Слёзы Лимба: Книга третья

Декабрь, 1927 год.

«Мы живем, как и грезим, — в одиночку».

— Джозеф Конрад, «Сердце тьмы» (1899)

Сирены полицейских автомобилей Wolseley выли звонче пробудившихся птиц. Еще до того, как бледное декабрьское солнце успело протиснуться сквозь свинцовую дымку, узкую улицу заполнили сотрудники столичной полиции. Занавески в окнах напротив зашевелились, словно живые. Обеспокоенные жильцы, накинув на плечи халаты и шали, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь морозные узоры на стеклах. Одна полная дама в чепце даже вооружилась театральным биноклем и стала выкрикивать что-то своей соседке сверху на ломаном, но оттого не менее претенциозном французском. Та лишь охала, прижимая к груди пушистого кота, которого едва не уронила в своих дряблых ручонках. Ким Юн вышел из автомобиля и вдохнул колкий воздух. Ветер тотчас зачесал его жгуче-черные волосы набок, открыв лоб, на котором уже залегли тонкие морщины от привычки хмуриться. Он плотнее застегнул тяжелое шерстяное пальто и, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости, двинулся вперед. Ким Юн хромал, но держался так прямо, что его хромота казалась досадной несправедливостью, а не слабостью. Рядом с ним беззвучно шагали несколько мужчин в безупречно отглаженных костюмах. Под пиджаками топорщилось нечто, что придавало их фигурам жесткую, неестественную угловатость, и они держались настороже, сканируя окна и крыши. Ким Юн нервничал, хотя внешне оставался спокоен. Он поднял взгляд на окна нужного этажа и разглядел на подоконнике горшки с цветущей геранью. Минутная, почти болезненная улыбка тронула его губы, словно он заставил себя отодвинуть уголки рта друг от друга. Легкий снег начал припудривать тротуары и плечи констеблей, оцепивших вход. День обещал быть морозным, от холода щипало кожу. Где-то за углом детский хор репетировал рождественский гимн, и эти чистые, невинные голоса — O Come, All Ye Faithful… — странным диссонансом отдавались в голове Ким Юна. Он на миг прикрыл глаза, борясь с приступом головокружения. Мужчины в костюмах тут же шагнули ближе, их плечи напряглись. Но Ким Юн легким движением руки заверил их, что все в порядке, и продолжил идти, слушая, как скрипит под подошвами его ботинок свежий снег. У входа в парадное стояли двое полицейских в высоких шлемах. Они что-то вполголоса обсуждали и осматривали землю под ногами. Один из них, заметив приближающуюся группу, придавил окурок сигареты каблуком тяжелого ботинка и выпустил облако дыма, смерив хромающего джентльмена в дорогом пальто изучающим взглядом. Ким Юн вежливо склонил голову в своей азиатской манере, что заставило констебля удивленно приподнять бровь, и уверенно продемонстрировал кожаную книжечку с тисненым гербом. — Детектив-инспектор Ким Юн, Уголовный розыск, Скотленд-Ярд, — представился он, убирая удостоверение в нагрудный карман. — Есть что-нибудь для меня? Мы получили ордер на обыск квартиры Себастьяна Морана. Собственно, за этим я и прибыл. — Жильцы три дня кряду жаловались управляющему на дурной запах из квартиры тридцать шесть, сэр, — отрапортовал старший констебль. — Говорят, пахло гнилью, как в мясной лавке в жару. Но без ордера мы не могли вскрыть дверь. — Мистер Моран появлялся в эти дни? — Никак нет, сэр. Его никто не видел. Последний раз его видели в прошлую пятницу, возвращался поздно, был пьян и не в духе. Но есть кое-что еще. Одна из свидетельниц из дома напротив, миссис Доррис, клянется, что видела, как в ночь на пятницу, около четырех утра, Себастьян Моран вытаскивал из багажника своего Austin Seven что-то тяжелое, завернутое в рогожу, и затащил внутрь. Миссис Доррис говорит, по очертаниям это напоминало свернутое в комок человеческое тело. Но было темно, туман, так что она не может быть уверена. — Это все? — Ким Юн нахмурился. — А вы сами… ощутили этот запах? Полицейский на мгновение замялся. — Нет, сэр. Сейчас — ничего. Ветер, может… — Хорошо. Разочарование холодной волной прошло по венам Ким Юна. Запаха нет. Значит, худшие опасения подтвердились. Себастьян увез с собой то, что принес сюда на той неделе. Автомобиля во дворе нет. Значит, внутри дома его тоже нет. Он знал, что сюда придут. И ушел заранее. Ускользнул. Замок, старый и капризный, поддался не сразу, но дубликат ключа, выданный побледневшим управляющим, все же провернулся с жалобным скрежетом. Дверь, распахнувшись, тут же уперлась во что-то. Это был опрокинутый торшер; осколки его лампочки