Слёзы Лимба: Книга третья

1928 год

«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».

— Фридрих Ницше, «По ту сторону добра и зла» (1886)

— Нет! Господи, нет! — голос матери сорвался на пронзительный визг, тонкий и отчаянный, как крик раненой птицы. — Умоляю вас! Ричард, забившийся глубже под одеяло, услышал глухой, влажный звук. Потом еще один. Он не знал, что это, но от этого звука по спине поползли ледяные мурашки. Что-то тяжелое рухнуло на пол, и дощатый пол едва слышно скрипнул. Вслед за этим раздался голос отца, но он оборвался, захлебнувшись на полуслове. И всё стихло. Мальчик понял — они мертвы. Осознание пришло с пугающей, неестественной ясностью. Он лежал в своей кровати, превратившейся в островок безопасности посреди океана тьмы, и видел лишь смутные силуэты. С ним в комнате остался кто-то еще. Высокая фигура стояла к Ричи спиной, и ее сотрясала дрожь. Незнакомец дышал тяжело, рвано, словно только что пробежал много миль. Запах крови ударил в нос. Густой, приторный, как аромат подгнивших фруктов, к которым не притронется даже самая голодная крыса. Фигура качнулась и с силой пнула одно из неподвижных тел. Потом, немного помедлив, — второе. Удары были короткими и злыми, полными удовлетворения. Щелчок выключателя прозвучал в мертвой тишине оглушительно, как выстрел. Комнату залил резкий электрический свет, и мрак, бывший до этого укрытием, стал предателем, выставившим весь ужас напоказ. Стены были расписаны причудливыми алыми узорами. Брызги, потеки, мазки — они были повсюду, словно безумный художник решил украсить комнату единственной доступной ему краской. Мужчина в грубой холщовой маске, скрывавшей лицо, медленно прохаживался между телами, разглядывая свою работу. Ричи не сразу понял, кто лежит на полу в неестественных позах. А когда понял… его охватило не горе, а странное, холодное оцепенение. Будто он смотрел на сцену из дурного спектакля. Наверное, он был слишком напуган, чтобы чувствовать что-то еще. Фигура в маске медленно обернулась к нему. Ричи замер, вжавшись в подушку. Человек стянул маску. И улыбнулся. Мальчик смотрел в собственное лицо. Повзрослевшее, осунувшееся, с незнакомыми морщинками у глаз, но без сомнения — его. Взрослый Ричард стоял посреди комнаты, перепачканный в крови, и сжимал в руке огромный кухонный нож. Инстинктивно Ричи перевел взгляд на пол. Но там лежали уже не отец с матерью. Изломанные, искаженные тела принадлежали чудовищам из его ночных кошмаров — тварям с непропорциональными конечностями и пустыми, как колодцы, глазами. — Теперь все хорошо, Ричи, — сказал взрослый он, и его голос был спокойным, почти ласковым. — Мы сделали это вместе. Он протянул мальчику руку, измазанную в крови.

