Слёзы Лимба: Книга третья

Октябрь, 1919 год.

«Я — враг, убитый тобой, мой друг».

— Уилфред Оуэн, «Странная встреча» (1918)

Конец октября принес с собой по-настоящему ноябрьскую стужу. Воздух пропитался запахом угля и сырости. Солнце, тусклое, как старая медная монета, весь день висело над городом, окрашивая листву в грязно-ржавые тона. Лондон походил на брошенный на мели пароход, чьи трубы усердно пыхтели, отравляя небо сажей и дымом. Последние три дня лил дождь, а когда он прекращался, тучи, тяжелые и свинцовые, не уступали небу ни дюйма. Пробираясь по мокрым тротуарам, Эрван чувствовал себя призраком на выцветшем дагерротипе. Он привык к одиночеству — к тому, что не у кого стрельнуть папиросу «Вудбайн» и некому бросить банальное: «Доброго утра». С Татьяной они не виделись уже месяц. С того самого вечера, что закончился молчаливым прощанием на пороге ее дома. Он воспринял это как окончательный отказ и долго не мог прийти в себя. Первые две недели он, словно одержимый, возвращался к ее двери. Но окна были темны, не пахло свежей выпечкой, и даже ее рыжий кот не мяукал за дверью, как бывало прежде. Он не знал, где она, с кем она, жива ли вообще. Мысли об этом сжимали сердце ледяными тисками, и эту боль не могла бы заглушить даже самая сильная настойка лауданума. Он влюбился. И теперь ее лицо мерещилось ему в каждой женщине, спешащей по своим делам, в каждом случайном силуэте в тумане. Ох, если бы тогда ему хватило духу ответить на ее вопрос о любви… Он бы сказал, не колеблясь ни секунды. Сказал бы, что любит… За что ему это? Почему он так безрассудно отдал свое сердце той, что решила, будто проще всего — просто исчезнуть? Почему он до сих пор мечтал о встрече, о ее губах, о стройном теле, покрытом испариной после их близости? Каждый такой образ, вспыхивавший в памяти, вызывал предательское тепло внизу живота, и Эрван всякий раз был благодарен своему тяжелому шерстяному пальто, скрывавшему его состояние от чужих глаз. Он снял комнату в доходном доме на окраине центра, как можно дальше от прежней жизни. Скромных накоплений, отложенных на «черный день», хватило лишь на месяц вперед. Жилище было убогим: спальня, в которой едва помещалась кровать и комод, и крохотная кухонька с общей уборной в конце коридора. Но после ночевок в ночлежках это казалось почти роскошью. Прямо под его окном зиял черный провал входа в метрополитен. Грохот поездов в середине дня был невыносим, что и объясняло дешевизну комнаты. В первый же день Эрван законопатил все щели в ветхой раме старыми газетами и тряпьем. Шум стал глуше, но все так же закладывал уши. Иногда приходилось просто бежать на улицу, спасаясь от этого железного скрежета. Чтобы выжить, он устроился разнорабочим на строительство какого-то научного