хрустнули под ботинком первого вошедшего констебля. Внутри царил разгром. — За квартирой присматривала миссис Олбрайт, из сто пятой, — тихо доложил один из местных полицейских, оставшихся у двери. — Старушка со странностями, говорят, уже выживала из ума. Себастьян оставил ей ключ, чтобы поливала цветы, когда его нет. На прошлой неделе она скончалась. Перерезала себе горло за завтраком. — На прошлой неделе? — переспросил Ким Юн, не оборачиваясь. — В какой день? — В воскресенье, сэр. Через четыре дня после того, как Моран принес свой груз. Самоубийство? Вряд ли. Нужно будет узнать о ней все. Ким Юн шагнул в квартиру. Перевернутая мебель, вывороченные ящики комода, одежда и личные бумаги — все было выброшено на пол. Земля из разбитых цветочных горшков смешалась с водой в грязное месиво. Судя по разбухшим страницам книг, превратившимся в бумажную кашу, прихожую затопило. Источник нашелся быстро: в ванной комнате из крана все еще тонкой струйкой бежала вода в переполненную до краев ванну. Вода была мутной, темно-багрового цвета. Тяжелый, медно-сладковатый запах ударил в ноздри. Ким Юн брезгливо прикрыл нос шелковым платком. Кровь. Она была повсюду: стены были забрызганы бурыми потеками, раковина и зеркало — словно покрыты жуткой красной глазурью. Полицейские позади него замерли, кто-то сдавленно ахнул. Но Ким Юн смотрел на эту бойню с холодным равнодушием. Словно именно этого и ожидал. Он заглянул в ванну и, не колеблясь, погрузил руку в ледяную, вязкую воду. Пальцы нащупали на дне что-то острое и холодное. Это был длинный кухонный нож. Осмотрев его, детектив заметил на лезвии застрявшие кусочки плоти. Им резали тело. И Ким Юн был уверен — человеческое. Внезапно из гостиной донесся шум. Сначала он был почти неразличим за перешептываниями констеблей, но затем механический скрежет стал нарастать, превращаясь в невыносимый визг. Белый шум, шипящий и агрессивный, хлынул из-под груды книг по философии, заглушая все остальные звуки. Ким Юн прошел в комнату и обнаружил источник — помятый радиоприемник Marconiphone. Его бакелитовый корпус был настолько деформирован, словно по нему прошлись тяжелым сапогом, пытаясь заставить замолчать навсегда. Но радио продолжало жить. Ким Юн прислушался, склонив голову. Он был уверен: сквозь помехи он отчетливо слышит чье-то дыхание. Хриплое, булькающее, переполненное слепой яростью. Словно последний вздох подстреленного зверя, чья глотка забита кровью. Пальцы детектива задрожали, и он выронил приемник. Тот ударился о пол и с треском развалился на части. Звук оборвался. Ким Юн тяжело дышал. Трость в его руке мелко дрожала, выстукивая по дощатому полу нервную дробь. Он попытался выпрямиться, гордо вскинуть подбородок, но тело отказывалось повиноваться. Пришлось вцепиться в трость обеими руками, чтобы не упасть. Мужчины в костюмах с тревогой шагнули к нему. Отшатнувшись, Ким Юн едва не потерял равновесие. Его взгляд случайно упал на высокое зеркало в потемневшей раме, до этого скрытое уцелевшими по какому-то чуду цветами. Зеркало пересекала глубокая трещина, искажая отражение, превращая мир в кривую, нелепую пародию. Но самым жутким в этом кривом зазеркалье был не интерьер. Это был он. Сгорбленный, высохший старик с пергаментной кожей, вцепившийся в трость костлявыми пальцами. Он тяжело дышал и в немом ужасе глазел на Ким Юна. Этот старик глядел на Ким Юна с тем же ужасом, с каким Ким Юн глядел на него. Детектив резко отвернулся, громко сглотнув. Холодный пот ручьями стекал по вискам. И тут шум вернулся. Но теперь он был не в радио. Он был везде. Он исходил от стен, сочился из разбухших страниц книг, шептал из кровавых потеков в ванной. От него было не укрыться. Ким Юн покачнулся. Ноги больше не держали его. Закатив глаза, он рухнул на пол. — Господин Юн! — бросились к нему полицейские. — Детектив! Что с вами? Тело Ким Юна выгнулось на полу неестественной дугой, забилось в страшной конвульсии. Изо рта пошла густая белая пена, и его крик утонул в булькающем хрипе. Полицейские в ужасе отшатнулись, их крики о помощи исчезли в белом шуме, который, казалось, теперь сочился из самих стен. И вряд ли они видели то, что видел Ким Юн. Из теней соткалась высокая фигура в истлевшем медицинском халате. Лицо этого человека было чудовищной картой боли — сетка гноящихся шрамов превратила кожу в багровое месиво. Черты исказились, застыв в маске вечной, неутолимой ярости. И вся эта ярость была направлена на бьющегося на полу детектива. Словно