***

Ричи подбросило на кровати, он сел, вырванный из сна холодным потом. Тело била мелкая дрожь, но это был не озноб — это был отголосок ужаса, все еще цеплявшийся за него когтями. Рядом, укрывшись колючим пледом, тихо сопел Адам. В паре шагов от них в камине тлели угли, издавая слабое, умиротворяющее потрескивание. Это был всего лишь сон. Кошмар. Не более. Но он снова пережил ту ночь. Снова видел, как умирают его родители, и ничего не мог сделать. «На меня напали монстры», — вспомнил он собственные слова, сказанные Татьяне Хапперт. Тогда он не лгал. Во сне он снова убил их собственными руками. И они умерли наяву. Куда они бежали с Адамом потом? Как долго? Память была туманной, рваной, как старая тряпка. Он помнил лишь отдельные вспышки: заброшенный дом на обочине у замерзшего пруда, пронизывающий до костей ветер, который к ночи перерос в настоящую вьюгу. Помнил, как голод заставил его подняться на чердак и размозжить камнем голову одной из крикливых птиц. Ночью холод стал невыносимым, и даже огонь в камине почти не спасал. Адам, дрожа, прижался к нему что есть мочи, уткнувшись щекой в грудь, и только так сумел уснуть. А Ричи всю ночь смотрел на него, следил за каждым вздохом и пытался привыкнуть к оглушительной тишине в собственном теле. Там, где раньше билось сердце, теперь была пустота. Перед сном Адам прошептал: — Мы теперь умрем? Люди ведь не могут жить без сердца? Ричи промолчал. Он не знал ответа и смертельно боялся его узнать. Он помнил, как несколько часов из раны в груди сочилась кровь. Густая, черная, как мазут. Он просто смотрел на нее, на то, как она медленно пропитывает рубашку, с каким-то отстраненным ужасом, словно это происходило не с ним. В углу комнаты, в старом буфете среди пыльного сервиза, он нашел початую бутылку виски. Запах спирта вызвал приступ тошноты, но желание заглушить дрожь было сильнее. Может, это поможет. Хоть немного. «Мне страшно», — прошептал он в тишину, делая первый обжигающий глоток. «Очень страшно». Он сел на покосившийся стул у окна, прислонив его к стене, чтобы тот не развалился. Глядя в чернильную тьму за стеклом, он пил. Слезы потекли сами собой, беззвучно. Потом задрожали губы, и он всхлипнул, прикрыв лицо рукой. «Не плачь», — приказывал он себе. «Не смей. Слышишь, не смей!» Но внутренний голос будто оглох, и тело его не слушалось. Он не помнил, как уснул прямо на стуле. А проснулся от звука. Такого родного, почти забытого. Глухие, ритмичные удары разносились по всему телу. Сердце… Оно билось! Ричи вздрогнул и распахнул глаза. И снова наступила тишина. Пустота. Он коснулся рукой груди и с тоской посмотрел в окно. Рассвело. Первые лучи солнца осветили лес за домом, редкий, словно волосы дряхлой старухи. Среди сосен виднелись какие-то деревянные постройки. Но от этих карликовых домишек не веяло жизнью. Все же Ричи решил осмотреться. Ночная вьюга намела высокие сугробы, и продолжать путь пешком было бы безумием. Если там, в домиках, кто-то есть, он мог бы помочь. Хотя надежда на это таяла с каждой секундой. Еще ночью они нашли на чердаке два овчинных тулупа и пару зимних сапог. Одежда и обувь были великоваты, но это лучше, чем ничего. Судя по всему, в доме жили охотники: повсюду валялись разделочные ножи, а в погребе нашлись заледеневшие, присыпанные солью потроха и два ружья. Ричи взял одно. Холодный металл обжег пальцы. Он попытался вспомнить уроки Эрвана, но сейчас оружие казалось в его руках чужим и зловещим. Пальцы дрожали и не слушались. В голове эхом прозвучал голос наставника: «Твой страх должен стать твоим союзником. Пусть он обострит твои чувства. Следи за дыханием, чтобы оно не заглушало слух. Пока