центра. Работа была каторжной: таскал кирпичи, месил цемент, копал мерзлую землю. К вечеру тело ломило так, что сил на размышления о собственной жизни просто не оставалось. После смены он заходил в ближайший паб, заказывал пинту горького эля и выпивал, не закусывая — лишь тот скудный паек, что выдавали на стройке, служил ему и обедом, и ужином. Вернувшись в свою каморку, он смывал с себя грязь ледяной водой из кувшина и зарывался с головой под толстое, пахнущее нафталином одеяло. Так прошло три недели. А сегодня ночью выпал первый снег — диковинка для октябрьского Лондона. Впрочем, Эрвана это ничуть не удивило. Он безучастно смотрел в окно, уже одетый в свою рабочую робу, и следил за полуживыми тенями, которых судьба выгнала на мороз еще до рассвета. Ему не было их жаль. Ему было наплевать. Эрван был уверен: если ту сгорбленную старушку сейчас раздавит на скользкой брусчатке красный двухэтажный омнибус, он и бровью не поведет. Стены из дранки были тонки, как бумага. Он слышал каждый хриплый вздох соседа-чахоточника, каждый надрывный плач младенца этажом выше и каждое старческое ворчанье из коридора. Вряд ли они догадывались, что в его комнате вообще кто-то живет. Единственный звук, который от него исходил, — плеск воды около десяти вечера. Эрван стал неестественно тих: ходил почти бесшумно, не говорил, не смеялся, не злился. Он просто существовал для самого себя, да и в этом, кажется, уже сомневался. До стройки он добирался на метро. Две станции в душном, набитом людьми вагоне, и он на месте. Стройка была исполинской, и в этой муравьиной суете рабочие едва ли запоминали лица друг друга. Каждый день Эрван обменивался парой слов с новыми людьми, и все беседы сводились к одному: он лишь делал вид, что слушает. Слова влетали в одно ухо и вылетали из другого. Он словно разучился понимать английскую речь, и с каждым днем все отчетливее проступал его старый немецкий акцент. Этого было достаточно. Стоило кому-то услышать его произношение, как разговор тут же обрывался, а собеседник находил предлог, чтобы отойти. Великая война закончилась всего год назад, но ее эхо все еще звучало в умах людей. Ноги в стоптанных ботинках распухли от холода. Окоченевшие пальцы отказывались сжимать рукоять лопаты. Еще один день каторги. Еще один вечер над пинтой пива, еще одна ночь под одеялом под неутихающий грохот подземки. Он не знал, хватит ли у него сил на что-то большее, чем это тупое выживание. А сейчас он просто работал, стараясь ни о чем не думать. Лишь одна мысль грела его: скоро полдень, и им выдадут паек. Несъедобная дрянь — кусок хлеба и ломтик солонины, — но это лучше, чем ничего. Он проглотит его в два счета. А после будет думать о пинте ледяного пива, которое приятно обожжет пустой желудок.