по невидимой команде, полицейские замерли. Их движения стали синхронными, кукольными. Они выпрямились, их лица, словно вылепленные из воска, не выражали ничего. С механической точностью они подняли свои револьверы Webley, и сухой щелчок взводимых курков прорезал даже шипение в голове Ким Юна. Дула всех пистолетов теперь смотрели на него. Их глаза стали абсолютно белыми, без зрачков и без жизни. Они ждали приказа. — Каково это — ощущать себя беззащитным? — голос был тихим шепотом, но он пронзил мозг детектива, как ледяная игла. Фигура склонилась над ним, и длинные, холодные пальцы сомкнулись на его шее, словно тиски. — Смотри. Рука повернула голову Кима прямо к треснувшему зеркалу, заставляя его встретиться взглядом с отражением дряхлого, умирающего старика. — Это и есть настоящий ты, — прошипел призрак. — Немощный, сломленный, на пороге смерти. Ты цепляешься за время, как глупый мальчишка, но остановить его не можешь. Я мог бы убить тебя прямо сейчас. Но твое время… еще не пришло. Ким Юн задыхался. Слово вырвалось из его горла вместе с кровавой пеной. — Вальдемар?.. Искаженное лицо над ним растянулось в жуткой ухмылке. — Помнишь. Вальдемар выпрямился, но его хватка не ослабла. Вместе с ним, словно марионетка на ниточках, тело Ким Юна оторвалось от пола и безвольно повисло в воздухе. В глазах призрака вспыхнул лихорадочный, торжествующий огонь. Ким Юн вцепился в ледяные пальцы, вонзил в них ногти, пытаясь ослабить хватку, но его собственное тело предавало его. Вальдемар словно высасывал из него жизнь, и по венам разливалось ледяное онемение, вытесняя силу и волю.

***

Ровно в семь тридцать на пустую платформу вполз поезд, окутав сводчатый потолок вокзала едким жаром и запахом угля. Темно-красные вагоны проплывали мимо, и долгий, протяжный скрип колес напоминал жалобную мелодию. Заходящее солнце било сквозь высокие арочные окна, заливая кирпичные стены и грязные стекла вагонов тревожным багрянцем. В воздухе стоял густой запах соли и влажного песка, но Татьяна не слышала ни крика чаек, ни рокота прибоя. Только лязг и шипение поезда вплетались в эту оглушающую тишину, напоминая о том, что она где-то существует. Внутри вагонов было пусто. Ни единой души, ни забытой на сиденье кепки, ни небрежно брошенного пальто. Возможно, это была его первая станция. Но разве в столь поздний час бывают совершенно пустые поезда? Женщина не помнила, как оказалась здесь. Мысли о том, что предшествовало этому моменту, были похожи на попытку разглядеть что-то в густом тумане — бесплодную и утомительную. Казалось, она всегда сидела на этой скамье, на этом безлюдном вокзале. Поезд остановился. Тяжело откашлявшись облаком белого пара, он резко замер, словно уткнувшись носом в невидимую преграду. Татьяна сидела напротив еще минут десять, а может, и больше — она давно перестала следить за временем. Когда последние лучи солнца растворились в сумерках, на перроне зажглись тусклые газовые фонари. Откуда-то сверху, с пешеходного моста, донеслись тяжелые, размеренные шаги. Они гулко отдавались под сводами вокзала. Татьяна обернулась. Мужчина в расстегнутом пальто неуклюже спускался по лестнице, тяжело опираясь на трость и останавливаясь после каждой пары ступеней, чтобы перевести дух. Он взглянул на нее поверх своих очков-половинок и улыбнулся. Его бородатое лицо излучало такое спокойное дружелюбие, что оно казалось неуместным в этом странном месте. Татьяна узнала его мгновенно. И не испытала ни радости, ни удивления, ни даже толики страха. Она словно ждала его. Татьяна лишь поправила свое бежевое пальто и шляпку-клош в тон, машинально убрала за ухо рыжую прядь, выбившуюся из прически. Мужчина кивнул ей в знак приветствия и тяжело опустился на скамью рядом. — Доктор Ломан… что это за место? Этот поезд… для нас? — А что подсказывает вам ваше сердце, Татьяна? — его голос был мягким и глубоким. — Выглядит ли он как ваш поезд? Чувствуете ли вы, что вас кто-то ждет в конце пути? — Я ничего не чувствую. И не помню. — Порой, отсутствие воспоминаний — это и есть самый ясный ответ, — он вздохнул, и в этом вздохе была вековая усталость. — Вы мертвы, доктор? — ее голос прозвучал ровно и спокойно. Она сама удивилась бы такому тону, случись этот разговор в другой жизни. — Разве мертвые могут наслаждаться прохладой вечернего бриза? — он улыбнулся. — Или я лишь эхо, которое вы хотели услышать? — Тогда… мертва ли я? — А это имеет значение? — он посмотрел на ее умиротворенное лицо. — Вы