ты слышишь врага — ты жив». — Я видел старика, — вдруг сказал проснувшийся Адам, откусывая кусок поджаренной на углях птицы. Он поморщился, но продолжил жевать. — Седой, с бородой, как у рождественского деда. И глаза у него были добрые, я точно помню. Мне кажется, я его даже знал… Мальчик замолчал, глядя в пустоту. — Я не чувствовал ни боли, ни страха. Ничего. Вообще ничего. Ричи похолодел. Адам описывал человека, который вырезал из него сердце. Это точно был не Эрван и никто из его знакомых. Кто же это? Неужели он способен менять облик, принимать личину того, кому можно доверять? Может, он вколол им что-то? Ричи не знал, но был уверен в одном: тот, кто это сделал, не оставит их исчезновение без внимания. Вьюга замела их следы, но как долго они смогут прятаться? Нужно было возвращаться в Лондон. Вот только он не имел ни малейшего понятия, где они сейчас находятся. Здесь не имелось ни одного указателя. *** Ричи вышел из дома, прижимая ружье к груди. Мороз ударил по лицу, как пощечина, мгновенно украв воздух из легких. Овчинный тулуп грел, но был слишком велик, и порывы ледяного ветра то и дело пробирались под одежду. Огромные сапоги хлюпали на ногах при каждом шаге, грозя соскочить. Под ногами хрустели твердые, как стекло, сугробы. Ветер играючи подхватывал с их поверхности снежную пыль, и она на мгновение вспыхивала в слабом утреннем свете мириадами искр. Он подобрался к первому дому. Заглянув в мутное окно, Ричи увидел на пыльном трюмо дрожащий огонек керосиновой лампы. Из глубины дома доносился едва слышный, мелодичный шум радио. Они не одни! В груди Ричи впервые за долгое время шевельнулась слабая, хрупкая надежда. Он подошел к двери и неуверенно постучал. Густая, непробиваемая тишина была ему ответом. Он постучал снова, настойчивее. Ничего. Возможно, там старик, который плохо слышит? Или жилец просто крепко спит? Отбросив сомнения, Ричи толкнул дверь. Тяжелый, сладковатый запах разложения ударил в нос, и желчь подступила к горлу. Парень прикрыл рот рукавом тулупа, сдавленно простонав. Источник вони он нашел сразу. На полу, раскинув руки, лежали два тела — мужчина и женщина. Холод мумифицировал их, превратив кожу в пергамент синюшного оттенка. Процесс разложения почти остановился, но рой мелких, черных мошек все равно вился над трупами. У их ног несколько крыс, не обращая на насекомых внимания, пировали, отрывая от мертвой плоти кусочек за кусочком и издавая довольный писк. Ричи выскочил на улицу, захлопнув за собой дверь, и стал жадно глотать морозный воздух, сгибаясь пополам. Обойдя дом, он увидел нечто еще более странное. У окна, на толстой ветке дерева, вниз головой висели вороны, привязанные за лапы. Жуткая, гротескная гирлянда. Их тела еще не успели окоченеть — это сделали совсем недавно. Ричи двинулся мимо, стараясь не смотреть, но случайно задел одну из птиц плечом. Безмолвная тушка взорвалась пронзительным криком. Ричи отшатнулся. Птица забилась в судорогах, ее тело неестественно дергалось. Он заставил себя отвернуться, зажать уши, но вопль еще долго звенел в голове, постепенно затихая и превращаясь в слабое, жалобное карканье. Ричи не хотел думать, кто и зачем сотворил такое. Но он чувствовал — этот кто-то рядом. Он подошел к следующему дому. Стучать не стал. Внутри было пусто, но на столе стоял нетронутый ужин, покрывшийся тонкой корочкой льда. Ричи, не раздумывая, схватил с тарелки холодное печенье и жадно съел. Еще несколько штук он сунул в карман тулупа — для Адама. Ш-ш-ш-ш… Звук донесся из спальни. Ричи заглянул внутрь. На стуле у кровати стояло старое радио. «Ри-и-ичи-и…» — пропел издевательский голос сквозь треск помех. Это был не один