***

День пролетел незаметно. Первую его половину Эрван таскал мешки с цементом и доски в паре с тщедушным подростком лет четырнадцати, который дрожал от каждого порыва ледяного ветра. Одного взгляда на мальчишку хватило, чтобы понять — сирота. Заношенная одежда висела на нем мешком, волосы свалялись в колтуны, а от самого него исходил кислый запах давно не мытого тела. Из-за своего маленького роста и вечной суеты он напоминал испуганного воробышка. Что-то в этом образе тронуло Эрвана, и он, проявив несвойственное себе сочувствие, старался держать мальца при себе, давая ему работу полегче и отгоняя от него хмурые взгляды других рабочих. Они назвались друг другу. Немецкий акцент Эрвана сперва смутил и его нового напарника, но мальчишка быстро смекнул, что в этом холодном месте лишь этот угрюмый иностранец готов проявить к нему хоть толику участия. Поэтому он никуда не отходил и ловил каждое слово Эрвана, когда тот негромко объяснял, как правильно укладывать кирпич или обращаться с инструментом. В полдень они получили свои пайки. Эрван и Алан — так звали мальчишку — забрались на третий ярус строительных лесов. Сидя на шатких досках, они уплетали свою скудную еду, молча наблюдая за копошащимися внизу рабочими. Стройка двигалась мучительно медленно. Сюда, казалось, согнали весь сброд Лондона — людей, отчаявшихся найти другую работу. Многие были недавними иммигрантами, едва говорившими по-английски, и общение между ними часто сводилось к размахиванию руками. Эрван порой ловил себя на мысли, что стая обученных обезьян возвела бы это здание куда быстрее. — Где ты живешь, Алан? — нарушил молчание Эрван. — В доме у родителей моего друга, сэ́р, — ответил мальчик, смутившись прямого вопроса. — Мой отец помер от испанки в прошлом году. А мать… от чахотки, когда я был еще младенцем. Я один. Родители друга меня не жалуют, заставляют отдавать им почти все, что зарабатываю. Но они дают мне угол на чердаке и похлебку на ужин. Это куда лучше, чем ночлежка. Эрван неуклюже приобнял его за худые плечи. — У меня тоже была семья. — Они умерли на войне? — с тихим сочувствием спросил Алан. — Нет. Они живы. Но… — Эрван замолчал, подбирая слова, и тяжело вздохнул. — Я потерял с ними связь. Для них я погиб на фронте. Когда я вернулся, то понял, что не смогу послать им ни весточки, ни телеграммы. — Почему? — Война разрушает не только дома, Алан. Она падает на семью, как снаряд. И все. Очаг гаснет. У остывшего камина больше никто не соберется. И скоро все забудут, что в нем когда-то горел огонь. Вечером, получив расчет, Эрван поманил мальчишку за собой в паб. Внутри было шумно, пахло дешевым табаком, элем и жареным луком. Он заказал две пинты пива, увенчанные шапками густой пены, себе — полную, Алану — разбавленную. Движимый жалостью, Эрван заплатил за все сам и вдобавок заказал тарелку гренок и два горячих мясных пирога. Он еще никогда не видел, чтобы кто-то ел с такой звериной жадностью. Алан проглотил все в несколько мгновений, почти не жуя. Пиво ударило ему в голову почти сразу. На лице мальчишки застыла глуповатая улыбка, и он с любопытством принялся разглядывать публику. Заведение было полно уставших рабочих, но в темных углах виднелись и женщины в ярких, вызывающих нарядах. Они курили, громко смеялись и бросали оценивающие взгляды на мужчин. Алан глазел на них с наивным изумлением. — Они… продают себя? — прошептал он, покраснев. — Они продают то, что у них есть, чтобы выжить. Как и мы с тобой, — ровным голосом ответил Эрван, сделав глоток. Сегодня горечь пива не казалась ему такой пленительной. — Жизнь — это рынок, Алан. У каждого свой товар. Кто-то продает силу своих рук, кто-то — свое тело, а кто-то — свою душу. Главное — не продешевить. Одна из женщин, помоложе других, с дерзким взглядом и ярко накрашенными губами, улыбнулась Эрвану. Он едва заметно кивнул в ответ. Покрутившись возле столика с подвыпившими дельцами, она все же направилась к ним. — Не скучаете, джентльмены? — проворковала она, положив руку Эрвану на плечо. Она вряд ли замечала Алана, даже ни разу не взглянула на него. На вид девушке было около восемнадцати, а может, она была и чуть младше. Но в ее глазах не было ни капли девичьей робости — лишь усталая деловитость женщины, давно знающей цену и себе, и мужчинам. Это была просто работа, и она выполняла ее так хорошо, как только могла. В голове Эрвана на мгновение вспыхнул образ Татьяны. Чтобы погасить его, он был готов на все. Ему нужно было забвение, хотя бы на несколько часов. Он полез в карман и нащупал несколько монет, отложенных на ужин. Этого хватит, чтобы купить несколько часов беспамятства. — Пошли, — кивнул он Алану. Тот покраснел так сильно, что даже веснушки на его лице утонули в багрянце. Но он встал и поплелся за ними.