спокойны. Вы впервые за долгое время по-настоящему спокойны. Разве это не важнее? Поезд издал долгий, пронзительный свисток, и весь состав задрожал, готовый тронуться. Дружелюбное выражение исчезло с лица доктора Ломана, уступив место глубокой, отеческой печали. Он мягко сжал ее руку своей теплой, сухой ладонью и заглянул ей в глаза. Татьяне не нужны были слова, чтобы понять. Нужно садиться в поезд. — Станция Элдвич, — прошептал он, и в его глазах блеснул огонек. — Не пропустите ее. После нее… после нее будет только тьма. Татьяна молча кивнула и поднялась. Каждый шаг к открытой двери вагона отдавался гулким эхом в ее душе. У самого порога она обернулась, чтобы бросить на пожилого мужчину прощальный взгляд. Это было интуитивное знание, холодное и ясное: она больше никогда его не увидит. Он не последует за ней. Его роль была сыграна; он был лишь привратником на ее пути, и теперь он останется сидеть на этой вечной станции, ожидая поезда, который больше не придет. Ее взгляд скользнул по большим вокзальным часам. Ровно восемь. Последний багровый осколок солнца утонул за горизонтом, и ночь вплотную подступила к зданию вокзала, жадно заглядывая в окна. Только редкие фонари стойко держали оборону, создавая островки дрожащего света в наступающем океане голодного мрака. — Там ты обретешь то, что так долго искала! — его голос донесся до нее, словно издалека, хотя их разделяло всего несколько десятков футов. Он поднял руку в прощальном жесте. Печальная, но светлая улыбка коснулась ее губ. Она шагнула в холодный воздух пустого вагона, пахнущего старым деревом и пылью, и выбрала место у окна. Когда она повернулась, чтобы поймать его взгляд еще раз… скамья была пуста. На досках, где он только что сидел, одиноко лежало его черное пальто, а рядом, на брусчатке перрона, — упавшая трость. И в тот же миг на эту трость бесшумно опустился ворон. Угольно-черный, с блестящими, как бусины, глазами. Это была первая живая птица, которую Татьяна увидела здесь. С резким взмахом крыльев ворон взмыл в темнеющее небо, и его гортанный, одинокий крик разорвал тишину. Толчок. Лязг сцепки. Поезд медленно тронулся, и платформа со скамьей, пальто и тростью начала скользить назад, растворяясь в темноте. Татьяна не знала, что ждет ее впереди. Она прижалась лбом к холодному стеклу и, глядя на проносящиеся мимо огни, беззвучно шептала, как молитву, одно-единственное слово. «Элдвич. Нельзя пропустить станцию Элдвич».

***

Огонь в камине обратился в россыпь тлеющих угольков. Они еще дышали жаром, но это было уже не живое пламя, а лишь его угасающее эхо. Комнату окутывал полумрак, который в другой ситуации можно было бы счесть уютным, почти рождественским. Снаружи доносились далекие детские голоса, распевающие колядки. Эрван дремал в кресле, придвинутом почти вплотную к камину. В неровном свете угольков его кожа казалась пергаментной, серой и безжизненной. «Он мертв», — прошептал себе под нос Джордж. — «Дышит смертью. В нем нет ничего живого». Несмотря на близость камина и тяжелую дубленку, его пробил ледяной озноб. Он надеялся, что это лишь усталость, но жар, медленно поднимающийся изнутри, говорил об обратном. Словно из тени, рядом с ним возникла Сьюзен. Ее прохладные пальцы коснулись его руки, и она с материнской нежностью провела по его костяшкам. Джордж поднял на нее тяжелый взгляд и выдавил слабую улыбку. Она смотрела на Эрвана с той же смесью страха и отвращения, что и он. Ему отчаянно хотелось спросить, терзают ли ее те же мысли, но слова застряли в горле. Впрочем, в ее ясных, широко раскрытых глазах он уже прочел ответ. — Я хочу кое-что показать тебе, — прошептала она. Ее пальцы сжались на его руке, и в этом движении была внезапная, почти паническая резкость. — Что? Она приложила палец к своим губам и взглядом велела ему молчать. Они подошли к тому, что Джордж до этого принимал за часть стены — плотной, выцветшей шторе, сливавшейся с гнилыми обоями. Женщина молча отодвинула в сторону пыльный комод; Джордж помог ей. Эрван даже не пошевелился, но Сьюзен то и дело бросала на него тревожные взгляды. Она покажет мне то, что он пытался скрыть? Но зачем? Он не доверял здесь никому, но выбора не было. Он шагнул за ней во тьму. Они оказались в длинном, узком коридоре. Со стен сочилась холодная влага, оставляя на пальцах Джорджа склизкий след. За тонкими стенами слышались шаркающие шаги и неразборчивое бормотание. Где-то в глубине дома звякнуло разбитое стекло, за ним последовал