голос, а целый хор, словно кто-то бешено крутил ручку настройки, и обрывки фраз дикторов из разных передач складывались в слова. «Я… зна-а-аю… где… ты-ы-ы… От меня… не… спря-я-ячешься… Я… найду… тебя…» Кровь застыла в жилах. Это было безумие. Он выставил перед собой ружье, целясь в невидимого врага. «А-ха-ха-ха!» — взорвался приемник безумным, многоголосым хохотом. «Глу-у-упый! Ты ме-е-ертвый! Все… здесь… мертвы-ы-ы-ы!» В этот момент Ричи услышал за спиной шаги. Осторожные, напуганные. Кто-то вошел в дом. Ричи метнулся обратно в гостиную, крепче сжимая ружье. Раздался испуганный женский вскрик. Он чудом не нажал на курок. Перед ним стояла светловолосая женщина со слипшимися от холода волосами и раскрасневшейся, обезвоженной кожей, ее лицо исказилось от ужаса. На ней был такой же нелепый, слишком большой тулуп. — Кто вы? — его голос прозвучал хрипло. — Я… я не отсюда, — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Я не знаю, как сюда попала. На вид ей было около сорока, но возраст выдавал не лицо, а взгляд — потухший, лишенный всякой жизни. Ричи показалось, что он уже видел эти глаза. И женщина, казалось, тоже увидела в нем кого-то знакомого. — Что с вами? — спросил он мягче. — Я плохо помню… — она опустилась на стул. — Я ищу своего сына. Его зовут Адам. Темноволосый мальчик, лет десяти… Вы не видели его? У него родимое пятно на шее… Я чувствую, он где-то здесь. Не знаю как, но чувствую… У Ричи перехватило дыхание. — Ваше имя… Кристина Дей? — Да! — она резко вскочила, и в ее глазах вспыхнула надежда. — Откуда вы знаете? Вы видели его? Моего сына? В голове Ричи пронеслись слова Адама, сказанные шепотом в темноте: «Мама бежала за нами, кричала, чтобы мы прятались… Пуля попала ей в живот. Я видел, как она умирает…» — Он… он сказал мне, что вы умерли, — осторожно произнес Ричи. — Нет! — обиженно и почти злобно ответила она. — Он не мог так сказать. Я не умерла. Я же здесь. Но Адам говорил и другое. Что видел маму, когда старик вырезал его сердце. Была ли это галлюцинация? Или эта женщина действительно все видела? Является ли она той, за кого себя выдает? Если Кристина Дей мертва, то она не может стоять здесь. Это невозможно. Ричи снова поднял ружье и наставил его на женщину. — Кто вы на самом деле? Она отпрянула, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать крик. Слезы хлынули из ее глаз. — Что вы делаете?! От резкого движения ее тулуп распахнулся. Одежда под ним, в области живота, была пропитана кровью. Густой, вязкой. Черной. Ричи медленно опустил ружье. — Вы… чувствуете боль? — спросил он, кивнув на рану. Она посмотрела вниз, словно впервые ее увидев, и покачала головой. — Нет. Ничего. Совсем ничего. — Простите, — выдохнул Ричи. — Я не хотел вас напугать. Я… должен был убедиться. Ваш сын здесь. Недалеко. Я отведу вас к нему. — Спасибо, — сквозь слезы прошептала она и слабо улыбнулась.

***

Ричи повел женщину обратно к дому, где оставил Адама. С неба повалил густой и тяжелый снег. Идти стало почти невозможно. Сапоги тонули в сугробах, соскальзывали с ног, и приходилось останавливаться, чтобы на ощупь отыскать обувь в белой круговерти, пока ее не погребло окончательно. Кристина Дей молчала всю дорогу. Ричи не знал, как к ней обращаться — мисс или миссис? Он знал, что стало с отцом Адама. Об этом писали все газеты: ритуальное сожжение, надрезы на груди, крики, которые слышал весь город. Мальчик полгода провел в клинике, но такие раны не лечатся уколами и беседами. Ричи чувствовал его боль как свою собственную. Их словно связала одна и та же болезнь души… Адам спал, когда они вошли. Лежал неподвижно, как мертвец, и Ричи на мгновение испугался. Он