попытку. Поехал на другой конец Лондона, в грязные трущобы, отыскал торговца отравой и отдал последние деньги за склянку с ядом. Забившись в вонючий переулок, спрятавшись за прогнившим забором, он залпом выпил едкую жидкость. Но его собственное проклятое тело взбунтовалось. Джорджа вывернуло наизнанку, исторгнув яд прежде, чем он успел подействовать. И вот сейчас, стоя на людной улице, механически жуя чёрствый хлеб, он снова думал о смерти. С каким-то отстранённым любопытством он смотрел на проносящиеся мимо автомобили. Шагнуть под колёса. Почувствовать сокрушающий удар, хруст ломающихся костей. И, наконец, обрести тишину. Но ноги упрямо несли его вперёд по тротуару, рука сама подносила хлеб ко рту, зубы вгрызались в мякоть. Разум кричал об избавлении, а тело инстинктивно цеплялось за жизнь. Или это было не тело? Что-то внутри него, та сила, что исцелила его, не давала ему умереть? Джордж не знал. Он пересёк дорогу, ступив на территорию, которая разительно отличалась от знакомого ему центра Лондона. Он свернул в узкую аллею, зажатую между обшарпанными домами, и оказался в сердце спального района. Воздух здесь был густым, тяжёлым — едкая смесь чего-то кислого, вроде скисшего томатного соуса, с резким аммиачным духом мочи, въевшимся в стены. Под ногами хлюпала присыпанная снегом грязь, скользкая от выброшенных прямо из окон объедков. На ступенях подъездов сидели пьянчуги, громко гоготали, шлёпали по столу засаленными картами. Сьюзен стояла чуть поодаль, у облупившейся стены, и смотрела на эту компанию с нескрываемым презрением. Одета она была легко, почти вызывающе для такой погоды: короткая кожаная дублёнка, распахнутая на тонкой сорочке, видавшая виды юбка, из-под которой виднелись обнажённые ноги. Её тёмная, смуглая кожа резко контрастировала с серой грязью улицы и белизной снега. Хотя она и была африканкой лишь наполовину, этот экзотический оттенок делал её заметной. Джордж почти ничего не знал о её происхождении, лишь обрывки информации, услышанные от Себастьяна: отец — египтянин, мать — марокканка. Как женщине с таким происхождением, да ещё и, вероятно, выросшей в исламской среде, удалось стать полицейским в Лондоне — оставалось загадкой. Сьюзен никогда не говорила о религии, не выказывала никакой веры. Возможно, именно это — трезвый, прагматичный взгляд на мир — и сблизило её когда-то с Татьяной. Сьюзен молча кивнула Джорджу и повела его в подъезд одной из убогих кирпичных хижин. Джордж шёл чуть позади, отставая на пару шагов, инстинктивно оглядываясь, пытаясь заметить слежку. Но здесь, в этом лабиринте ржавых остовов машин, мусорных куч и сломанных заборов, можно было спрятать целую армию. Сьюзен, похоже, думала о том же. Она провела его через весь дом и вывела во двор через чёрный ход. Они быстрым шагом пересекли двор и вошли в соседнее здание, поднялись на последний этаж. Из грязного окна они несколько минут молча наблюдали за улицей. Их внимание привлекли двое мужчин — слишком хорошо одетых для этого района, слишком целеустремлённо идущих по их следам. Сьюзен и Джордж переглянулись. Решили подождать. Джордж вытащил из кармана небольшой портативный диктофон. Он повертел в руках миниатюрную кассету, с удивлением разглядывая тонкую плёнку. Подумать только, эта крошечная вещица смогла записать их с Ким Юном разговор, да ещё и воспроизвести его с такой ясностью. Диктофон ему дала Сьюзен пару часов назад, перед встречей. Сейчас он молча протянул устройство женщине. Та, с едва заметной торжествующей улыбкой, сунула в глубокий карман дублёнки. Внизу раздались голоса. Мужчины, те самые, в дорогих пальто, немного покрутились у подъезда и вошли внутрь. Джордж и Сьюзен переглянулись. Насторожились. Сьюзен беззвучно вытащила из-за пояса юбки небольшой револьвер — судя по всему, «Веблей» — и вскинула его, держа перед собой. Джордж осторожно подошёл к лестничным перилам, заглянул вниз. Лестница была пуста. Но он чувствовал — они здесь. Их присутствие ощущалось почти физически. Сьюзен тем временем сдвинула задвижку на чердачном окне. Створка со скрипом отворилась, открывая путь на крышу. Она быстро вылезла наружу, оглянулась на Джорджа. Тот кивнул и полез следом. Черепица, покрытая тонкой корочкой льда, оказалась предательски скользкой. Джордж пошатнулся, едва не сорвавшись вниз. Падать было недолго, всего три этажа, но этого хватило бы, чтобы разбиться насмерть. Он осторожно прикрыл за собой деревянную створку окна и, пригнувшись, последовал за Сьюзен. Они двигались почти ползком, стараясь не высовываться над парапетом. Под ногами хрустел лёд, словно битое стекло. Холод пробирал до костей, пальцы рук онемели, потеряв чувствительность. Они добрались до края крыши. Рядом лежали несколько длинных, крепких досок. Сьюзен, не раздумывая, подтащила одну