короткий женский вопль и глухой, влажный удар — будто на пол уронили мешок с мясом. В самом конце коридора Сьюзен остановилась перед еще одной занавешенной дверью. Контраст был ошеломляющим. За грязной тканью скрывалась небольшая, но безупречно убранная комната. Здесь тоже был камин, и живой огонь отбрасывал теплые блики на полированное дерево мебели. Его взгляд приковало трюмо с большим зеркалом. Рядом с тремя тонкими свечами, источавшими аромат мяты и лаванды, стояла фотография в серебряной рамке. Пожилая женщина со строгим, но добрым лицом. Гувернантка его отца. Анна Стрингини. — Она отдала свою жизнь за нашу правду, — голос Сьюзен был тихим и скорбным. — Я… я не понимаю, — Джордж в ужасе перевел на нее взгляд. — Что с ней случилось? — Ее убили. Пытали, чтобы узнать об Эрване. Она лгала им, до самого конца. Но она ушла не одна. В той камере что-то произошло. Они погибли вместе с ней. Еще двое. — Кажется, я догадываюсь, кто, — Джордж закрыл глаза. — Я знал ее… все свое детство. Мои воспоминания — рваные клочки, но она… она была в каждом из них. Сьюзен смотрела не на него. Ее взгляд был устремлен в самый дальний, темный угол комнаты, на высокую кровать с резным изголовьем. Свет камина едва дотягивался туда. Из-под одеяла свисала тонкая женская рука, почти касаясь пола. Эти изящные пальцы, эта фарфоровая кожа… Он узнал бы их из тысячи. Дыхание застряло у него в горле. Сьюзен подошла к кровати и чиркнула спичкой, зажигая керосиновую лампу. Тусклый свет выхватил из темноты умиротворенное лицо Татьяны. Она спала. Но это был мертвый, неподвижный сон. Ее грудь не вздымалась. Она была похожа на изваяние, застывшее в момент наивысшей красоты, прямо на пороге смерти.

***

Резкий, судорожный вдох вырвал Джорджа из забытья. Он распахнул глаза. Сердце колотилось о ребра, легкие горели, а по вискам струился холодный пот. Он все еще сидел в глубоком кресле у камина. Напротив него сидел Эрван. Он спокойно отхлебнул из фарфоровой чашки, от которой поднимался тонкий пар. — Дурной сон, Джордж? — голос Эрвана был до ужаса безразличным. — Или это и есть сон? Джордж поежился. Озноб, терзавший его в видении, никуда не делся, он вцепился в него ледяными когтями. Мозг отчаянно пытался зацепиться за что-то настоящее, но все ускользало. Что реально? Эта комната или та, с телом Татьяны? Что-то было не так. Запах. Тот самый запах мяты и лаванды. — Я вижу, как ты цепляешься, — продолжил Эрван, ставя чашку на столик. — Пытаешься понять, где заканчивается одно и начинается другое. Тебе кажется, что ты потерял связь с реальностью. Но что, если ты, наоборот, впервые прикоснулся к правде? Той, что страшнее любого вымысла. Его взгляд метнулся по комнате и зацепился за каминную полку. И тогда он их увидел. Три тонкие, оплывшие свечи из трав. — Эти свечи не создают видения, Джордж, — тихо произнес Эрван, проследив за его взглядом. — Они лишь сжигают ложь, которой ты себя окружил. Они показывают тебе то, что твое сердце и так знает, но разум боится признать. Ты пришел сюда один. Нашел этот путь сам. Осталось лишь найти ключ. Головокружение нахлынуло черной, тошнотворной волной. Комната поплыла, звуки исказились. Джордж зажмурился, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Когда он снова открыл глаза, кресло напротив было пустым. Лишь одинокая чашка с остывающим кофе на столике говорила о том, что там кто-то сидел. Или это всего лишь еще одна деталь, которую нарисовало его воображение? За окном завывал ветер. Где-то вдали снова запел детский хор. Светало. Сквозь щели в заколоченных досках пробивался серый утренний свет, и в нем кружился волшебный, неправдоподобно чистый снегопад. Джордж был один. Абсолютно один в этой комнате. — Ты сам пришел сюда… — слова сорвались с его губ шепотом. И тут же его сотряс смех. Тихий, потом громче, переходящий в безумный, надрывный хохот. — Ты сам зажег эти свечи… Он все понял. Сьюзен. Эрван. Разговор с ними. Это не были ни призраки, ни видения. Это был он. Разговор с самим собой. Игра его воспаленного, отчаявшегося разума. Комнату пронзил дикий, животный крик. В яростном порыве он вскочил, схватил с полки свечи и с силой разбил их о стену. Воск и сушеные травы разлетелись по комнате. — ОНИ МЕРТВЫ, ТВОЮ МАТЬ! — закричал он так, что заболело горло. — ВСЕ! ИХ БОЛЬШЕ НЕТ! Он рухнул на колени посреди комнаты, закрыв лицо руками. Его плечи сотрясались от смеха, переходящего в отчаянные, сухие рыдания. Все стало на свои места. Абсолютно все.