***

Девица, не оглядываясь и не проронив ни слова, повела их наверх. Алан, чей мир и без того качался от выпитого внизу дешевого эля, еле держался на ногах. Узкая крутая лестница скрипела под каждым их шагом. Воздух здесь был спертым, пропитанным запахами сырости, дешевых духов и чего-то кислого, въевшегося в старое дерево. Перила, липкие на ощупь, опасно шатались, и Эрван инстинктивно прижался к стене. Ковровая дорожка, некогда, должно быть, багровая, теперь истерлась до самых ниток. На втором этаже их встретил длинный коридор. Воздух здесь был спертым и тяжёлым — смесь мужского пота, женских духов с резким жасминовым оттенком и чего-то куда более телесного, отчего Эрван ощутил приступ тошноты. Из-за тонких перегородок доносились мужские стоны и грубый женский смех, прерываемые хлопками плоти о плоть. Эрван усмехнулся. Вряд ли в «собачьей позе» находилась именно дама. Алан же, бедняга, казался совершенно потерянным — он и сам не понимал, куда и зачем его ведут. Их довели до самой дальней комнаты. Света почти не было, приходилось идти на ощупь, спотыкаясь о небрежно оставленные башмаки и чьё-то рваное платье. — Сюда, — бросила девушка через плечо и, дождавшись, пока они переступят порог, провернула в замке ключ. Громкий щелчок старого механизма прозвучал в тишине комнаты как выстрел. Она, не глядя на них, подошла к граммофону и завела его. Из медного рупора полилась сладковатая, заезженная мелодия вальса, искаженная шипением и треском старой пластинки. Тяжелые бархатные шторы были наглухо задернуты, отрезая комнату от ночного города. Единственная керосиновая лампа на комоде отбрасывала на стены багровый свет, в котором выцветшие обои казались пропитанными старой кровью. Эрван видел, как под тонкой тканью рубашки мелко дрожит грудь Алана, как бьется жилка на его шее. Но в широко раскрытых глазах мальчика был не страх, а лихорадочное предвкушение, пьянящая смесь любопытства и возбуждения. Вероятно, он впервые в жизни видел «ночную бабочку» не на пошловатой почтовой открытке из тех, что тайно продавали в лавках Сохо, а вот так близко — живую, дышащую, пахнущую дешевой пудрой и табаком. Девушка плавно, словно кошка, подалась к нему, наклонилась и что-то прошептала прямо в ухо, так тихо, что Эрван не разобрал ни слова. Глуповатая мальчишеская улыбка озарила лицо Алана. И тут же погасла, сменившись маской непонимания, а затем — чистого, животного ужаса. Он дернулся, будто от удара тока, из горла вырвался сдавленный хрип. Тело его обмякло и тяжело рухнуло на пол. На его светлой рабочей рубахе, прямо под сердцем, начало стремительно расплываться багровое пятно. Под ним на потрескавшийся линолеум уже натекала темная, густая лужа. В руке девушки, которую она до этого момента держала за спиной мальчика, холодно блеснул тонкий стилет. — Что ж, найти тебя оказалось непросто, Кристофер, — произнесла она, и ее голос изменился, стал ниже и лишился всякой женской мягкости. Она медленно повернулась к Эрвану, и на ее лице застыла хищная, торжествующая ухмылка. С лезвия стилета на линолеум капала алая густая жидкость. — Неужели ты думал, что убийство одного из нас останется безнаказанным? — Больно… — донесся с пола булькающий хрип. Алан закашлялся, и изо рта у него хлынула темная кровь. — Эрван… Девушка даже не взглянула на него. Небрежным, отточенным движением она метнула стилет. Лезвие, сверкнув в свете лампы, описало короткую дугу и с глухим, влажным стуком вонзилось мальчику точно в лоб, пригвоздив его голову к полу. Тело Алана в последний раз дернулось и затихло. Эрван смотрел на это, и его собственное сознание поразилось тому холоду, что сковал его изнутри. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Ни капли жалости. Он просто наблюдал, как гаснет свет в глазах ребенка, которого он, фактически, привел сюда на убой. В этот момент тишину разорвал протяжный, нечеловеческий вой за окном. Он не был похож на женский крик — скорее на зов какого-то ночного зверя, полный тоски и голода. — А-у-у-у-у… Эхо пронеслось по пустым улочкам. Девушка на миг замерла, ее голова склонилась набок. Затем она подошла к телу Алана, выдернула стилет из черепа и, брезгливо отряхнув его о штанину мертвеца, снова вскинула оружие. Инстинкт выживания наконец прорвался сквозь апатию Эрвана. Он метнулся в сторону, к окну, лихорадочно ища хоть что-то, что могло бы послужить щитом. На маленьком столике лежал тяжелый, увесистый том в кожаном переплете — «Кентерберийские рассказы». Он схватил его за мгновение до того, как девушка снова метнула нож. Удар был такой силы, что книга едва не вылетела из рук. Лезвие пробило толстый переплет и вошло в страницы по самую рукоять. От места удара пополз тонкий дымок с запахом паленой кожи и старой бумаги. Эрван попытался вырвать нож, но едва его пальцы коснулись металла, как по руке пробежал разряд мучительной боли, словно он сунул ладонь в огонь. Он вскрикнул и выронил книгу. Металл рукояти был раскален добела. — Все Старшие боятся титана, — расхохоталась «ночная бабочка». — Для вашего вида он — чистый яд. Подержал бы еще секунду — и твоя плоть стекла бы с костей. — А-у-у-у-у! — вновь раздался вой, на этот раз ближе. Она не стала тратить время. Из складок платья появился второй, точно такой же нож. Одним прыжком она сократила дистанцию. Комната была слишком тесной для маневра. Холодное лезвие полоснуло его по груди, расписываясь на рубашке красным. Эрван отшатнулся, но она тут же нанесла второй удар, вспоров ему живот. Боль была чудовищной, не похожей ни на что. Сознание отказалось это принимать. Он закричал и рухнул на спину. Комната поплыла, багровый свет лампы заплясал перед глазами. Он попытался отползти, царапая ногтями линолеум. — Куда собрался? — процедила она, с хрустом вдавив острый каблук в пальцы его руки. — Наше веселье только начинается. И вдруг — оглушительный грохот разорвал воздух. Оконное стекло разлетелось вдребезги, осыпав пол дождем сверкающих осколков. Вместе с порывом ледяного ветра в комнату ворвался едкий запах пороха. Тяжелые бархатные шторы, пробитые насквозь картечью, повисли рваными, дымящимися лохмотьями. Пламя керосиновой лампы затрепетало и погасло, погрузив комнату в почти кромешную тьму. Девушка, стоявшая в центре этого хаоса, издала короткий вскрик. Ее отбросило назад, словно ударом невидимого кулака. Она рухнула на пол, и в слабом свете уличного фонаря стало видно, как под ней стремительно расползается темное, влажное пятно. — Эрван… Голос прозвучал совсем рядом. Невероятно тихий после оглушительного выстрела, но отчетливый. Мягкий. Женский. Эрван почувствовал, как прохладные пальцы коснулись его щеки, стирая липкую кровь. Он с трудом сфокусировал зрение. Над ним, в слабом свете, проникавшем с улицы, стояла темноволосая женщина. Лет тридцати. Ее строгое темное платье было незаметным, почти сливалось с тенями, но бледное лицо, казалось, светилось изнутри. Он не знал ее. Никогда прежде не видел этого лица. Его тело затрясло, вкус на губах был горько-железным. Вкус его собственной крови.