из них к краю и перекинула на крышу соседнего здания — импровизированный мост через узкий проулок. Метров пять, не больше. Но порывы ледяного ветра, гулявшие между домами, превращали эту короткую переправу в смертельно опасную игру. Джордж почувствовал, как по спине пробежал холодок. «Забавно», — мелькнула в голове ироничная мысль. — «Ещё час назад ты мечтал о смерти. А сейчас боишься упасть с крыши. Где логика, Джордж?» Он первым ступил на доску. Древесина под ногой качнулась, угрожающе скрипнув. Джордж замер, пытаясь удержать равновесие. Сьюзен, тихо хмыкнув, легко и уверенно шагнула следом. Когда они добрались почти до середины, снизу раздался крик. Сьюзен резко обернулась, толкнув Джорджа плечом. Грохнул выстрел. Пуля со свистом пронеслась мимо, выбив щепки из доски рядом с ногой Джорджа. Переправа опасно накренилась. Сьюзен вскрикнула, потеряла равновесие и упала на колени. Ещё один выстрел — пуля ударила в черепицу совсем рядом. Джордж быстро глянул вниз. На улице, задрав голову, стоял один из мужчин в чёрном пальто, тот, кого они заметили из окна. Второй уже спешил ему на подмогу. Джордж схватил Сьюзен за руку, помогая подняться, и увидел, как по её ладони течёт кровь. Пуля задела её, распоров кожу на животе. Женщина поморщилась от боли, но стиснула зубы, её глаза сверкнули решимостью. — Кто это такие, чёрт побери?! — вскрикнула Сьюзен, морщась от боли и пытаясь зажать рану на животе. — Беги! Быстрее! — крикнул Джордж, дёрнув её за руку. Снова раздались выстрелы. Доска, по которой они только что перебрались, с треском разлетелась на куски под градом пуль. Сьюзен, вскрикнув, едва успела отскочить на крышу соседнего здания. Она схватилась за раненый живот, другой рукой лихорадочно проверяя карман дублёнки — кассета, диктофон… все цело. Джордж одним сильным пинком сбросил оставшиеся обломки досок вниз, в тёмный проулок. Он быстро огляделся, прикинул путь отхода. — Эти идиоты сейчас бросятся в подъезд, через пару минут будут здесь, на крыше! — прошипел он, подхватывая Сьюзен под руку. — У нас мало времени! Они быстрым шагом, почти бегом, пересекли крышу, добрались до чердачного окна. Джордж помог Сьюзен спуститься внутрь, в пыльный, тёмный подъезд. Сьюзен была смертельно бледна, ноги её подкашивались, но она держалась. Ни слова жалобы, лишь сдавленное, надрывное дыхание да тихие стоны, вырывавшиеся сквозь стиснутые зубы. — Это не могут быть люди Общины, — выдохнула она, прижимаясь к холодной, грязной стене. — Какой им смысл стрелять по нам?! Что это за ублюдки? Кто они такие, Джордж, чёрт тебя дери?! Джордж подошёл к окну, пытаясь разглядеть преследователей, понять, куда они направились. Но улица была пуста. Подозрительно пуста. И вдруг волна пронизывающего холода прокатилась по подъезду, заставляя кровь застыть в жилах. Сьюзен ахнула, резко обернулась. В центре площадки воздух загустел, завихрился, превращаясь в пульсирующее облако чёрной пыли, которое неподвижно зависло над полом. На их глазах из этой жуткой, шевелящейся субстанции стали проступать очертания, сначала неясные, призрачные, а затем всё более отчётливые. Это была человеческая фигура. Она медленно вытянула вперёд расплывчатую, почти прозрачную руку, и в ней за доли секунды материализовался предмет. Направленный прямо на Сьюзен. С ужасом Джордж понял: это была идентичная копия револьвера его спутницы. Сьюзен отреагировала мгновенно. Выхватив револьвер, она разрядила его почти в упор в фигуру из пыли. Пули, казалось, просто проходили сквозь неё, не причиняя видимого вреда. Она лишь слегка покачнулась, словно от сильного порыва ветра, и продолжила своё медленное, неумолимое движение вперёд. — Бежим! — крикнул Джордж, схватив Сьюзен за руку и увлекая её за собой вниз по скрипучей лестнице. Выстрелы грохотали в тесном пространстве лестничной клетки, пули со свистом рикошетили от стен. Одна просвистела так близко от уха Джорджа, что он инстинктивно пригнулся. Сьюзен, тяжело дыша от боли и страха, пыталась отстреливаться на бегу, но её рука дрожала, и выстрелы уходили впустую. Они оказались на первом этаже. Сьюзен подбежала к неприметной двери, лихорадочно вставила ключ, провернула его раз, другой. Оказавшись внутри, она тут же заперла оба крепких замка и бросилась к камину — единственному предмету мебели в абсолютно пустой комнате. Ни обоев, ни ковров — только голые стены, пыль и гулкое эхо их шагов. Рука Сьюзен нащупала скрытый рычаг внутри каминной топки. Раздался тихий щелчок, и часть стены рядом с камином плавно отошла в сторону, открывая узкий, тёмный проход, ведущий куда-то вниз. — Сюда! Живее! — скомандовала она, протискиваясь в лаз. Джордж, помедлив лишь секунду, чтобы убедиться, полез за ней. Он услышал, как механизм за ними с глухим стуком закрыл тайный проход в камине.