***

Надтреснутое лицо Вальдемара исказила ухмылка, он едва сдерживал торжествующий смех. Его пальцы, превратившиеся в когти хищной птицы, глубже впивались в шею детектива. Грязные, нестриженые ногти рвали тонкую кожу, и по подбородку Ким Юна потекла струйка теплой крови. Он жадно хватал ртом воздух, но о пощаде не молил. В его темных глазах не было ни капли страха — лишь холодное, расчетливое презрение. Словно он, а не чудовище, был здесь хозяином положения. Полицейские, застывшие как восковые фигуры, вот-вот должны были нажать на спусковые крючки. Их пули изрежут его тело, разорвут внутренности, как стая голодных псов. Но Ким Юн продолжал невозмутимо смотреть в безумное, изуродованное шрамами лицо, чего-то выжидая. И это спокойствие начало беспокоить Вальдемара. В его горящих глазах промелькнула тень растерянности. Кровь пропитала туго накрахмаленный воротничок, окрасила губы и зубы Ким Юна в багровый цвет. Его руки, скрытые под тяжелым пальто, дрожали, пальцы онемели от холода и недостатка кислорода. Сознание уплывало. В последние мгновения ясности он нащупал под слоем ткани скрытые ножны. Вспотевшая ладонь сомкнулась на холодной рукояти. В густеющем сумраке гостиной сверкнул тонкий клинок. Этой вспышки Вальдемар не заметил. Этой темнотой Ким Юн и воспользовался. Задержать дыхание. Унять дрожь. Собрать остатки сил. Резкий, животный вскрик разорвал тишину. Вальдемар разжал пальцы. Ким Юн, рухнув на пол, вонзил стилет ему в грудь. Лезвие вошло по самую рукоять. Закашлявшись кровью, детектив бросил взгляд на полицейских. Словно получив безмолвный приказ, они открыли огонь. Ким Юн метнулся в сторону кухни, рывком опрокинув набок тяжелый дубовый стол. Пули забарабанили по столешнице, выбивая щепки. Это укрытие не продержится долго. Он схватился за горло, морщась от раздирающей боли. Еще немного, и Вальдемар раздавил бы ему гортань. Руки тряслись так сильно, что он едва мог удержать свой револьвер. Зрение расплывалось, превращая комнату в кашу из теней и вспышек выстрелов. Стрелять пришлось почти наугад, ориентируясь на звук шагов по хрустящим под ногами книгам. Один из них прямо за углом. Он стрелял, скрепя сердце. Выхода не было. Эти люди в форме больше не принадлежали себе. «Если они поддались один раз — они вечные пешки. Их разум — лишь глина, из которой можно лепить что угодно». Выстрел. Грохот эхом пронесся по квартире. Пуля оторвала полицейскому часть черепа; кровь и мозги омерзительным узором легли на стену. Это оружие было сделано на заказ. Его пули, проникая в тело, разрывались, не оставляя жертве ни единого шанса. Патронов было мало. Всего десять штук. Слишком ценные, чтобы тратить их на марионеток. Но сейчас его руки были слишком непослушны для точной стрельбы. Ему нужно было оружие, которое сделает работу за него. Он прижался спиной к столу. — Елизавета, не подведи, — ласково прошептал он, проводя пальцем по изящной гравировке на стволе револьвера. Оружие с надписью на корейском языке было единственным, что отделяло его жизнь от смерти. С криком раненого зверя Вальдемар вырвал из груди стилет. Кровь хлынула на истлевший халат, но он, казалось, не замечал раны. Сжимая в руке окровавленный клинок, он, пошатываясь, двинулся на Кима. Детектив уловил его движение и дал два выстрела. Пули с глухим стуком вошли в тело, заставив мужчину споткнуться, но не остановив его. Взревев от ярости, Вальдемар швырнул клинок. Лезвие с глухим, вибрирующим стуком вонзилось в столешницу. Холодный металл прошел в дюйме от лица Кима. Двое полицейских рухнули на пол с развороченными головами. Их кровь забрызгала картины и живые цветы, создавая отвратительный натюрморт. Снаружи поднялась суматоха, послышались испуганные крики, но никто не спешил на помощь. «Мои люди… — с горечью подумал Ким. — Они под его влиянием». Вальдемар не упустил бы такую мелочь. — Твои верные псы ждут за дверью! — прохрипел Вальдемар, зажимая рану на груди. — Одно мое слово — и они начнут резать глотки невинным. Все это закончится, как только умрешь ты. Невысокая цена, правда? Ты служишь ему! Тому, кто сделал это со мной! Кто сломал мое тело! Мой разум! Мою душу! А ты… ты всего лишь мальчишка на побегушках! Лжец, возомнивший себя главарем! — Сколько же вас там, Джордж? — выкрикнул Ким, лихорадочно заряжая последние три патрона. — Вальдемар настолько реален, что может управлять твоим телом. Одна личность в двух местах. Так где же третья? Где Эрван? Как ты показывал его нам? Ты ведь сам веришь в него. Слушаешь его советы. Но это все ты. Фигура в больничном