наклонился, прислушался к дыханию, легонько похлопал мальчика по щеке. Адам недовольно поморщил нос, но глаз не открыл. Ричи улыбнулся и погладил его по волосам. Кристина стояла поодаль, наблюдая за ними со странной отчужденностью. Казалось, она находится здесь лишь физически, а ее сознание блуждает где-то за гранью. А существует ли она вообще? Ричи уже ни в чем не был уверен. Может, все это — лишь мираж. Он отошел на кухню, к старому сервизу. В прошлый раз ему померещилась там бутылка коньяка. Глаза не обманули. Пыльная, наполовину пустая, она стояла в самом углу. Открыв ее, Ричи сделал большой глоток прямо из горла. Только так можно было сохранить остатки рассудка. Глоток, еще один. Горечь обожгла язык и горло, желудок свело спазмом, из глаз брызнули слезы. Он терпел. И вот, спустя мгновение, по телу разлилось пьяное тепло, в глазах потемнело. Ричи почувствовал, как мышцы лица расслабляются, и хихикнул. Кристина не обращала на него внимания. Она склонилась над сыном, ее кожа в свете лампы отливала болезненной зеленью. Она улыбалась, но молчала. Ричи вышел на улицу, чтобы протрезветь. Умылся снегом, даже пожевал его, чтобы сбить горечь. Опьянение отступило, но не прошло. И что, черт возьми, делать дальше? Куда идти по такому снегу? И где они? Лимб? Он вспомнил уроки Эрвана. Лимб пахнет гнилью и плесенью. Лимб — это руины и запустение. Все здесь подходит под описание. А что насчет радио, которое говорило с ним? Аномалия Лимба? А тени… Ричи вспомнил их появление в Лондоне. Безликие силуэты, держащиеся за руки. Они не проявляли агрессии, но их присутствие сковывало ужасом. «Они забрали Марию», — прошептал Ричи в ледяной воздух. Он вспомнил своего лечащего врача, и пустота в груди болезненно сжалась. Вдруг тишину разорвал выстрел. Потом еще несколько, быстрой очередью. Звуки доносились откуда-то из деревни. Вслед за выстрелами раздался запоздалый, отчаянный крик ворон. Ричи, пошатываясь, двинулся на звук. Ружье за спиной болталось, ударяя прикладом по спине. Он подошел к дереву и поморщился. От птиц остались лишь кровавые ошметки, разбрызганные по снегу. С ветки свисали обрывки веревок с крохотными лапками. Стреляли из дробовика, в упор. Но кто? Он услышал хруст снега. Кто-то медленно обходил дом с другой стороны. Ричи сорвал ружье с плеча и двинулся на звук, стараясь ступать как можно тише. Шаги незнакомца замерли. Ричи тут же остановился, прислушиваясь. Он различил тяжелый вздох, а затем — тихий, старческий смех. — Сынок! — голос был скрипучим, насмешливым. — Ох, сынок. Не в той деревне ты заплутал. Ой, не в той. — Кто вы?! — крикнул Ричи. Тишина. Он решил рискнуть. Выскочить из-за угла и столкнуться с ним лицом к лицу. Ричи обежал дом. Никого. И ни единого следа на свежевыпавшем снегу. — Эй! — отчаянно закричал он в пустоту. — Где вы?! На заднем дворе Ричи приметил приоткрытую дверь, ведущую в погреб. Она тихо поскрипывала на ветру, словно зазывая его спуститься. Возможно, старик там? Но разумно ли идти за ним в тесную ловушку? Ричи не знал, кто этот человек и с какой целью он устроил кровавую бойню над птицами. А что, если и те двое в доме — тоже его рук дело? Ричи тяжело сглотнул. Только бы это было не так. С другой стороны, у него есть ружье. Но успеет ли он выстрелить первым? Дробовик не оставит ему и шанса. Ступеньки оказались предательски скользкими. «Если я сверну себе шею здесь, то хотя бы не придется бояться выстрела в спину», — мрачно подумал Ричи. Дверь поддалась неохотно, заиндевевшие петли громко застонали. Судя по сугробу, наметенному внутри, ее не открывали очень давно. На потолке, как в ледяной пещере, выросли сосульки. Ни следов. Ни