***

Беспамятство, о котором он молил, подкрадывалось медленно. Первые несколько минут после появления темноволосой женщины Эрван был лишь куклой, которую куда-то вели. Ватные ноги скользили по полу, а перед глазами стояла плотная серая дымка. Он не слышал голосов; в ушах оглушительно стучало собственное сердце, и с каждым шагом его ритм замедлялся, превращаясь в ленивое движение маятника старых часов. Кажется, его спустили по скрипучей лестнице, провели по коридору, от которого несло подвальной гнилью и сыростью. На мгновение зрение прояснилось, но он не увидел ничего, кроме тьмы. Впереди маячил высокий силуэт — возможно, женский — с керосиновой лампой в руке. Ее дрожащий свет выхватывал из мрака мокрые, покрытые плесенью кирпичные стены. В этот момент ноги Эрвана подкосились. Падая, он ощутил под ладонями ледяную жижу, и этот липкий холод показался ему до ужаса знакомым. Перед глазами мелькнул образ: ржавая решетка тюремной камеры в катакомбах под разрушенной церковью. В нос ударил резкий запах мяты.

***

Он очнулся от другого, еще более едкого запаха, который впился в память за годы на фронте. Нашатырь. Пробуждение было мучительным. Над ним склонилось встревоженное лицо той самой женщины, теперь он видел, что на ней было простое бежевое пальто. Ее ледяные пальцы сжимали его плечо. Эрван понял, что сидит на каком-то деревянном ящике в непроглядной темноте, которую едва разгонял свет лампы в руке второго человека, стоявшего у него за спиной. Женщина облегченно выдохнула и обернулась. — Что будем делать, Сьюзен? — спросила она. Из тени шагнула высокая темнокожая женщина в фетровой мужской шляпе и мешковатом твидовом костюме. Она двигалась с резкой, хищной грацией. С холодным безразличием она окинула Эрвана взглядом, устало покачала головой и на вопрос отвечать не стала. Они находились в каких-то подземных коммуникациях, возможно, в старых винных погребах. Судя по приглушенной музыке и пьяному гоготу наверху, они не ушли далеко от борделя. — Они скоро поймут, что она мертва, — наконец произнесла Сьюзен, ее голос был низким и ровным. — Там было слишком много людей Общины. Надо уводить его. Петр должен ждать у выхода. — Кто вы? — просипел Эрван. Сьюзен направила свет лампы ему в лицо, заставив его поморщиться. — Выглядит отвратительно, — констатировала она. — Потерял слишком много крови. Он умрет, если мы не вытащим его. — Он наш единственный шанс, мы не можем отступить! — в голосе первой женщины зазвенело отчаяние. — Доктор Ломан поставил на него все. Другого пути нет, Сьюзен. — Доктор выбрал не того, Винни. Но я здесь только из-за тебя, — Сьюзен передала лампу Винни, рывком подняла Эрвана на ноги и потащила его вперед по туннелю. Позади них завыл сквозняк, донеслись встревоженные крики. Сьюзен ускорила шаг, ее хватка на плече Эрвана стала почти болезненной. Он заметил, что его живот туго перевязан тряпьем. Кровь все еще сочилась, пропитывая ткань, но уже не хлестала так сильно. — Ты — разменная монета, парень, — тихо бросила Сьюзен ему на ухо, пока они почти бежали по темному коридору. — Ломан использует тебя, чтобы спасти своего сына. А мы — чтобы спасти свои шкуры. Мы пережили то, что не должны были. Если бы ты знал, скольких потеряла Винни… Сыновей. В холодную апрельскую ночь двенадцатого года. Все из-за них. Они не люди. Монстры. Вечно голодные. — Что с вами случилось? — выдавил Эрван. — Мы были на «Титанике». Плыли вторым классом. Мы выжили, заплатив страшную цену. И платим до сих пор. Для всего мира мы — в списке погибших. И теперь ты такой же призрак, как мы. За их спинами раздался топот и громкие голоса. Винни ахнула. Кто-то ворвался в помещение с ящиками. Судя по шуму, их было не меньше дюжины. — Они были здесь! — проревел устрашающий бас. — Найти! Убить всех! Винни в отчаянии размахнулась и ударила лампой о стену. Стекло разлетелось, и они погрузились во тьму. — Тихо! — заорал тот же голос. — Они здесь! Ищите! — Бегом, — прошептала Сьюзен. Каждое движение отзывалось в теле Эрвана разрядом боли. Рана пульсировала огнем, сердце работало на износ. Он был уверен, что вот-вот снова потеряет сознание, но адреналин держал его на ногах. Впереди, в конце туннеля, вспыхнул ослепительный свет ацетиленового фонаря. Винни, шедшая первой, вдруг вскрикнула и упала. В проеме стояли силуэты. Группа мужчин, одетых так же, как Сьюзен: шляпы, строгие костюмы. В их руках были не пистолеты, а тяжелые автоматические дробовики Browning Auto-5, грозное оружие, способное превратить человека в решето за пару секунд. Сьюзен в ужасе замерла, ее пальцы впились в плечо Эрвана. Это был конец. И тут же грянул ад. Грохот выстрелов слился в один непрерывный рев, эхом отражаясь от стен туннеля. Картечь рвала их тела на куски. Боль была мгновенной и всепоглощающей. Мир взорвался красным, а затем почернел. Мужчины стреляли, пока не опустели магазины, превратив три человеческие фигуры в бесформенную кровавую массу. — Сжечь здесь все, — приказал один из них. — Никаких следов. Двое принесли канистры с бензином и щедро полили то, что осталось от их жертв. Едкий запах ударил в нос. Один из них чиркнул спичкой. Крошечный огонек задрожал в его пальцах. Оставалось лишь бросить его.