халате замерцала, словно помеха в радиоэфире, истаивая, и на ее месте возник Джордж в своей кожаной дубленке. Он плакал, в ужасе глядя на свои руки, на стилет, который все еще сжимал в пальцах. Затем его взгляд упал на алое, расползающееся пятно на собственной груди. — Твоего брата никогда не было, — голос Кима был тверд, как сталь. — Он умер в том особняке много лет назад. И тогда ты создал его копию внутри себя. Твоя совесть, твой защитник. Но эта внутренняя борьба породила чудовище. Я так долго пытался понять, что ты такое. И теперь все ясно. Фантом — это ты. — НЕТ! Крик был нечеловеческой силы. Низкий, ультразвуковой визг, который чувствовался скорее костями, чем ушами. Окна в комнате лопнули, осыпавшись на пол дождем осколков. Джордж вцепился в свои волосы, вырывая их целыми клочьями. — ТЫ НЕ В МОЕЙ ГОЛОВЕ! — ревел он, его голос искажался, ломался. — ЭРВАН! ЭРВАААН! Весь дом задрожал. По стенам побежали трещины, с полок посыпались книги и посуда. Ким вскинул револьвер и выстрелил. Пуля ударила Джорджа в лицо. Его голова резко дернулась назад, но он устоял. Медленно выпрямившись, он посмотрел на Кима нечеловеческим взглядом. Там, где был нос, теперь зияла дымящаяся дыра, из которой текла густая, смоляная жидкость. Джордж сделал шаг вперед. Ким выстрелил снова. Пуля попала в плечо. Тот закричал и поднял раненую руку. В тот же миг Ким Юна ударил невидимый таран. Его отбросило назад с такой силой, что он спиной проломил ветхую стену и рухнул в соседнюю комнату, погребенный под обвалом книг и штукатурки. Мир на миг утонул в боли и звоне в ушах. Нащупав револьвер, Ким коснулся затылка. Пальцы стали липкими от крови. Электрические лампы замигали, выхватывая из темноты приближающуюся фигуру. Джордж шел к нему, оставляя на полу следы из черной крови. На его щеке, как омерзительная брошь, присох кусочек оторванного носа. — Вы убили его! — рыдал и ревел он одновременно. — Вы погубили моего брата Невидимая сила, подобная удару тарана, снова оторвала Ким Юна от пола и швырнула через всю комнату. Он рухнул на кофейный столик, который разлетелся под ним с сухим треском. Зрение утонуло в красной пелене, а слух — в высоком, бесформенном свисте, поглотившем все звуки. Сквозь этот вой он едва разбирал слова Джорджа. Он вскинул револьвер, и его тело сделало это на чистом инстинкте. Выстрел. Пуля попала в ногу. Джордж взвыл и рухнул на колени, впиваясь в Кима взглядом, в котором не было ничего человеческого. — Ты убил его, — выдавил из себя Ким. — Ты убил их всех. Всех! — Не-е-е-т… — протянул Джордж, и его лицо исказилось. Он засмеялся. Он хохотал долго, забыв о боли, о пуле в ноге, обо всем. Хватал себя за волосы, размазывал по лицу собственную кровь. Вспышки от оголенных проводов на секунду выхватывали из мрака его обезображенное, дикое лицо и застывшую на нем ужасающую улыбку. Ким медленно поднялся, шатаясь. Он снова выставил перед собой пустой револьвер. Но Джордж лишь понимающе кивнул. Он знал, что у того не осталось патронов. — Эрван спас меня… там… на озере, — бормотал он, словно в лихорадке. — Я видел Ее. Женщину. Мою мать. Эрван пришел, чтобы убить ее. Но он пожалел меня. Он был рядом. Я чувствовал тепло его пальцев… слышал, как бьется его сердце… — Это была сказка, которую ты рассказал сам себе, Джордж, — прохрипел Ким. — А я лишь подыграл, чтобы понять, насколько глубока твоя ложь. Мне жаль тебя. Но я не позволю этому случиться. — Случиться чему? — Татьяна. Ты похитил ее. Ты инсценировал все это, привел туда призраков. Я должен был понять раньше… Но ты все еще можешь это остановить. Тот парень, которым ты был… он еще там. — Его больше нет, — из уст Джорджа прозвучал голос. Гладкий, как шелк, и холодный, как могильный камень. Женский. — Вы проиграли. Тело Джорджа растворилось в рое черных частиц. Они сгустились, закружились, превращаясь в ревущий вихрь, который с жадностью втянул в себя весь мусор с пола. Вихрь ударил в стену, и та взорвалась дождем из кирпича и штукатурки. В образовавшемся проломе Ким Юн увидел, как вихрь пронесся по улице, подбрасывая автомобили, как детские игрушки. Он сбрил фасад с соседнего здания, швырнул двух несчастных прохожих на острия флагштока, где они и остались висеть, словно гротескные украшения. Одна из машин взорвалась, озарив ночную улицу оранжевым пламенем. — Господи… — прошептал Ким. На крыше напротив, на самом краю, он увидел обнаженную фигуру Джорджа, спокойно наблюдающего за сотворенным им хаосом. Ким выругался. Слева от него висели обрывки пожарной лестницы. Сил почти