запаха. Ричи окинул взглядом полки с припасами: ряды банок с маринованными овощами и фруктами, теперь намертво вмерзшими в стекло. Разочарованно вздохнув, он уже собрался уходить, как вдруг его внимание привлек металлический блеск за одним из шкафов. Дробовик. Он подошел ближе и увидел, что оружие сжимают иссохшие руки пожилого мужчины. Старик сидел, прислонившись к стене, и не смотрел на Ричи. Да и смотреть ему было нечем. Глазницы были пусты. Птицы, — догадался парень, брезгливо отворачиваясь. Следы от когтей и клювов покрывали все лицо и руки мертвеца. Холод почти поборол трупный запах, но вблизи все еще ощущалась тошнотворная вонь. Тогда кто стрелял? Внезапно наверху, в доме, раздался шум. Скрипнули половицы, кто-то двигал мебель. А потом заиграло радио. Тишину прорезал беззаботный джаз. Ричи замер, сжимая ружье до боли в костяшках. Женскому голосу из приемника стал подпевать охрипший мужской голос. Он пел негромко, почти не фальшивя, и в этом пении слышалось приторное счастье. Ричи боялся выйти. Боялся снова никого не найти. Или, что хуже, найти еще одного мертвеца. Но стоять в ледяном погребе с трупом было невыносимо. Он медленно поднялся по лестнице, осматриваясь по сторонам. Он так хотел, чтобы это была просто заброшенная деревня. Но когда он заглянул в дверной проем дома, эта надежда умерла. Внутри никого не было. Только пара ног в грубых ботинках, висевших над полом. Счастливый певец повесился. А джаз все играл, но теперь его жизнерадостность казалась зловещей пародией, похоронным маршем… Радио. Оно здесь ключ ко всему. Дверь в дом была заперта. Ричи, недолго думая, разбил прикладом окно и осторожно залез внутрь. Осколки захрустели под ногами. В комнате царил хаос: разбитая посуда, перевернутые стулья, разбросанные книги. У кровати валялась гора одежды, а рядом с ней, в петле, висел ее хозяин, его тело было обнажено. Ричи старался не смотреть на его лицо, успел заметить лишь седую бороду, запачканную чем-то темным. Радиоприемник стоял на кухонном столе. Рядом с ним были разбросаны старые фотографии. Пожелтевшие карточки с фривольными девицами, позировавшими в откровенных позах. Ричи на секунду задержал на них взгляд, но тут же отшатнулся, заметив на глянцевой поверхности липкие белесые пятна. Покойник, видимо, решил устроить себе последний пир для глаз. Парень схватил приемник и вылез обратно на улицу. Находиться в доме было невыносимо. Нужно возвращаться к Адаму и его матери. Там, в относительном спокойствии, он попытается разгадать тайну этого проклятого устройства. «Бе…ги…» — прошипел хор голосов из радио. «Смер…ть… идет за тобой…» — Кто вы? — крикнул Ричи, тряся приемник. — Ответьте! «Мы… те… кто… умер… Они… умерли… Мы… умер… ли…» Колени подогнулись, и он едва не выронил тяжелый аппарат. «Ри-и-и-и-ичи-и-и!» — зашипело радио и резко замолчало. Ричи тяжело задышал, инстинктивно хватаясь за то место на груди, где когда-то билось сердце. Чистый, первобытный ужас парализовал его. Он рухнул на колени. Что это за место? Что здесь, черт возьми, происходит? Вскочив, он бросился бежать, прижимая к себе приемник. Он пытался не думать о том, что видел. Но образы мертвецов вспыхивали в его сознании снова и снова…