не было, но времени — еще меньше. Он прыгнул, вцепившись в ледяные перила. Мокрый от снега металл обжег ладони. Он услышал вой. Обернувшись, Ким увидел, как вихрь несется прямо на него, подняв в воздух еще один автомобиль. С криком ужаса он разжал пальцы. Тело камнем полетело вниз. Он рухнул на брусчатку за мгновение до того, как машина проломила стену дома прямо над ним. Лестница с грохотом оторвалась и рухнула рядом, едва не раздавив его. Вихрь слепо и без конца метался по улице. Ким поднялся, шатаясь. Первым делом проверил карман — револьвер был на месте. За свою жизнь он переживал меньше, чем за него. Взгляд упал на разбитую витрину. Его люди висели на ней, как сломанные куклы, заливая тротуар кровью. Удрученно вздохнув, он побежал. Вихрь следовал за ним, врезаясь в дома, вызывая новые взрывы. Улица, лишенная освещения, горела. Из домов с криками выбегали люди. Ким боялся, что потеряет сознание прежде, чем найдет укрытие. Каждый вдох отдавался ножом в легких, а затылок горел от боли. Он не знал, насколько сильно ранен. Но об этом он подумает позже. Если будет «позже». Сейчас нужно было просто бежать. Он выхватил взглядом открытую дверь брошенного автомобиля. В другой жизни он бы никогда не посягнул на чужую собственность. Но сейчас выбор был прост: либо он сядет за руль, либо его раздавит этим же автомобилем. К счастью, ключ торчал в замке зажигания. Лобовое стекло было выбито, и уцелевшие осколки по краям окрасились в багровый цвет. На заднем сиденье, откинув голову, лежала мертвая женщина с проломленным черепом. Ким Юн нервно сглотнул, повернул ключ. Ford взревел, протестуя каждой гайкой, и рванулся с места. Вихрь учуял его. С воем голодного волка он понесся следом. Автомобиль был по-детски непослушен; на заснеженной дороге, заваленной брошенными машинами, его заносило на каждом повороте. Ким Юн провел рукой по лицу, его бросало то в ледяной озноб, то в лихорадочный жар. «Идиот, ты можешь умереть еще до того, как эта тварь тебя настигнет», — кричал внутренний голос. Сверху обрушился огненный дождь. Вихрь снес верхний этаж новостройки, и на машину посыпался шквал кирпича, обломков мебели и горящих балок. Ким Юн вскрикнул, едва не потеряв управление, но в последнюю секунду выровнял автомобиль и продолжил свой смертельный путь. Внезапно ожило радио. Салон заполнил шипящий белый шум, и из этого статического хаоса прорезался дребезжащий, как разбитое стекло, старушечий голос: — Ты умрешь, Ким Юн. Смерть уже дышит тебе в затылок! Все лжецы достойны мук! Лжец! ЛЖЕЦ! ЛЖЕЦ! Крик впился в мозг. И тогда он увидел его. Зияющую пасть входа в метрополитен. Другого пути не было. Не раздумывая, он направил машину прямо в этот провал. Ford совершил свой последний прыжок, с грохотом рвущегося металла полетел по ступеням и врезался в стену где-то внизу. Наверху вихрь на мгновение потерял его из виду. Это был шанс. Выбравшись из искореженного автомобиля, Ким спустился по темной лестнице на станцию. Он был уверен — Фантом доберется и сюда. Но не сразу. Электричества не было. Он нащупал в кармане фонарик и включил его. Тонкий луч выхватил из мрака выложенное плиткой название на стене. ALDWYCH. Ким замер, чувствуя, как по спине пробегает ледяной холодок, не имеющий отношения к декабрьской стуже. Невозможно. Он въехал в метро в районе Уайтчепел. Это Ист-Энд. Линия District. А Элдвич — это самый центр, тупиковый отросток линии Piccadilly. Между ними добрых три мили городских улиц и ни одного прямого тоннеля. На станции царила мертвая тишина. Он отчаялся дождаться поезда, когда из черноты туннеля бесшумно выплыли огни. Поезд прибыл меньше чем через минуту. Он не грохотал, а скользил, разгоняя застоявшийся воздух. Вагоны были темными. Все, кроме одного. В его окне горел тусклый свет. И там, в этом островке света, сидел одинокий пассажир. Повинуясь необъяснимому порыву, Ким Юн направился именно к этому вагону. Едва он шагнул внутрь, как двери за его спиной с шипением закрылись. Поезд тут же тронулся, унося его во мрак. Ким схватился за поручень, чтобы не упасть, и посмотрел на единственную пассажирку. Девушка неподвижно сидела у окна, глядя на проносящуюся мимо тьму. Почувствовав его присутствие, она медленно обернулась. Ким Юн замер. Его легкие забыли, как дышать. На него смотрела Татьяна Хапперт. В ее глазах промелькнуло узнавание, и губы растянулись в умиротворенной, счастливой улыбке. Она машинально поправила слегка растрепанные рыжие волосы. — Кажется, — сказала она своим тихим, мелодичным голосом, — я пропустила свою станцию.