***

Он ввалился в дом, захлопнув за собой дверь с такой силой, что задрожали стены. Ричи прижался к стене и сполз вниз на пол, издав рваный, судорожный вздох, и спрятал лицо в ладонях. Кристина оторвала взгляд от спящего Адама и посмотрела на него. Мальчик теперь лежал в старом кресле, которое она, видимо, притащила из другой комнаты, укутанный в несколько одеял. В глазах женщины не было ни страха, ни сочувствия — лишь холодное, отстраненное любопытство. Радио, которое Ричи все еще сжимал в руке, снова зашипело. Не было ни музыки, ни голосов — лишь мертвый, ровный белый шум. Но этот шипящий звук пугал не меньше, чем зловещие послания. Ричи поднялся, прошел на кухню и поставил приемник на стол. Он сел напротив, не отрывая взгляда от решетки динамика. Радио оживало рядом с аномалиями, рядом с мертвецами. Оно создавало иллюзию присутствия, говорило с ним голосами тех, кого уже нет. Но он никого не видел. Ни с кем не смог поговорить. Кристина беззвучно подошла и села рядом, с легким удивлением взглянув на приемник. — Где ты нашел его? — ее голос был ровным и тихим. — В одном из домов. — Ясно, — так же спокойно ответила она, и ее взгляд уплыл куда-то в сторону. — Вы… вы что-нибудь знаете об этом? — хрипло спросил он, кивнув на приемник. — О голосах в шуме? — Белый шум… — она говорила медленно, словно вспоминала что-то давно забытое. — Это не звук вселенной, как думают некоторые. Это звук тишины. Тишины между мирами. Некоторые говорят, что если долго слушать, можно услышать эхо. Голоса тех, кто заблудился по пути. — Значит, я не схожу с ума? — его голос дрогнул. — Эти голоса… они настоящие? — Настоящее — это то, что ты можешь потрогать, — она вяло улыбнулась. — Все остальное… лишь иллюзия. Мозг видит то, чего боится, или то, чего отчаянно желает. Он сам дорисовывает образы в пустоте. Это наша слабость. Ричи посмотрел на нее, на ее спокойное лицо, на темное пятно на ее одежде, и, собрав последние крохи смелости, задал вопрос, который жег его изнутри. — А вы? Вы верите, что… мертвы? Кристина долго молчала, ее взгляд был устремлен на сына. Затем она медленно поднялась, и на ее губах снова появилась та же пустая, безжизненная улыбка. Не сказав ни слова, она вернулась к креслу Адама, оставляя Ричи наедине с его вопросом и бесформенными звуками из радио.

***

Прошло несколько часов. Ричи задремал, уронив голову на стол. Радио молчало. Он очнулся от резкого толчка, словно кто-то ударил его по затылку. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он протер глаза, зевнул. Его взгляд упал на кресло, где спал Адам. Кожа мальчика казалась неестественно бледной, почти восковой. За все это время он ни разу не пошевелился. Ричи поднял голову и встретился взглядом с Кристиной. Она сидела напротив, и в ее глазах больше не было пустоты. Там плескалось настоящее, живое материнское горе. Ричи все понял, но отказывался верить. Он подскочил к креслу, отстраняя женщину. Она не сопротивлялась, лишь тихо заплакала и отвернулась. Адам не спал. Его стеклянные глаза смотрели в никуда, а на губах застыла слабая, почти незаметная улыбка. Ричи коснулся его груди. Пальцы тут же стали влажными и липкими. Черная кровь пропитала одеяла насквозь. Руки Кристины тоже были в ней. — Когда? — прошептал он. — Только что. Он… он дышал все это время, я слышала, — ее голос сорвался. — Мой мальчик… Ричи вылетел на улицу и со всей силы ударил кулаком по стене дома. Потом еще и еще, пока костяшки не превратились в кровавое месиво, а боль не стала единственной реальностью. — Почему?! — заорал он в серое, безразличное небо. — Почему все вокруг меня умирают?! Если ты там есть, Господи, ты это видишь?! Тебе нравится?! Из дома донесся шум. Радио ожило, взрываясь какофонией криков — мужских, женских, детских. Они не складывались в слова, это был чистый, концентрированный ужас. Ричи зажал уши, но продолжал стоять на месте, играя желваками. Адам хотел жить. Хотел увидеть маму. Он ее увидел. И теперь он мертв. Его последнее желание исполнилось… *** Стемнело. Ричи вернулся в дом. Кристина так и сидела, сгорбившись над сыном, как каменная горгулья на крыше собора, и что-то бормотала себе под нос. Тело мальчика Ричи решил не трогать. Он боялся. Он поднялся на чердак, нашел старое кресло-качалку, укутался в одеяла и попытался уснуть. Внизу догорал камин — он подбросил туда ножки от стульев, чтобы Кристина не замерзла. Но находиться рядом с ней было невыносимо. Смотреть на неподвижное тело мальчика, вспоминать его взгляд, полный надежды… Он не мог. Он не смог его спасти. Ему ничего не снилось. А может, он и не спал. Очнулся от странного шума внизу. Что-то упало. А потом… стоны. Но это были не стоны горя. В них слышалось жуткое, животное наслаждение. Чавканье. Клацанье зубов. Ричи узнал этот звук. Холодный пот прошиб его. Он вскочил и начал спускаться. На последней ступеньке замер. Свет от камина бросал на стену уродливые тени. Он увидел силуэт Кристины. Она склонилась над креслом, и ее голова быстро двигалась вверх-вниз. Ричи осторожно шагнул вперед. Кристина отрывала от тела сына кусок за куском. Она уже съела большую часть его лица и теперь вгрызалась в шею. Отвращение подступило к горлу, но юноша парализовал тошноту и заставил себя метнуться к ружью, лежавшему на кухонном столе. Женщина услышала его. Она резко обернулась. Это было уже не человеческое лицо. Перепачканное плотью и черной кровью, с оскаленными зубами, оно издало пронзительный, нечеловеческий визг. Словно дикий зверь, она двинулась на него. Ричи выстрелил. Грохот оглушил его, но, к счастью, он попал в цель. Женщина отлетела назад, но тут же вскочила на ноги, совершенно невредимая. На ее теле зияла новая дыра, но ей, казалось, было все равно. Она не шла — она бежала на него. Ричи лихорадочно перезарядил ружье. Еще выстрел. Тот же результат. Она вскочила на стол, на мгновение замерла в нелепой, обезьяньей позе и прыгнула. Ричи чудом увернулся, ударив ее наотмашь прикладом по голове. Это дало ему секунду. Но она была уже рядом. Ее зубы сомкнулись на его левой руке. Он услышал отвратительный хруст. Боль, ослепляющая, чудовищная, пронзила его до самого мозга. Он с ужасом посмотрел на свою руку. Там, где были пальцы, теперь было кровавое месиво. Она откусила их. И теперь с аппетитом жевала. Воспользовавшись его шоком, она толкнула его. Падая, Ричи успел схватить со стола солонку и швырнул в нее. Мелкая белая пыль окутала ее. Кристина взвыла от боли, отпрянув назад. Ее кожа в местах соприкосновения с солью задымилась. — Соли боишься, тварь? — прорычал Ричи сквозь боль. Он зачерпнул с пола горсть соли и снова бросил в нее. Она завизжала, закрывая лицо руками. Но затем совершила еще прыжок. Она повисла у него на шее, готовясь вцепиться в горло. Ричи изловчился и швырнул щепотку соли ей прямо в открытый рот. Она отскочила, захрипела, судорожно хватаясь за горло. Безумие в ее глазах сменилось ужасом, а затем… узнаванием. — Мой… мальчик… — прошептала она, глядя на изуродованное тело в кресле. Ее глаза наполнились слезами. Она пошатнулась, упала на колени, а затем завалилась набок. Изо рта хлынула кровь. Взгляд застыл на лице Адама. На ее лице появилась маска невыносимой скорби… Ричи, пошатываясь, подошел и высыпал на тело остатки соли. Оно зашипело, как раскаленный металл в воде. Голова закружилась, он взглянул на свою изувеченную руку и выругался сквозь стиснутые зубы. Он добрел до двери, вышел на морозный воздух и рухнул на колени. Его вырвало. Он кашлял, задыхался, рыдал, как ребенок. А проклятая деревня молча смеялась над ним из своих темных окон. Из дома за его спиной снова донеслось шипение радио. И сквозь помехи прорвался чистый, ангельский звук рождественского детского хора. Ричи поднял голову, посмотрел на звезды. И усмехнулся сквозь слезы.